Лёгкой желтизны платок

Словно боль расставания с Хандан закончилась, не проходя месяцами. Тетрадь помогала, пусть и доктор не настаивала на её существовании и заполнении. Он сам нашёл способ себе помогать в столь переменчивое время для собственной судьбы. И правильно сделал, наконец поднявшись на ноги и даже задумавшись о возможности выполнять прислуживающую работу. Готов душой, оставила которую она изменениям вверив. Тот же Кенан, но уже не чувствующий себя королём как в обиде после операции из каприза. А может и в целом не чувствующий себя. Как-то дивно ему после подобного расставания. Biz birbirimizden kopamayız... - всё крутилась в голове мысль, являющаяся убеждением. Исключительно его убеждением. Пальцы ребёнка-механика цепко уцепились в стебель белой розы. Той же белой розы, которую держал бы Кеманкеш паша. Да держал раз уж, то в своей слепой восхищённости и отсутствии любого рода сомнений. Сомневаться в Валиде Султан - глупость; а уж в её душе - и вовсе дерзость. - Принимаю. - будто в погоне за тенью Хандан Баран, кинул. - Подтверждаю. - голос свидетеля напомнил о надобности выбрать то, что новая жена обещала высадить в саду от его имени, как ранее сделала для других беев на склоне лет. Он осмотрел всех радостным взглядом и закружил в танце молоденькую сиделку. Названный сын был за шаг к своему первому самостоятельному шагу. - Жёлтую, как солнце, розу... - кажется, не проговорил, но отчётливо понял, выбрал вовсе не дерево. Как и не запонки с золотым держателем галстука, а доброе дело. Так и сейчас, пусть и менее неожиданно, его выбор пал на цветок следом по себе. В костюме жениха покоилась белая роза, но возвышающего любовного восхищения к Салихе Кенан Баран вовсе не чувствовал. Кеманкеш паша вложил бы больше чувств в то, чего не смог прожить. Но была одна беда - лёгкой желтизны платок. В руках падишаха как надежда на светлое будущее, а в любимых - как грустное напоминание о том насколько их стремления опасны и далеки от этой жизни. - Когда бежали от дождя, попадём под град. - всегда слегка холодно, но благоразумно напоминали её взгляды. Его особенной госпожи аромат и тишина, согревающие душу всегда, в такие секунды пронзали ледяным мечом. Лёгкой желтизны платок менял своё значение лишь для него, но уже не из уважения между ними... Из чего же? Султанша не кидала взора, не вздыхала с понятной молчаливой надеждой, и Кеманкеш Мустафа словно терял остатки своего терпения. Сколько уж раз в такие минуты с трудом сдерживал себя дабы не попросить у Всевышнего скорейшей встречи и единственного разговора по душам. Возлюбленная елью луна когда пряталась за облаками сдержанности и ранее даного слова умирающему мужу, Мустафе становилось незачем жить в ранее общей сладостно-грустной надежде. Но жизнь продолжалась. Как и их прогулки, имеющие всё время скромные и более чем сдержанные прощания. До следующей краткой жизни.