Случайное счастье Юны

      Для Юны праздники были не временем чудес, а скорее, квестом на выживание с повышенным уровнем стресса и обязательным финальным боссом в лице её собственной совести. Она искренне любила свою семью — маму с её душевными объятиями, папу с его ободряющими подмигиваниями и старшую сестру, которая вечно дразнила, но всегда подставляла плечо. Именно эта любовь и превращала каждый праздничный день в личный ад.       Проблема была стабильной. Праздник — это не радостный момент, это череда задач: придумать, найти, купить, упаковать, приехать, поздравить. И на каждом этапе Юну поджидала мелкая, но досадная неудача. В детстве рождественский ужин всегда совпадал с болезнями, а со временем болезни сменились авралом на работе. Подарочный сертификат, купленный для сестры, терял актуальность ровно за день до вручения. Единственный раз, когда она решила приготовить праздничный ужин сама, пожарная сигнализация сработала от её попыток запечь курицу.       И вот он, канун очередного Рождества. Юна, как любящая, но хронически безответственная дочь и сестра, сжимала в руках список, на котором вместо продуманных пунктов красовалось нервное: «Мама??? Папа??? Сестра???». Она не то чтобы забывала — она откладывала, утешая себя мыслью, что «надо подумать получше». А думала она в промежутках между рабочими дедлайнами, стиркой, которая копилась неделю, и внезапно сломавшимся каблуком. В итоге «подумать получше» превращалось в «безумный штурм магазинов вечером двадцать четвëртого декабря».       Торговые центры и рождественские магазинчики были воплощением предпраздничного апокалипсиса. Воздух, густой от смеси запахов кофе, парфюмерных тестеров и всеобщей паники. Гул голосов, визг детей, надрывающиеся рингтоны и бесконечная рождественская музыка, бьющая по мозгам.       Юна металась между витринами, чувствуя себя загнанной в угол. Варежки для мамы? Но у неё в шкафу их уже шесть пар, все подаренные Юной в прошлые годы. Книга для папы? Она уже дарила ему трилогию, которую он так и не открыл. Косметика для сестры? Рискованно, можно не попасть в тон или в бренд. Она бродила по переполненным рядам, пальцы нервно сжимали и разжимали ручку сумки. Каждый человек с аккуратно упакованными подарочными коробками, проходящий мимо, казался ей укором. Она представляла, как её семья уже собралась в уютной гостиной, весь дом пахнет имбирным печеньем и индейкой, а её место пустует — не потому что она не хотела прийти, а потому что застряла в этом кошмаре, пытаясь купить доказательство своей любви в последнюю возможную секунду.       Юна — любящая, но безответственная.       Мысли крутились по накатанной: «Почему я всегда такая? Все успевают, а я…». Чувство вины — её верный спутник в праздники. Она не просто покупала подарки, она отчаянно пыталась компенсировать годовое отсутствие, свою занятость, свою неидеальность — одним, идеально подобранным сюрпризом. Но идеального не было. Была только паника и осознание, что она в очередной раз опаздывала.       В отчаянии она схватила с полки первый попавшийся набор дорогих ароматических свечей — маме, элегантную кожаную обложку на паспорт — папе, мягкий кашемировый шарф и красивую рождественскую кружку — сестре. Не глядя на ценники, почти бегом пронеслась к кассе, где очередь напоминала бесконечную вереницу из муравьев, которые тащились к своему муравейнику. Пока кассир пробивала её «сюрпризы», Юна лихорадочно смотрела на часы. Минуты летели быстрее, чем снег за окном. Она была почти у цели — оставалось только добраться до дома. Но Юна уже давно не верила в «просто добраться». Её праздничное проклятие никогда не оставляло без своего внимания.       Пакеты с подарками наконец-то болтались у неë в руках — Юна победила в этом раунде. Время, однако, было безжалостным победителем. Такси. Нужно было срочно поймать такси. Бросив последний взгляд на ярко освещенную витрину, Юна сделала шаг на тротуар, дверь за спиной захлопнулась. Мокрый снег, подтаявший за день и схваченный вечерним морозцем, превратил тротуар в каток. Юна, вся в своих мыслях, сделала ещë один неосторожный шаг. Каблук её красивого, но совершенно непрактичного для такой погоды сапога встретил не асфальт, а гладкую ледяную корку, которую не было видно глазами. Нога предательски ускользнула вперёд.       В тот же самый момент из-за угла, из переулка между магазинами, появилась другая фигура. Она неслась так, словно куда-то опаздывала, прямо как Юна. Это была Чхве Джису.       Джису обожала праздники всем сердцем. Для неё это был не стресс, а простор возможностей: украшать всё, что можно, печь тонны печенья (даже если оно получалось невкусным), покупать подарки не из чувства долга, а из восторга «они же будут так рады!». Её голова в этот момент была забита не списками, а яркими образами: гирлянды, блестящая упаковка, улыбки родителей, когда она ворвётся к ним с охапкой сюрпризов. И именно эта погружённость в свой собственный праздничный вихрь, эта невнимательная радость, сыграла с ней злую штуку.       Она не увидела Юну. Вернее, увидела слишком поздно — мельком, как тёмный силуэт, внезапно вынырнувший перед ней. На её лице, секунду назад озарённом улыбкой, отразился испуг. Ноги, уже поскользнувшиеся на том же предательском льду, перестали слушаться. Попытка затормозить или увернуться превратилась в неконтролируемое падение вперёд.       Неустойчивая Юна, уже потерявшая равновесие, получила удар в плечо, который окончательно выбил почву из-под её ног. Обе девушки, вскрикнув — Юна от неожиданности и досады, Джису от ужаса, — полетели вниз.       Падение казалось бесконечным и стремительным одновременно. Пакеты выпали из рук Юны. Мир перевернулся, и вместо тëмного неба перед её глазами оказалось растерянное лицо незнакомки. Джису буквально полетела на несчастную Юну, которая только и успела ухватиться за пуховик девушки. Их лица застыли в сантиметре друг от друга. Дыхание, вырвавшееся клубами пара на морозном воздухе, смешалось. Юна могла разглядеть каждую ресницу на широко распахнутых глазах незнакомки, тушь на которых растеклась от снежинок. Увидела и животный ужас. Губы Джису, подкрашенные праздничным ярким блеском, были приоткрыты от шока. Они находились так близко, что Юне показалось, будто она уже чувствовала исходящее от них тепло.       В последний миг Джису сама не заметила, как пошла наперекор всем инстинктам самосохранения. Её левая ладонь, которая могла бы приземлиться на твëрдую корку льда, прорвалась вперёд, не чтобы оттолкнуть, а чтобы прижать к себе. Мягкая, в шерстяной варежке, она протиснулась в пространство между затылком Юны и наледью, которую девушка даже не успела заметить.       Раздался глухой удар. Голова Юны мягко, но ощутимо прижалась к чужой руке. Шок от падения, от близости, от всего этого абсурда на секунду парализовал её. Она лежала, чувствуя тяжесть тела на себе, видя над собой лицо виновницы торжества, и понимала лишь одно: её праздничное проклятие достигло нового, буквально сногсшибательного уровня. А незнакомка сверху, Джису, застыв в этой нелепой и слишком интимной позе, думала только об одном: «Боже, только бы она не разбила голову. Только бы не разбила». Её щёки горели не от мороза, а от ужасного стыда.       Тишину, повисшую после падения, первой нарушила Джису. Её дыхание перехватило не столько от удара, сколько от осознания произошедшего.       — О, господи, простите! Мне так жаль, я не смотрела куда бегу, я… — еë слова срывались с губ клубами пара.       Она быстро откатилась в сторону. Первым делом глаза метнулись к затылку Юны, куда была подставлена ладонь. Она всем своим телом рухнула на эту несчастную хрупкую девушку…       — Вы головой не ударились? У вас всё в порядке? — голос Джису дрожал от искреннего ужаса.       Она не думала о своих ссадинах, её взгляд скользил по лицу Юны, выискивая признаки боли. Не дожидаясь внятного ответа, Джису, всё ещё опустившись на колени, протянула руку в шерстяной варежке, уже влажной от снега.       — Давайте, я помогу вам встать. Осторожно.       Юна, всё ещё переваривающая ситуацию, машинально кивнула на вопрос о голове. Шок притуплял ощущения. Она ухватилась за руку незнакомки. Первая попытка подняться оборвалась резкой, пронзительной болью где-то в голеностопе. Она ахнула, не сдержавшись, и тут же снова осела на снег, бледнея.       — Нога… — выдохнула Юна сквозь стиснутые зубы. — Кажется, я не могу.       Лицо Джису окатило новой волной вины. Она выглядела так, словно сама получила удар.       — Не двигайтесь, пожалуйста. Сейчас вызовем помощь.       Процесс оказался очередным квестом: найти выпавший из кармана телефон (оказался под разорванным пакетом с имбирным печеньем, которое Джису несла родителям), набрать номер, внятно объяснить диспетчеру адрес среди новогоднего хаоса и не расплакаться от собственной неуклюжести. Пока Джису говорила со скорой, её взгляд постоянно возвращался к Юне, сидящей в неестественной позе на холодном асфальте, к её чуть смятым праздничным пакетам. Она подобрала разбросанные вещи, аккуратно сложив их рядом — на удивление, даже кружка для сестры не разбилась.       Сирена, разрезающая предпраздничный вечер, стала саундтреком к их нелепому знакомству. Пока медики осторожно переносили Юну на носилки, Джису, не раздумывая, схватила свои и её вещи и твёрдо заявила:       — Я еду с вами. Это всё из-за меня.       В салоне скорой мир сузился до мерцающего сиреневого света за окном и приглушённого гула двигателя. Боль в ноге, отступившая на секунды от выброса адреналина, вернулась тупой, навязчивой пульсацией. Юна, стиснув зубы, искала точку опоры в этом неустойчивом мире. И нашла её в растерянном взгляде девушки напротив.       — Эй, — тихо сказала Юна, обращаясь к Джису, которая ковыряла пальцы, уставившись в пол. — Давайте поговорим. А то я сейчас начну думать о своей ноге, а думать о ней… Очень больно.       Джису вздрогнула и подняла глаза. В её взгляде читалась готовность сделать всё что угодно, лишь бы загладить вину.       — Конечно. О чём? Я… Меня зовут Чхве Джису.       — Шин Юна, — кивнула та. Попытка улыбнуться вышла кривой гримасой. — Приятно познакомиться. В таких… Экстремальных условиях. Можно на «ты», кстати.       Неловкая пауза была заполнена гулом мотора. Юна посмотрела в крошечное окошко, за которым проплывали огни нарядного города.       — Я должна была ехать к родителям, — начала Джису. Она скользнула взглядом по экрану телефона, валявшегося на соседнем сиденье. — Но моя электричка уехала. Пять минут назад.       Джису сжала губы так, что они побелели. Она представила тёплую гостиную, накрытый стол, пустое место, и вина сдавила горло. Она готова была провалиться сквозь землю. И тогда Юна, поймав её взгляд, неожиданно для себя самой хмыкнула.       — Простите, что врезались в меня, — бросила она с лёгкой, усталой усмешкой и глубоко вздохнула, не отводя взгляда от теперь уже знакомой незнакомки.       Это был не упрёк. Это была констатация всего этого цирка. Признание того, что они обе стали заложницами одного скользкого тротуара, вечной нехватки времени и праздничной невнимательности.       В этом вздохе и этой усмешке было что-то, что заставило Джису не разрыдаться, а задуматься. Она впервые по-настоящему рассмотрела Юну — не как жертву своего падения, а как человека. Уставшая, с болью в глазах, но не злая. Человека, который даже в такой ситуации нашёл в себе силы пошутить.       — Это я должна извиняться. Бесконечно, — тихо сказала Джису. — Везу родителям это несчастное печенье, — она кивнула на помятую коробку. — Теперь, наверное, крошки.       — Зато с историей, — парировала Юна, прикрывая глаза. Боль снова накатила волной. — Твоë печенье теперь легендарное. Сбило с ног человека.       Джису невольно улыбнулась. Юна улыбнулась, глядя на эту робкую улыбку, а затем несмело протянула ладонь.       — Хэй, Джису, — шепнула Юна, сжимая и разжимая пальцы, — возьми меня за руку.       — Сильно болит?       — Просто боюсь врачей.       Джису коротко кивнула, а затем вложила свою прохладную ладонь в уже тëплую ладошку Юны. Чужие пальцы сжали еë почти моментально, а подушечкой большого пальца Юна скользнула по костяшкам, на которых уже красовались красные ушибы — это была та рука, которую Джису подставила ей под голову.       Смотровая в больнице была крошечной, стерильной и душной одновременно. Запах антисептика висел в воздухе плотной пеленой, смешиваясь со сладковатым ароматом парфюмов девочек. Джису сидела на единственном свободном стуле у стены, вцепившись пальцами в телефон. На экране горело неотправленное сообщение в семейный чат. Каждое слово давалось с усилием.       «Мама, папа… Я жутко извиняюсь. У меня тут маленькое происшествие. Я опоздала на последнюю электричку. Приеду завтра утром, обещаю. Не волнуйтесь. Целую вас».       Она нажала «отправить» и закрыла глаза, словно могла таким образом отгородиться от чувства вины, которое разливалось внутри неë густой, едкой субстанцией. От мыслей о том, что она застряла тут из-за собственной неуклюжести и причинила боль незнакомой девушке.       Юна молча переносила осмотр. Врач, женщина с добрыми, но уставшими глазами, аккуратно пальпировала распухший голеностоп, заставляя Юну вздрагивать и сжимать край кушетки. Потом был рентген в соседнем кабинете — несколько минут полной беспомощности под гул аппарата, когда Юна, глядя в потолок, мысленно прощалась с планами на нормальный вечер. Возвращение в смотровую было похоже на возвращение с поля боя.       Настал момент истины. Врач, просмотрев снимок, кивнула и развернула рулон эластичного бинта.       — Растяжение связок. Не критично, но болезненно. Нужна фиксация и покой.       Она начала накладывать повязку. Методично, профессионально, превращая изящную, но уязвимую лодыжку Юны в объëмный, неуклюжий кокон из бинта.       Именно этот процесс стал для Джису последней каплей. Она видела, как Юна слегка сжимала губы, стараясь не показать боли, как её пальцы впивались в край кушетки. А затем её взгляд упал на руки врача, ловко закручивающие бинт. Всё её внутреннее напряжение, накопившееся с момента падения: шок, паника в скорой, леденящий ужас, когда Юна не смогла встать, вырвалось наружу. Сначала это была просто предательская дрожь в подбородке, потом нос защипало, а затем по щекам одна за другой покатились слëзы. Она не рыдала, она плакала молча, смотрела на этот бинт, словно на приговор, и слёзы текли рекой, оставляя блестящие дорожки на коже. Она даже не пыталась их вытереть, руки безвольно свисали.       Юна, наблюдая за этим, увидела не просто виноватую незнакомку. Она увидела отражение собственной праздничной беды, но в чужом, таком искреннем и растерянном лице. И это зрелище, эта абсурдность ситуации, внезапно показалась ей до ужаса смешной. Юна фыркнула, а потом звонко рассмеялась. Она смеялась, запрокинув голову назад, смеялась так, что слёзы брызнули и из еë глаз, но это были слёзы облегчения. Она смеялась над всей нелепостью своей жизни, над проклятием, которое на этот раз приняло форму милой девушки в красном рождественском свитере.       — О, боже… — выдохнула Юна сквозь смех. — Просто посмотри на нас! Абсолютный праздничный провал! Не знаю как тебя, но меня точно прокляли!       Джису замерла, шмыгнула носом, слёзы на миг прекратили течь. Она смотрела на хохотавшую Юну, не понимая, как можно смеяться, когда тебе только что забинтовали ногу по вине глупой незнакомки, которая снесла тебя.       Юна решительно протянула руку. Она не просто коснулась — она схватила руку Джису и мягко, но настойчиво потянула её к себе, к краю кушетки. Джису, не сопротивляясь, сделала шаг вперёд, оказавшись вплотную к ней.       — Тише-тише, — прошептала Юна с лëгкой улыбкой. Она подняла свободную руку и большим пальцем, осторожно смахнула слезу с щеки Джису, затем ещë одну. — Эй. Это не ты виновата, поняла? Мне в праздники всегда ужасно не везет. Всегда! Это уже традиция. Ты просто… Сталa еë неожиданным, очень эффектным продолжением.       И, не дав Джису опомниться, Юна обняла её. Она притянула стоящую девушку к себе, позволив той уткнуться лицом в своё плечо, в мягкую, уютную ткань розового свитера. Джису замерла на секунду, а затем её тело, сжатое в комок напряжения, расслабилось. Она обмякла в руках, уткнулась носом в мягкую ткань, и её руки инстинктивно обвили Юну. Она вжалась в неё, крепко сжимая свитер на её спине, пальцы впивались в мягкую пряжу. От обеих пахло парфюмами — у Юны что-то свежее, с нотками бергамота и кедра, у Джису — сладковатое, с ванилью и жасмином. Ароматы смешались, создавая в этих объятиях свой собственный, странный и уютный праздничный букет.       Они застыли так: одна сидела на кушетке с забинтованной ногой, другая стояла, прижавшись к ней, обе в милых свитерах, в островке тепла посреди стерильного больничного холода.       — Всë хорошо, Чхве Джису, не переживай за меня, — с улыбкой прошептала Юна куда-то в складки свитера своей новой знакомой. — Бывало и хуже, знаешь. А тут на тебя в канун Рождества падает прекрасная девушка — не так уж и плохо, верно?       Через несколько бесконечных секунд Юна мягко отодвинулась, но её руки остались на плечах Джису. Она снова провела большими пальцами по её щекам, стирая остатки влаги, и посмотрела ей прямо в глаза.       — Слушай, — сказала она тихо. — Раз уж наше столкновение благополучно похоронило все рождественские планы… У меня есть безумное предложение.       Джису, всё ещё находящаяся под впечатлением этого неожиданного утешения, лишь бессознательно кивнула.       — Поехали со мной. Отмечать Рождество. Мои родители… Они прекрасные. Немного чудаковатые, но золотые люди. Старшая сестра — просто чудо, хоть и заноза. Они наверняка уже напекли гору имбирного печенья, запекли индейку и намешали коктейлей, от которых папа потом едва ли не спит под ëлкой, — Юна говорила это с такой тëплой интонацией, что картина перед глазами возникала сама собой. — А завтра ты спокойно поедешь к своей родне. Я помогу, чем смогу.       Джису моргнула. Её мозг, затуманенный слезами и этими объятиями, медленно пытался понять смысл слов. Оказаться в чужой семье, на главном празднике, в роли того, кто покалечил их дочь… Это была не безумная, а самоубийственная идея.       — Ты… Ты думаешь, это хороший вариант? — выдохнула она.       Юна снова улыбнулась. На этот раз улыбка была широкой, открытой, и в ней вспыхнула та самая искорка, которую Джису подсознательно искала с момента падения — искорка надежды, что всё это не конец, а, возможно, самое нелепое начало.       — Ну-у, — протянула Юна, игриво приподнимая бровь. — Раз уж судьба так старательно уронила тебя мне на голову, то… — она сделала паузу, наслаждаясь игрой слов и наблюдая, как на щеках Джису проступал слабый румянец. — Наверное, да? Это самый логичный следующий шаг.       Она снова рассмеялась, уже легко и свободно. Джису махнула на неë рукой, цыкнула и наклонилась к полу, хватая сапог.       — Давай, нужно осторожно одеться, если ты не хочешь остаться здесь, — буркнула Джису.       — Ни за что в жизни. Не люблю больницы, — Юна в ту же секунду надулась, как маленький ребëнок, сложив руки на груди.       Джису снова тихо засмеялась, шмыгая носом, а Юна едва сдержала улыбку. Ей куда больше нравилась улыбчивая и смеющаяся Джису.

***

      Поездка на такси была достаточно долгой, чтобы можно было обо всëм подумать. Джису превратилась в тень Юны, внимательную и заботливую. Она ловила каждое её движение, предугадывая потребность опереться, подавала руку, придерживала дверцу, её пальцы осторожно касались локтя Юны, будто пытаясь физически компенсировать причинённый вред. Юна же, напротив, казалась расслабленной. Она смотрела в окно на мелькающие огни, и на её лице играла лёгкая, каплю нервная улыбка — предвкушение семейного хаоса, смешанное с осознанием глупости всей ситуации, в которую она вот-вот бросит себя и свою случайную спутницу.       Такси остановилось у уютного двухэтажного дома, весь фасад которого был усыпан гирляндами. В окнах горел тёплый, жёлтый свет, из-за двери доносились приглушённые звуки музыки и смеха. Сам воздух вокруг, казалось, пах корицей и сладостью.       Джису, выйдя первой, сделала глубокий вдох, и её сердце сжалось от странной смеси тоски по своему дому и неловкости перед чужим. Она аккуратно помогла Юне выбраться из машины, приняв на себя часть её веса.       — Готова? — выдохнула Юна, прижимаясь к плечу Джису.       — Честно? Нет. Мы знакомы несколько часов, а ты уже знакомишь меня с родителями, — Джису нервно рассмеялась, медленно шагая вперëд.       — Расслабься! Они классные.       Не успела Юна, поднять руку, чтобы позвонить, как дверь распахнулась сама, выпустив наружу волну тепла, света и безудержного веселья.       — Юна-я!       — Доченька, наконец-то!       На пороге стояли её родители: мама — в пахнущем ванилью праздничном фартуке, с сияющими глазами, и папа — с доброй, широкой улыбкой и бокалом чего-то шипучего в руке. За их спинами маячило ухмыляющееся лицо старшей сестры.       — Мам, пап, это моя… — начала Юна, делая шаг вперёд и жестом представляя Джису, которая застенчиво прижала к груди свои помятые пакеты с уцелевшим печеньем.       Но она не успела договорить.       Взгляд её отца скользнул вверх, на дверной косяк, и его лицо озарилось ещё более широкой, хитрой улыбкой. Случилось что-то, чего он только и ждал. Мама, проследив за его взглядом, всплеснула руками. Сестра довольно фыркнула.       — Омела! — почти хором выкрикнули родители, и в их голосах звенела неподдельная детская радость. — Целоваться! Правила есть правила! Давай, дочка, не заставляй ждать!       Юна замерла. Её глаза медленно поднялись к пучку зелёных веток с белыми ягодками, небрежно приколотому над дверью — кто, чëрт возьми, это нацепил? Сердце ухнуло куда-то вниз. В суматохе, боли и странной эйфории последних часов она напрочь забыла о семейной традиции и, что было хуже всего, о том, что год назад, в пылу очередного праздничного расспроса, чтобы отвязаться, она обмолвилась родителям о «девушке», с которой встречается. Девушке, которая давно стала бывшей, но о расставании Юна так и не собралась сообщить, откладывая «на потом». И теперь, под благословением рождественской омелы, все пазлы в головах её семьи сложились в идеальную, но совершенно неверную картину.       Юна уже говорила о том, как не любит праздники?       Она тяжело вздохнула. Плечи опустились. Она обернулась к Джису, которая стояла, застыв в лёгком шоке, с широко распахнутыми глазами и покрасневшими щеками. В её взгляде читался немой вопрос и полная растерянность.       И тогда Юна приняла решение. Кульминация абсурда требовал кульминации действий. Она сделала маленький, неуклюжий шаг, сокращая пространство между ними. Её взгляд смягчился, в нём мелькнуло что-то между извинением и решимостью.       — Прости, — тихо, так, чтобы слышала только Джису, прошептала Юна. — Они не отстанут. Они охотятся за этим моментом весь год. Я даже подозреваю, кто повесил эту чëртову омелу… Я выкидываю еë каждую зиму, а они думают, что это из-за сквозняка сносит.       Она подняла руку и мягко, почти невесомо, опустила ладонь на прохладную от зимнего воздуха щёку Джису. Кожа под её пальцами была удивительно нежной, и это прикосновение, такое интимное посреди всеобщего ажиотажа, заставило их обеих вздрогнуть. Кончики пальцев Юны запутались в тëмных, чуть завитых, волосах Джису.       Джису, всё ещё пойманная в ловушку гостеприимства и собственного чувства долга, встретила взгляд Юны. В тёмных глазах мелькнуло понимание, затем лёгкая паника, и наконец — странное принятие. Уголки её губ дрогнули в слабой, почти незаметной улыбке.       — Я твоя должница, так что… — прошептала Джису в ответ.       И этого было достаточно.       Юна наклонилась. Медленно, давая Джису время отстраниться, если та захочет. Но Джису не отстранилась. Она лишь прикрыла глаза, и её дыхание на миг замерло.       Поцелуй был совсем не таким, каким он мог бы быть на ледяном тротуаре — небрежным столкновением от неожиданности. Это было сознательное, хотя и вынужденное, действие. Сначала лишь лёгкое прикосновение губ. Губы Джису оказались удивительно мягкими, слегка сладковатыми от блеска. Они пахли рождественскими леденцами и мятой. Потом Юна чуть углубила поцелуй, сжимая мягкие пряди между своих пальцев чуть сильней. Это было для зрителей, но и… Нечто большее для самих себя. В этом мимолётном соприкосновении, под визг и смех семьи Юны, промелькнула искра чего-то настоящего. Тёплая, быстрая, как удар тока, пробежавшая от губ к кончикам пальцев и обратно к спутанным мыслям.       Когда Юна отстранилась, все вокруг на секунду притихли, но потом раздался взрыв:       — Ура-а-а!       — Наконец-то!       — Вот это гостья!       Родители ликовали, сестра хохотала, довольная, что подловила младшую. Но для двух девушек в дверном проёме внешний шум на миг отступил. Их щёки пылали ярким, одинаковым румянцем — от смущения, от холода и от внезапно вспыхнувшей близости. Их взгляды встретились и в них читалось одно и то же пугающее осознание: им это понравилось.       Первой опомнилась Джису. Сделав вид, что ничего не произошло (хотя её пылающие уши выдавали всё), она с ещё большим рвением принялась помогать. Она взяла у Юны пакеты, аккуратно сняла с плеча сумку, затем помогла стянуть с ног сапоги, стараясь не причинить боли. Её движения были сосредоточенными — способ вернуться в безопасные рамки «помощницы». Она сняла с Юны пальто и повесила его на вешалку, рядом со своим пуховиком.       Юна, наблюдая за этой заботливой суетой, позволила себе счастливую улыбку. Абсурд продолжался. Её нога болела, под омелой она только что поцеловала незнакомку, а родители теперь были уверены, что она наконец-то привела домой ту самую девушку. И самое странное было в том, что в этом хаосе, в самом центре праздничного сумасшествия, она впервые за долгие годы чувствовала не раздражение, а безумное счастье — хотелось улыбаться бесконечно, хоть щëки уже и болели, а удивленные взгляды родных намекали на неладное.       Пока родители Юны совершали последние приготовления вокруг праздничного стола: выносили дымящуюся индейку, поправляли салфетки и спорили о том, чей фирменный клюквенный соус лучше, девушки устроились на стульях. Джису бережно помогала Юне устроить забинтованную ногу на небольшом пуфике, подложив под неё свёрнутый плед, и только потом опустилась рядом.       Наступила неизбежная пауза для объяснений. Юна, собравшись с духом и ловя момент, когда родители одновременно оказались в поле зрения, сделала лёгкий, небрежный жест рукой.       — Кстати, если что… Ногу растянула. Поскользнулась на гололёде, — еë голос был спокойным, будто речь шла о незначительной царапине. — А Джису рядом оказалась. Помогла мне добраться до больницы. Скорая, повязка… Вся эта история.       Это была чистейшей воды правда, просто… Очень выборочная.       — А так как из-за всей этой суматохи она опоздала на последний поезд к своим, — продолжила Юна, как будто это было самым логичным продолжением в мире, — я позвала её к нам. Не пропадать же человеку одному в праздник.       Её мама, опуская на стол блюдо с хрустящим картофелем, обернулась, и её лицо озарилось такой искренней, материнской благодарностью, что у Джису сжалось сердце.       — Спасибо тебе огромное, Джису! — воскликнула она. — Что помогла нашей Юне. Она у нас такая… Вечно торопится, вечно куда-то бежит и не смотрит под ноги!       — Да-да, — подхватил папа, разливая по бокалам, кажется, шампанское. — Ей всегда не везёт в праздники! Прямо закон подлости какой-то. То одно, то другое.       Джису чувствовала, как её щёки начинали гореть. Эта благодарность была для неё хуже любого упрёка. Она открыла рот, чтобы пробормотать что-то вроде «да это пустяки», но тут вмешалась старшая сестра Юны, с хитрой ухмылкой проходившая мимо.       — О, да! В прошлом году, например… — начала она, явно нацелившись на какую-то особенно позорную историю.       — Эй! — почти взвизгнула Юна, замахав перед лицом сестры руками. — Никаких «в прошлом году»! Всё, тишина! Запретная тема!       Сестра закатила глаза, но, довольная вызванной реакцией, отступила. Джису не смогла сдержать смешок. Он вырвался тихим, сдавленным звуком, и она тут же прикрыла рот ладонью. Её взгляд, виноватый и полный понимания всей глупости их положения, метнулся к Юне.       Юна в ответ просто улыбнулась. Широко, открыто, с лёгким блеском в глазах. И затем, под столом, где их скрывала от всех праздничная скатерть, она сделала нечто, от чего дыхание Джису на миг остановилось. Юна мягко, но уверенно накрыла своей ладонью колено. Её пальцы были тёплыми, прикосновение — настойчивым и успокаивающим. Она нежно сжала колено.       — Я не обижаюсь, расслабься, — тихо сказала Юна, наклоняясь чуть ближе, чтобы её слышала только Джису. — Это моя судьба — страдать в праздники. А ты… — она сделала паузу, а губы сложились в улыбку. — Ты его ещё и скрасила. Но, предупреждаю, впредь ходи аккуратней. А то… Мало ли. Поцелуешься с каким-нибудь другим невезучим.       Джису почувствовала, как уши снова вспыхнули, но теперь в её груди уже не было паники, а лишь лёгкое, игривое раздражение. Она повернула голову к Юне, и их взгляды снова пересеклись.       — А, то есть тебя волнует только это? — прошептала она, приподнимая бровь. — А не тот факт, что у тебя теперь серьёзное растяжение, и что ты только что поцеловалась с незнакомкой прямо перед своими родителями?       Юна звонко и легко рассмеялась.       — Вообще нет, — призналась она, не отводя глаз. — Это, как ни странно, лучший праздник за последние лет пять. Видимо, судьба наконец-то решила меня пощадить и компенсировать все прошлые неудачи одним большим… Приключением.       Она на секунду отвлеклась, взяла свой бокал с шипучим шампанским и сделала глоток, не выпуская Джису из поля зрения. Потом поставила бокал обратно с лёгким стуком.       — Нынче из всех возможных страданий, — продолжила она, — у меня только боль в ноге. И знаешь, она того стоила.       Потом Юна внезапно дерзко подмигнула.       — И, кстати… Не забудь дать мне свой номер телефона. Потом. Когда все немного успокоятся. А то вдруг мне понадобится помощь или просто совет, как вести себя с особо настойчивыми родителями под омелой.       Её пальцы на коленке Джису сжались ещё раз — обещание, вопрос и приглашение, сплетённые в одно простое движение под дурацкой праздничной скатертью.       — Только если ты пообещаешь больше не пугать меня так сильно, — шепнула Джису, наклоняясь прямо к уху Юну.       — Ну, надеюсь, в следующий раз обойдемся без падений, — подмигнула Юна.       Еë рука переместилась с колена на плечи Джису, мягко приобнимая и поглаживая кончиками пальцев мягкую ткань еë рождественского свитера.       Юна не любит праздники, но, кажется, начинает влюбляться. Она начинает влюбляться… В праздники. Конечно, в праздники.

      А, может, всë-таки, в Джису?