Никулинский Колледж.

Завтрак в столовой больше не был временем для болтовни и смеха. Воздух был густым от подавленного раздражения и шёпота. Шампур безуспешно пытался развеять настроение очередной байкой про рыбалку, но даже его заразительный смех звучал фальшиво. · Он мне уже третий балл снял, - тихо, почти шёпотом, сказал Сметанников, безнадёжно ковыряя ложкой в банке со сметаной. - Вчера - за вздох. Позавчера - за то, что ручку уронил. Я уже боюсь дышать. Никифоров, обычно злорадный, сейчас мрачно ковырял вилкой в тарелке. -И мне снял.А я молчал, как партизан. Ни одного звука. Бойко резко стукнул кружкой по столу, заставив всех вздрогнуть. -Я этого самодура не выдержу!Кто он такой, чтобы с нами так обращаться?! Именно в этот момент, под аккомпанемент всеобщего недовольства, со своего места поднялся Макарон. Всё его существо, от кончиков длинных белых волос до манеры держаться, источало спокойную, холодную уверенность. Он не спеша подошёл к центральной доске объявлений в столовой, где обычно висели расписания дежурств и реклама репетиторов. Достав из кармана маркер, он вывел на чистом листе два коротких, ёмких слова: ЖАБИН ЛОХ А ниже, с изящным росчерком, подписал: - АНОНИМ. Повесив листок на самое видное место, он так же неспешно вернулся к своему столику, где его уже ждал Федор с одобрительным кивком. В столовой на секунду повисла абсолютная тишина, которую тут же прорвал сдавленный смешок, потом другой, и вот уже вся столовая гудела, как растревоженный улей. Кто-то хихикал, кто-то одобрительно цокал языком, кто-то просто смотрел на листок с немым восторгом. Маленькая искра бунта упала в бочку с порохом всеобщего негодования. Искра разгорелась в пожар моментально. Идея была проста, как пять копеек, и потому - гениальна. К концу дня бумажки с надписью «ЖАБИН ЛОХ» были повсюду. Их не писали от руки - их печатали на принтерах, рисовали маркерами, выводили мелом. Шампур и Сметанников, прикрываясь учебниками, как диверсанты, наклеивали стикеры на спинки стульев в кабинете ОБЗР. Механик с художественным размахом изрисовал обложку старого учебника по сопромату, превратив её в манифест. Горбачев, узнав о тренде из чата, мгновенно нарисовал дерзкий мем с летающей Жалобней, сбрасывающей бомбы в виде этих самых бумажек на силуэт, похожий на Жабина, и запустил его по всем студенческим пабликам. Самая изощрённая операция была проведена «ГоДаМи». Гречко взломал учётную запись принтера в учительской и отправил на печать два десятка листов. Дельфонцев сконструировал из лего и резинок простейшее устройство, которое, будучи подброшенным в вентиляцию, выстреливало свёрнутые бумажные шарики. Монашка, как тень, проскользнул в учительскую и подложил пачку отпечатанных листовок прямо в стопку с методичками. А Уланов, всегда невидимый, просто подошёл к доске в пустом классе и вывел мелом идеально ровные, почти типографские буквы: «ЖАБИН ЛОХ». Он отступил на шаг, оценил работу и растворился в коридоре так же бесшумно, как и появился. Даже Шевелев внёс свой невольный вклад. Пробегая мимо кабинета ненавистного преподавателя, он на полном ходу выпалил своё случайное слово, которое на этот раз оказалось невероятно точным: -ЛОХ!- пронеслось по коридору, и Иван умчался прочь, даже не подозревая, как точно попал в цель. Жабин, выходя утром из кабинета, наткнулся на бумажку, прилепленную к его же двери. Он смял её, лицо побелело. Сорвал другую - со стенда. Из-за угла донёсся сдавленный смех. На его лекцию пришли почти все, но атмосфера была новой, опасной. На его стуле лежала ещё одна записка. Он поднял её, медленно, демонстративно разорвал на мелкие кусочки. -Детский сад,- прозвучал его ледяной, но уже давший трещину голос. - Минус балл всему курсу за инфантилизм. Но в его обычно бесстрастных глазах читалось не презрение,а раздражённая растерянность. Контроль ускользал. Развязка наступила в кабинете директора. Директор, серьёзный мужчина с усталыми глазами, сидел за столом, на котором аккуратной стопкой лежали два десятка одинаковых бумажек. Он вздохнул. -Андрей Владимирович,присаживайтесь. Говорить будем о... методах педагогического воздействия. В этот момент его взгляд упал на маленький, аккуратно свёрнутый треугольник бумаги, лежащий у него под стеклом на столе. Он развернул его. «ЖАБИН ЛОХ». Уголки губ директора дрогнули, он быстро спрятал бумажку в ящик стола, сделав вид, что ничего не заметил. Разговор был трудным. Жабин требовал отчислить зачинщиков, говорил о подрыве авторитета. Директор слушал, а затем мягко, но неумолимо указал на поток жалоб - от студентов, от родителей, от коллег. -Видите ли,Андрей Владимирович, когда против одного человека вдруг ополчается весь колледж, от первокурсников до... некоторых преподавателей, - он многозначительно посмотрел на ящик стола, - стоит задуматься не об их испорченности, а о своих методах. Я предлагаю пересмотреть систему оценок. Сделать её прозрачной. А я со своей стороны постараюсь, чтобы этот... детский бунт пошёл на убыль. Жабин вышел из кабинета директора постаревшим на несколько лет. Следующая его пара по ОБЗР началась не с унизительной проверки журнала, а с короткого, сухого заявления: -Критерии оценивания будут пересмотрены.Баллы - только за семинары и практические работы. Новое положение вывешу на следующей неделе. В аудитории повисла тишина, которую через секунду разорвал общий, сдержанный, но от того не менее ликующий вздох облегчения. Это была не громкая победа, не триумф. Это была тихая, общая ухмылка. Пиррова победа деспота, сломленного не силой, а единодушным, молчаливым презрением в виде двух слов на дешёвой бумаге. Вечером в комнате у Андрея царило приподнятое настроение. Сметанников пытался танцевать, размахивая банкой со сметаной, Шампур смеялся уже искренне, а Механик предлагал отметить событие игрой по своим, «усовершенствованным» правилам. Андрей отстранился от всеобщего веселья. Он смотрел на фотографию их первой игротеки, где все они были ещё просто сборищем странных новичков. Теперь это была команда. Более того, на несколько дней вся сложная, многосоставная экосистема Никулинского колледжа - от Шампурлэнда до Бойкота, от тихих Владов до эпатажного Макарона - скинула внутренние распри и сработала как единый организм. Они не написали жалобу, не устроили бунт. Они просто показали Жабину его место в их вселенной. Место, которое он, оказывается, занимал только до тех пор, пока они были готовы его терпеть. За окном общежития, на ветке старой липы, трепетала на ветру мятая бумажка, прилипшая к липкой весенней почке. Надпись на ней уже расплылась от дождя, но два слова ещё можно было разобрать. Они висели там, как дешёвый, но действенный флаг, водружённый на завоёванной территории. Флаг маленькой, но важной народной победы.