Грех

Тёмное, узкое пространство исповедальни пахло старым деревом, воском и тишиной, нарушаемой лишь сдержанным дыханием за резной решёткой. Скупой луч света, пробивавшийся из-под тяжёлой занавеси у окна, выхватывал из мрака сутану и сложенные на коленях белые, ухоженные руки священника. Отец Ли слушал, не перебивая. Его профиль в полумраке казался высеченным из камня — строгим и непроницаемым. Но в глубине тёмных глаз, невидимых для кающегося, пламя свечи отразилось двойным холодным огоньком. Голос за перегородкой дрожал, спотыкался на порочных подробностях. Минхо уловил в нём не только стыд, но и странную, едва уловимую ноту гордости. Казалось по ту сторону сидит актёр, который играет какую-то роль. То, в каких подробностях всё рассказывал кающийся – можно было позавидовать даже писателям. Вязкая слюна была проглочена с трудом. Когда Джисон закончил, в деревянной кабинке повисла густая тишина, которую не нарушали даже приглушённые звуки извне. Она была полна ожидания. — Грех содомский, — наконец произнёс Минхо, и его тихий и бархатный голос прозвучал прямо в ухо Джисону, будто Святой Отец наклонился совсем близко к решётке. Его дыхание чуть сбилось. — Грех, оскверняющий не только тело, но и душу. Ты пришёл с покаянием, дитя моё. Но истинное раскаяние должно быть... осязаемым. Должно пройти через унижение плоти, дабы дух очистился. Раздался лёгкий скрип петли, и дверца в стене, разделявшая кающегося и исповедника, бесшумно отворилась изнутри. Теперь их разделяли лишь несколько дюймов тёмного пространства и резная деревянная преграда. Минхо не двигался, оставаясь невидимым в своей части будки, но его следующая фраза прозвучала уже без священнической интонации, а низко и властно. — Покажи, насколько ты смиренен. Покажи своё рвение к искуплению. На колени, Джисон. Его рука, бледная в полумраке, появилась в открытом проёме. Длинные пальцы мягко, но неумолимо указали на деревянный пол у своих ног. В воздухе, пропитанном запахом святости, повис электрический заряд. Взгляд Минхо, наконец различимый в щели, пристально и без тени сомнения впился в молодого человека, ожидая первого движения, первого шага к падению, которое он сам же и предписал. Джисон замер, не в силах пошевелиться. Звук голоса и увиденное не укладывались в его сознании, будто реальность дала трещину. Сначала он решил, что это галлюцинация. Медленно, почти против воли, он поднял глаза, ожидая, что видение рассыплется. Но оно не исчезало. Напротив, оно становилось лишь яснее, ослепительнее. Его взгляд, наконец, смог сфокусироваться на фигуре Святого Отца, и дыхание перехватило. Тот сиял нездешним, кротким светом, который, казалось, не освещал, а омывал всё вокруг, смывая грязь и скверну. Охваченный благоговейным ужасом и восторгом, Джисон не мыслил, а лишь повиновался порыву, исходившему из самых глубин его души. Колени сами подкосились, мягко и безропотно опустив его на холодный пол. Он не чувствовал унижения в этой позе — лишь смирение. Он припал к земле, как преданный пёс к стопам единственного хозяина, дарящего ему жизнь. И даже это, казалось бы, предельное унижение не пробудило в нём и тени стыда. Стыд был слишком мелким, слишком человеческим чувством для того, что с ним происходило внутри. Он был испорчен до самого нутра, и лишь такое абсолютное, божественное явление могло хоть как-то до него дотянуться. — Я сделаю всё… — прошептал Джисон, слова лились сами, подобно покаянной молитве. — Всё, что прикажете, Святой Отец. Дайте мне только шанс… позвольте искупиться… боже… Он не осмеливался поднять голову, но в каждом его содрогании, в каждом прерывистом вздохе читалась одна лишь мысль: готовность на любое испытание. Рука Минхо не дрогнула в воздухе. Она ждала. Его взгляд скользнул по опустившейся фигуре, по лицу, обращённому к нему снизу вверх. В глазах Джисона он увидел не благоговейный ужас, а восхищение, тёмный восторг. Это было даже лучше, чем раскаяние. Гораздо интереснее. Пальцы мягко коснулись линии челюсти Джисона, провели по щеке, будто проверяя материал, оценивая его податливость. Прикосновение было прохладным и властным, в нем читалась сила. Брюнет машинально дёрнулся ближе. — Воля Господа проявляется странными путями, — тихо произнёс Минхо, — искупление требует полного самоотречения. Забудь о своей гордыне. Забудь о стыде. Ты — лишь инструмент в руках того, кто указывает тебе путь к свету. Его другая рука поднялась и легла на затылок Джисона, не давя пока, лишь обозначая присутствие, полное скрытой силы. Минхо слегка откинулся на деревянную спинку, и тень скользнула по его лицу, оставив в свете только жёсткую линию сжатых губ и требовательный взгляд. Он не торопился. Он наслаждался этим моментом власти, растягивая его, наблюдая за каждой реакцией, каждым вздохом человека у своих ног. Тишина исповедальни наполнилась густым, почти осязаемым напряжением, в котором смешались запах ладана и предвкушение греха. Джисон не просто приблизился. Он подобрался, движение было мучительно медленным. Он придвинулся так близко, что его плечо коснулось ноги Минхо. От этого прикосновения по телу Хана пробежал неприятный холодок. Голос Джисона, когда он заговорил, был приглушённым, сиплым от подобранных к горлу эмоций. В нём не было прежней напускной уверенности, лишь навязчивая неуверенность слуги, жаждущего указаний. — Что… — он сделал паузу. — Что мне нужно сделать? — Смотри на меня, — приказал Минхо, и его голос потерял последние нотки священнической отстранённости, став низким и тёмным, как само пространство исповедальни. — Смотри на своё искупление. Ты должен видеть его воочию. Его рука на затылке слегка усилила давление, направляя, но не принуждая с силой. Другая рука опустилась, и пальцы провели по собственным губам Минхо в задумчивом жесте, прежде чем опуститься ниже, к поясу сутаны. Не сводя с Джисона тяжёлого, пронизывающего взгляда, он медленно, намеренно медленно, провёл кончиками пальцев вдоль ткани на своём бедре, указывая путь, не произнося вслух очевидного. — Смирение принимает разные формы. Очищение — тоже, — он едва заметно наклонился вперёд, и его дыхание, тёплое и ровное, коснулось лица Джисона. — Начни с уст. Они должны служить. Должны очищать. Это будет твоей первой молитвой в этом новом для тебя… смирении. Не в силах больше оставаться в покорной позе, Джисон приподнялся. Движение было плавным, но внутренне напряжённым. Он не просто приблизился — он потянулся всем телом, преодолевая разделяющую их дистанцию, которая вдруг показалась ему непереносимой пропастью. Его собственная тень накрыла черты лица священника. Он замолк, замер на мгновение, чувствуя на своих губах тепло чужого дыхания. Потом нашел губы другого. Первое прикосновение было не поцелуем, а лишь дыханием, едва уловимым, робким касанием. Сухие, чуть потрескавшиеся губы Джисона коснулись, скользнули, словно проверяя реальность происходящего и боясь спугнуть этот миг. Чужие губы были холодными и неподвижными под этим робким, почти воздушным прикосновением. Минхо не отшатнулся, не одёрнул руку. Он лишь наблюдал, словно учёный, изучающий подопытного. В его карих глазах не было ни отвращения, ни одобрения — только ледяная глубина. Дыхание его оставалось ровным, вопиюще спокойным на фоне наэлектризованной атмосферы. — Это всё? — спросил он, и в его тихом голосе прозвучала лёгкая, язвительная насмешка. — Твоё рвение к искуплению столь же мимолётно, как и твоя верность добродетеля? Его свободная рука снова поднялась и на этот раз нежно, почти по-отечески, отодвинула прядь волос со лба Джисона. Жест был поразительно мягким, контрастирующим с холодом в его глазах и интонации. — Не будь робок там, где требуется решимость. Ты хотел показать, на что способен. Так покажи. Мне не нужны робкие намёки. Мне нужна… убеждённость. Твои губы знают, что делать. Они уже согрешили ложью и похотью. Пусть теперь послужат истинному очищению. Делай то, для чего пришёл. Его взгляд стал ещё тяжелее, пригвождающим. Он ждал, не двигаясь, всей своей неподвижной, властной фигурой бросая безмолвный вызов, подталкивая к следующему шагу вниз по этой тёмной лестнице, которую сам же и начал строить. Медленно, преодолевая невидимое сопротивление, Джисон поднял глаза. Его взгляд, полный трепета и мучительной нерешительности, скользнул вверх по тёмному облачению, задержался на скрещенных руках, и, наконец, достиг лица священника. Всё его тело слегка дрожало мелкой, непрекращающейся дрожью — не от холода, а от колоссального внутреннего напряжения. Он возбуждён. Возбуждён от действий, от взгляда, от ситуации, в которой оказался. Но вот, в тишине, прозвучало не слово, а легчайший кивок. С тихим, сдавленным звуком, похожим на стон, Джисон устремился вперёд. Его губы, дрожащие и горячие, прижались к губам священника. Они были всё также прохладными и неожиданно мягкими. Чтобы не упасть, он вцепился пальцами в грубую ткань рубахи, чувствуя под подушечками пальцев тепло тела и биение сердца. Хватка была такой сильной, что суставы побелели. Ощутив ответ — Джисон потерял остатки осторожности. Его движения стали увереннее, настойчивее. Он уже не просто касался — он требовал, искал спасения или осуждения в этой связи. Наконец, с огромным усилием, словно отрывая от себя часть плоти, он отстранился. Воздух, холодный после их общего жара, обжег его губы. Глаза его были затуманены, а голос хриплым, сорванным от переполнявших его чувств. — Святой… Святой Отец… — прошептал Хан, и слова были влажными, горячими. — Я хочу покаяться. Во всех... Во всех грехах, что есть во мне. Он снова посмотрел в те глубокие карие глаза. Приблизившись, он увидел в них новые оттенки — золотистые искры вокруг зрачка, спокойный, почти хищный взгляд, напоминающий взгляд большого кота, наблюдающего за трепыханием добычи. Этот взгляд одновременно пугал и притягивал. — Позвольте… — Джисон выдохнул, и его пальцы ещё сильнее сжали ткань рубахи. — Позвольте сделать всё, что требуется. Всё, что нужно для очищения. Прикажите. В его тоне была не только покорность, но и странная, исступленная жажда. Он просил не просто обряда, а о том, чтобы его сломали и собрали заново руками этого человека, чей вкус ещё оставался у него на губах. Дыхание священника всё же изменилось — стало чуть глубже, чуть слышнее в тишине исповедальни. При настойчивых поцелуях веки Минхо на мгновение опустились, скрывая тот ледяной огонь в глубине. Когда Джисон отстранился, Минхо смотрел на него несколько секунд, его лицо было застывшей маской, но в уголках губ играла едва уловимая, кривая тень улыбки. — Хорошо, — выдохнул он, и это слово прозвучало как благословение и приговор одновременно. — Ты жаждешь очищения. Я дам тебе его. Всё, что требуется… Его рука с затылка Джисона медленно опустилась, скользнула по щеке, снова коснулась линии челюсти. Затем он откинулся чуть дальше, и его свободная рука потянулась к пряжке пояса своей сутаны. Металл тихо щёлкнул в гробовой тишине. — Сейчас ты перестанешь быть грешником, ищущим прощения. Ты станешь слугой. Инструментом высшей воли, — голос Минхо стал густым, почти гипнотическим. — И начнётся это… с акта глубочайшего смирения. Преврати свой грех в поклонение. Покажи, на что способны твои… кающиеся уста. Он не торопился, позволяя каждому своему движению, каждому слову висеть в воздухе, проникать в сознание, разжигать и унижать одновременно. Его взгляд не отпускал Джисона, выжидая, оценивая, пожирая его замешательство и зарождающуюся, тёмную готовность. Хан тихо выдохнул, и этот выдох, дрожащий и прерывистый, прозвучал как приглушенный стон. Он увидел, как движется священник, и это зрелище лишило его остатков воли. Джисон двинулся ближе, его руки поднялись и легли на широкие бёдра под чёрной тканью. Он ощутил под ладонями плотную мускулатуру, скрытую сутаной, и лишь после этого, словно получив молчаливое позволение, склонился ниже. Сначала его лицо оказалось у живота. Горячее, неровное дыхание Хана опалило тонкую материю, выдав его внутренний трепет. Затем, замирая на мгновение, он прижался щекой к явной, плотной выпуклости в ткани штанов, снова издав тот же тихий, сдавленный вздох. Пальцы — проворные, нахальные, знающие свои греховные силы — нашли пряжку, расстегнули её окончательно, освободили доступ. Они обнажили твёрдый и напряжённый член. И тогда Джисон, не в силах более ждать, наклонился и коснулся влажным языком его головки, слизнув выступившую каплю смазки. На его языке растекся слегка солоноватый, интимный вкус, от которого у него помутнело в глазах. Тело Минхо оставалось почти недвижимым, лишь мускулы на животе слегка напряглись под прикосновением дыхания. Но когда влажный язык коснулся кожи, по его телу прошла чуть заметная судорога. Его пальцы, лежавшие на собственных бёдрах, непроизвольно сжались, смяв ткань сутаны. Он не издал ни звука, лишь его грудь поднялась в глубоком вдохе. Взгляд, прикованный к тёмной макушке Джисона, затуманился, потеряв на мгновение ледяную ясность, в нём вспыхнуло что-то не святое. Он позволил этому моменту длиться, позволил солоноватому вкусу на языке грешника стать первой каплей в море его собственного падения, тщательно замаскированного под власть. Затем его рука опустилась. Он нежно, почти благословляя, положил ладонь на затылок Джисона, не надавливая, но ощущая под пальцами каждый вздох, каждый трепет. — Вот так, — прошептал он, и голос его сорвался на хриплый шёпот, совершенно чуждый прежней холодности. — Это и есть начало твоего истинного покаяния. Продолжай. Джисон приподнял голову, и его взгляд упал на лицо священника. Глаза его были широко открыты, сияя неестественной влажной поволокой — в них причудливо смешивалась детская, почти наивная беззащитность и бездонная похоть. Этот взгляд словно просил прощения за всё, что будет сделано и одновременно просил большего. Его пальцы, уже успевшие изучить форму, плотно обхватили основание члена. Кожа под его ладонью была горячей и упругой. Он медленно двинул крайнюю плоть вниз, обнажая чувствительную, насыщенно-красную головку, и без колебаний тут же обхватил её губами. Тепло и солоноватый вкус мгновенно заполнили его сознание. Он щедро смазал кожу слюной, делая каждое следующее скольжение губами и языком влажным. Движения его стали нарочито медленными. Он постепенно, с едва заметной дрожью в ногах, начал насаживаться на эту горячую плоть, помогая себе рукой, чтобы направлять её глубже и под правильным углом. Вся его концентрация была направлена на то, чтобы доставить максимум ощущений, превратив каждый миллиметр продвижения в отдельное наслаждение. Но и сам он не оставался в стороне от бушевавших чувств. Его собственное возбуждение, тщетно стиснутое в узких джинсах, отзывалось на каждое движение тупой, сладкой болью, настойчиво упираясь в грубую ткань. Это болезненное давление лишь подстёгивало его, сливая физический дискомфорт с волнами удовольствия в один греховный клубок. Контроль священника начал трещать по швам. Когда горячая, влажная плоть полностью приняла его, низкий, сдавленный стон вырвался из груди Минхо. Он тут же подавил его, сжав зубы, но дыхание стало неровным и прерывистым. Его рука на затылке Джисона сжалась, пальцы впились в волосы, не столько направляя, сколько ища опору в этом головокружительном падении. Глаза его закатились на мгновение, веки сомкнулись, когда он позволил волне ощущений накрыть его с головой. Он чувствовал каждое движение языка, каждый глоток, каждый вибрирующий от удовольствия вздох у своих ног. — Твои уста... — хрипло начал он, голос сорвавшийся до шёпота. — Они созданы... для этого служения. Он не смог удержаться и слегка двинул бёдрами навстречу, толчок, выдавший его собственную потребность. Каменная маска спала, обнажив лицо, искажённое борьбой между священным обетом и плотским огнём, который разжигал он сам же. Отец Ли смотрел на Джисона сверху, и в его карих глазах теперь бушевала буря – властная, требовательная и абсолютно лишённая всякой святости. Казалось, расширенные зрачки слились в единый чёрный цвет глаз, словно глаза дьявола. Джисон, воодушевлённый таким немым поощрением в виде томных стонов, доносящимися сверху, — совсем потерял голову. Ритм его движений изменился, стал резче. Он убрал руку, стал насаживаться на член всё глубже и глубже, с каждым разом сильнее. Он задирал голову так высоко, что его нос каждый раз утыкался в лобок, впитывая мускусный запах кожи и возбуждения. Его щёки, уже горящие от напряжения, втянулись внутрь, создавая упругий вакуум, от которого по спине священника пробежала новая волна мурашек. Пальцы Джисона впились в крепкие бёдра, удерживая равновесие. Слюни, которых было уже с избытком, текли по его подбородку и щекам. Они делали каждое трение, каждое скольжение по коже почти неприличным, откровенно мокрым звуком, хлюпающим и чавкающим в такт его движениям. Блестящиеи липкие дорожки оставались на его лице, на коже священника. Это было так пошло. Так откровенно мокро. И в этой грязной, лишённой всякой святости картине было что-то своё, извращённо красивое — красота полного греха. Контроль рухнул. Глухой рык вырвался из горла Минхо, когда вакуум и глубина захлестнули его. Его руки, обе теперь, вцепились в волосы Джисона, не направляя, а владея, требуя, диктуя быстрый ритм. Спина выгнулась, прижимаясь к деревянной стене исповедальни с таким сильным толчком, что тень от его фигуры заколебалась на противоположной стене, как демон, вырывающийся на свободу. — Да... вот так... именно так и нужно... каяться... — слова рвались хриплыми, прерывистыми обрывками, больше не неся в себе ни тени святости, только грубую потребность. Его взгляд, мутный от наслаждения, скользил по запрокинутому лицу Джисона, по блестящим от слюны щекам, по полуприкрытым глазам. Он видел в этом отражение собственное падения, и это зрелище подливало масла в огонь. Каждая клетка его тела, годами приученная к строгости и воздержанию, теперь взбунтовалась, требовала большего, глубже, до конца. Исповедальня превратилась в клетку, где был заперт не грешник, а сам пастырь, и ключ от этой клетки был теперь во рту у того, кто пришёл за отпущением. Дыхание Минхо стало громким, свистящим. Джисону стало невыносимо дышать. Его нос, с силой прижатый к лобку, захлебывался в смеси собственной слюны, чужих запахов и влажного тепла, поднимающегося от кожи. Он попытался было отстраниться, но пальцы, впившиеся в волосы, уже не только направляли его, но и удерживали в этой тесной близости. Слабо, почти безнадежно, он попытался сопротивляться хватке, напрягая шею. Наконец, с усилием, ему удалось оторваться. Раздался громкий, непристойно влажный чмок, когда его губы покинули чувствительную плоть. Он выдохнул, выпуская из себя горячий, спёртый воздух, и тут же с шумом втянул новую порцию, тяжело и прерывисто дыша. Его рот был опухшим, воспалённым от трения, а подбородок и щёки блестели, покрытые слоем липкой слюны и смазки. Чужой взгляд, затуманенный и лихорадочный, тут же устремился на священника, ища в его чертах реакции, одобрения, осуждения — да чего угодно. Не отводя глаз, он грубо вытер тыльной стороной ладони мокрый рот, смазывая влагу еще больше по коже. Резкое лишение контакта заставило Минхо вздрогнуть, как от удара. Его глаза, мутные от наслаждения, мгновенно прояснились, наполняясь яростью и оскорблённой властью. Вид Джисона, тяжело дышащего, с блестящим от слюны ртом, с лёгкой усмешкой, стал последней каплей. С молниеносной реакцией он рванул вперёд. Его руки впились в плечи Джисона, и он с силой прижал его спиной к стене исповедальни. Дерево глухо застонало. Минхо оказался на коленях перед ним. Это была поза хищника, готового загрызть добычу. — Ты думаешь, это игра? — прошипел он, его лицо теперь было в дюйме от лица Джисона. Дыхание Минхо, горячее и прерывистое, опалило чужие губы. — Ты думаешь, ты можешь просто… наслаждаться? Нет. Одна его рука резко опустилась, грубо вцепилась в его подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза, в которые вернулся весь ледяной огонь, но теперь он пылал яростью. — Скажи это, — потребовал Минхо, и его голос был низким, звенящим от напряжения, почти безумным. — Скажи ту фразу, которую принёс сюда. Скажи, глядя на меня. Глядя на то, во что ты меня превращаешь. Сейчас. Джисон закусил нижнюю губу до боли, пытаясь сдержать дикий оскал, который рвался наружу. В углах его рта всё ещё дрожали влажные отблески. Он медленно, словно под тяжестью ещё более греховного намерения, склонился чуть ниже. Его поза была одновременно покорной и вызывающей. Взгляд его, неподвижный и горящий, не отрывался от лица священника, выискивая в нём малейшую трещину. Его голос, когда он наконец заговорил, был низким, хриплым от напряжения и перехваченного дыхания. — Да, Святой Отец… — прошептал он, и каждое слово было влажным, горячим выдохом. — Каюсь… Грешил… Грешил много и по-разному… Он сделал паузу, чтобы провести языком по своим распухшим губам, будто смакуя остаточный вкус. А затем его тон изменился. — Но, блять… — вырвалось у него сдавленно, с каким-то исступлённым, порочным восторгом. — С каким же… с каким удовольствием я это делал. Фраза повисла в воздухе. Как отвратительное, сладостное признание того, что даже здесь, на этом гибельном дне, в акте самоуничижения перед святыней, он черпал самую грязную радость. Ярость в глазах Минхо вспыхнула ослепительным белым светом. Эти слова, произнесённые с таким вызовом, с такой похабной усмешкой, разорвали последние нити его самообладания. — Вот так? — его голос прозвучал дико и отчуждённо. — С удовольствием? В следующее мгновение Минхо двинулся. Его движения были резкими. Он грубо развернул Джисона, прижав его лицом к холодной, шершавой деревянной стене исповедальни. Запах старого дерева и воска ударил в ноздри. — Тогда получай своё удовольствие до конца, — прошипел он у самого уха, и его руки потянулись вниз, к поясу джинс Джисона. Металлическая застёжка звякнула, молния расстегнулась с резким звуком. Он не тратил времени на нежности, его пальцы были холодны и неуклюжи от адреналина. — Получай своё очищение. Получай его так, как заслужил. Со стенами, которые слышали тысячи покаяний. Со мной, кто должен был тебя вести к свету. Он прижался к нему всем телом, его собственная возбуждённость, грубая и требовательная, упиралась в обнажённую кожу. Он не искал подготовки, не заботился о комфорте — только о стремительном поглощении, о стирании той наглой улыбки болью и унижением, которое сам же и спровоцировал. Дыхание его было хриплым, горячим против шеи Джисона, а рука, обхватившая его за горло, не давила, но лежала там, как петля, готовая натянуться в любой момент, напоминая о том, кто теперь полностью владеет ситуацией в этой проклятой, тёмной кабинке. И казалось, Джисон отдавал себе отчёт в том, на что он шел. Это не было слепым порывом. В его действиях сквозила пугающая осознанность — будто он заранее, в самых порочных своих фантазиях, продумал каждый шаг, каждый стон, каждую секунду этого падения. Он подготовился — не только физически, но и внутренне, настроив себя на то, чтобы принять этот «грех» в себя не просто покорно, а жадно, с раскрытием всех своих глубин. Он был готов не вытерпеть, а получить от этого максимум, выжать каплю за каплей даже из боли и унижения. Когда его горло сдавила чужая сила, он не замер в ужасе. Напротив, его тело встрепенулось. Боль пронзила его, но где-то в самой её сердцевине вспыхнуло пламя такого извращённого, такого жгучего наслаждения, что у него помутнело в глазах. Он лишь глубже впустил её внутрь, закатив глаза под сомкнутыми веками, и выдохнул долгим, сдавленным, дрожащим стоном. В этом звуке было больше блаженства, чем мучения. — Ах, Святой Отец… — прохрипел он, голос его был сорван, искажён давлением и наслаждением. Он снова закусил нижнюю губу, чувствуя на языке привкус крови и железа. — Пожалуйста… Накажите меня. Накажите за все мои грехи. Я… я это заслужил. Но в этой мольбе, не было и тени раскаяния. Была лишь ненасытная, хищная жажда — чтобы это продолжалось, чтобы боль и удовольствие стали ещё острее, чтобы наказание стало лишь ещё одной, самой пикантной формой соучастия в его пороке. Он выпрашивал свою кару как высшую милость, и в этом заключалась последняя, самая страшная степень его испорченности. Резкое вторжение заставило его тело вздрогнуть, но ожидаемого крика не последовало — лишь глубокий, сдавленный выдох, больше похожий на стон удовлетворения. Это отсутствие сопротивления, эта готовность были подобна маслу, вылитого в пылающее пламя его гнева. — Молчи, — прошипел Минхо, его губы почти касались уха Джисона. Движения его были резкими, порывистыми.— Ты не заслуживаешь даже слов. Ты заслуживаешь только этого. Он замедлил темп, сделал его мучительно глубоким, чувствуя под пальцами каждый мускул, каждую дрожь чужого тела. Его собственная ярость медленно, неумолимо начала переплавляться во что-то иное. Он видел, как пальцы Джисона впиваются в деревянную стену, и это зрелище питало его. — Смотри, — его голос стал низким, почти спокойным, но от этого ещё более зловещим. — Смотри на крест на стене. Смотри на него, пока я наполняю тебя тем, от чего ты пришёл очиститься. Запомни этот момент. Он одной рукой всё так же держал его за горло, а другой обхватил его за талию, прижимая к себе так плотно, что, казалось, хочет поглотить полностью в этой тесной, грешной тьме. Его дыхание срывалось на хрип, но злости в нем не было – появилось наслаждение и отдача своим ощущениям. Очередной звук, сорвавшийся с губ Джисона, уже и стоном-то назвать было сложно. Это был всхлип, разорванный посередине влажным хрипом, будто его душили, и он только этого и ждал. Его тело, полностью отдавшееся волне нахлынувших ощущений, уже не просто принимало, а требовало. Он начал сам двигать бёдрами, короткими и жадными толчками. Каждый раз, когда чувствительная головка скользила внутри и попадала ровно по той самой сокровенной точке, всё его тело сжималось в спазме сладострастия. От этого внутреннего удара удовольствия его собственный член болезненно дёргался, и по его воспалённому кончику тут же растекалась новая, горячая капля смазки, капая на пол. Это было унизительно — его тело плакало от наслаждения, которое он получал, будучи использованным. — Ах, Святой Отец… — его голос звучал как надтреснутый шёпот, прерываемый всхлипами. Он прикрыл глаза, не в силах выдержать и без того размытый образ святого лика над собой. — Ещё… умоляю… Это «умоляю» уже не было просьбой о прощении. Это была мольба раба, молящего о продолжении своей каторги. Он просил, чтобы его сломали окончательно, чтобы это погружение в грех достигло самой глубины, где уже не будет различий между болью и экстазом, между молитвой и похабным стоном. И это «умоляю» прозвучало как последний щелчок в замке. Всё — его позор, его власть, его гнев — рухнуло под тяжестью этого одного слова, полного не раскаяния, а ненасытной жажды. — Заткнись! — его голос был наполнен отчаянием и яростью от того, что его наказание превратилось в награду. Его рука слетела с горла Джисона и впилась ему в волосы, дёрнув голову назад, обнажая шею. Он прижался лицом к обнажённому плечу, с которого съехала футболка, его зубы сомкнулись на коже не в поцелуе, а в укусе, оставляющем синяк и отметину. Его движения стали не просто грубыми, а хаотичными, как будто он пытался физически изгнать из себя ту демоническую энергию, которую сам же и выпустил. Каждое слово Джисона, каждый его встречный толчок бёдрами лишали Минхо последних остатков священной маски. Он уже не видел креста на стене. Он слышал только хлюпающие звуки и прерывистые всхлипы. И эти звуки тянули его вниз, в пропасть, из которой не было возврата. Его собственное дыхание превратилось в серию коротких, хриплых стонов, смешиваясь со стонами грешника в один звук. — Ещё… ещё… — голос Джисона превратился в хриплый и прерывистый шёпот, вырывающийся с каждым толчком. — Ах, блять… ещё, Святой Отец… Джисон чувствовал, как его тело, напряжённое до дрожи, приближается к кульминации. Каждое движение, каждое точное попадание в ту самую чувствительную точку внутри отзывалось горячей волной, подкатывающей от самого копчика и растекающейся по всему телу, заставляя мурашки бежать по коже. Оно было уже близко. Его пальцы, ища хоть какую-то опору в этом уплывающем мире, впились в деревянную поверхность рядом. Ногти с сухим скрежетом царапали лак, оставляя на нём тонкие, белесые полосы. Воздух наполнился звуковым вихрем: его собственные томные, захлебывающиеся стоны смешивались с влажными шлепками, с прерывистыми выдохами. Он уже не просто принимал, а активно, с жадностью двигал бёдрами сам, ускоряя ритм, пытаясь как можно глубже погрузиться навстречу. Вся его воля, все его помыслы сузились до одной цели — добиться этого оргазма, даже если он похоронит его под собой. Каждое нервное окончание в нём кричало, требуя завершения, а в ушах стоял оглушительный звон, в котором пульсировало лишь одно слово: «Ещё…» Рука Минхо, срываясь с бедра Джисона, обхватила его за горло снова, чтобы чувствовать вибрацию тех самых похабных стонов под своей ладонью. — Заткнись, заткнись, заткнись! — он шипел, но его голос был полон не гнева, а какого-то исступлённого отчаяния, слитого с нарастающей, неконтролируемой волной в его собственной пояснице. Его движения превратились в беспорядочные и глубокие толчки, каждый из которых был попыткой заглушить собственный стыд ещё большей физической интенсивностью. Кульминация нахлынула стремительно и неотвратимо, сметая последние преграды. Джисон резко откинул голову назад, его затылок с глухим стуком прижался к твёрдому плечу священника. В ушах отчётливо звенело его собственное бешеное сердцебиение и тяжёлое, прерывистое дыхание другого. Всё внутри сжалось, а потом разорвалось. Белая, вязкая жидкость вырвалась из Хана пульсирующими толчками, полоснув вперёд и безжалостно пачкая тёмное, полированное дерево скамьи. Его тело вздрогнуло в судороге, ноги подкосились, задёргавшись в мелкой, неконтролируемой дрожи. Губы, прикушенные до боли, сжались в тонкую полоску, сдерживая новый стон, который рвался из сжатой груди. Чувствуя, как внутри него снова проезжают по тому самому перегруженному комочку нервов, заставляя тело непроизвольно дёргаться, он прохрипел, задыхаясь: — Святой Отец… — прозвучал тихий всхлип, — Кончите в меня… Пожалуйста. Чтобы я запомнил это… это искупление… надолго. Чтобы оно осталось во мне. Умоляю… Его бёдра слабо, но настойчиво дёрнулись навстречу. А потом новое точное движение внутри вырвало у него сдавленный выдох. — Твою ж… Его просьба, эта развратная мольба, стала спусковым крючком. Хриплый стон сорвался с губ Минхо. Его бёдра дёрнулись, двигаясь короткими рывками внутри. Его пальцы впились в бёдра Джисона. Лоб, мокрый от пота, прижался к влажной коже плеча грешника. Долгие секунды он не мог пошевелиться, только тяжело, с присвистом дышал, а его тело било мелкой дрожью, как в лихорадке. Когда спазм прошёл, наступила пугающая тишина, нарушаемая лишь их неровным дыханием. Минхо медленно отстранился. Его руки дрожали, когда он потянул вверх сутану, пытаясь придать себе хоть какой-то вид. Он не смотрел на Джисона. Его взгляд, широко раскрытый и невидящий, уставился куда-то в тень в углу исповедальни. — Вон, — голос священника был беззвучным шёпотом, хриплым и совершенно пустым. — Убирайся. Пока я не... пока я... Он не закончил. Он просто стоял там, прижавшись спиной к стене напротив, его фигура, что ещё несколько минут назад была воплощением власти, теперь казалась сломанной и бесконечно уставшей. Капля пота скатилась по его виску. Грех был совершён. Искупления не последовало. Была только резкая тишина. Джисон на дрожащих ногах встал, прислонившись к прохладной стене, пока последние судороги удовольствия отступали, оставляя после себя приятную пустоту в мышцах. Он тяжело дышал, воздух обжигал горло. Медленно, почти не глядя, он натянул на себя штаны, грубая ткань неприятно коснулась всё ещё чувствительной кожи. Застегнув ширинку, он на мгновение замер. Затем Хан повернулся к священнику. Его лицо, еще минуту назад искажённое гримасой экстаза, теперь было спокойно. На губы легла мягкая, почти благочестивая улыбка. Он опустил глаза, смиренно склонив голову. — Спасибо, Святой Отец, — прошептал Джисон, и голос его звучал тихо. — За помощь в моем… искуплении. Но в тот миг, когда его взгляд снова метнулся вверх, чтобы встретиться с карими глазами, в уголках его губ заплясали едва уловимые тени. Хищная улыбка, почти оскал. Не дожидаясь ответа, не прося большего благословения, он мягко развернулся и направился к выходу. Его шаги были лёгкими, почти бесшумными. Дверь в крошечное, пропахшее грехом и ладаном помещение открылась и закрылась за его спиной с тихим щелчком. Минхо оставался неподвижным, прижатым к стене, как распятие после казни. Медленно, очень медленно он съехал по стене вниз, сутана безобразно смялась вокруг него. Он уронил голову на колени. Дрожь, начавшаяся в кончиках пальцев, охватила всё его тело. В ушах стоял гул, перекрывающий тишину церкви. Он поднял руки. Те самые руки, что только что держали, направляли, наказывали. Они были чистые. Но он видел на них отметины от ногтей на собственных ладонях, куда он впивался, пытаясь удержаться, призрачное ощущение чужих волос между пальцев. Снаружи, в основном зале, зазвонили колокола, возвещая время вечерней молитвы. Минхо вздрогнул, будто от удара. Он поднял лицо. В потухшем, опустошённом взгляде не было ничего — ни веры, ни гнева, ни даже стыда. Только пустота. Колокола звонили, призывая к прощению и миру. Но здесь, в этой тесной деревянной коробке, пахнущей теперь грехом и отчаянием, не оставалось места ни для чего святого...