Солнце

В глазах рябило от света, отражающегося от блесток с платьев и штанов с отливом, которые в одночасье стали необычайно популярны среди выпускников. Я прикрыл шторку, из-за которой рассматривал аудиторию. Рома, стуча носком по полу, жадно втягивал в себя табачный дым, стараясь не перенервничать от напряжения. Под потолком уже скопилось густое сизое облачко. От волнения вместе с руками тряслась и цепочка на поясе брюк. — Беспокоишься, Пятифанов? — лукаво прищурился я, хоть и сам ужасно волновался, однако шанса подначить Рому я не мог упустить. — Пошёл ты. — беззлобно шикнул он и тут же усмехнулся. Бяша и Артем поддержали мою подколку приглушенным смехом. Рома бросил бычок от сигареты себе под ноги, затушил его носком ботинка и пнул его за батарею. Я поправил лямки на гитаре, чтобы она ненароком не выпала из рук во время выступления. Ничего, успокаивал себя я, это же не "Олимпийский", здесь все свои, все друг друга знают. Раз все друг друга знают — то всем быстренько расскажут, как мы опростоволосились на сцене. Цепочка ушла куда-то не туда. Я мысленно выругался и тряхнул головой, чтобы очистить мозг от отвлекающих мыслей. — Всё, сколько можно, пошли уже, раньше пойдём — раньше выйдем. — не выдержал Рома и растолкал нас, уходя за шторку. Бас висел на его плече как охотничья винтовка, колки на головке грифа настороженно торчали в мерклом свете прожектора, похожие на лапы тарантула. Сердце забилось быстрее, когда я проследовал вслед за остальными. Синеватые софиты обжигали глаза даже сквозь толстые стекла очков. Шаги звучали в ушах слишком громко — каблуки и подошвы стучали по деревянному полу как барабаны во время марша военного оркестра. Весь зал предательски затих, устремив взгляды на нас. Кто-то целил пальцем и изумленно охал. Я улыбался — не потому, что мне было весело, а потому что нервное напряжение прорывалось наружу в странной, дрожащей радости, сводившем мышцы в районе щёк. В дымке света лица друзей казались чуть бледнее обычного. Сцена казалось огромной. Свет прожекторов делал зал мрачным и загадочным, так что только спустя время, когда глаза привыкли, я смог сориентироваться и поймать взгляды родных. Кадык свело, когда я разглядел две сотни глаз, наблюдающих за каждым нашим движением. Голос паренька-ведущего, звучащий для меня как в пузыре, пробился сквозь заслонку моих барабанных перепонок. — ...Название-то у вашей группы есть? — долетел до меня его голос. Я почувствовал, как ладони стали влажными, и машинально вытер их о ткань брюк. Смочив губы, я было сделал шаг, чтобы ответить ему, но между нами втиснулся Бяша, схватив микрофон за поролоновую накладку и прокричав: — "Бесы" мы! В зале раздались одобрительные аплодисменты — не совсем яркие и бурные, но тёплые и поддерживающие. Я видел, как родители и Оля хлопали, Полина улыбалась уголками рта, а одноклассники переглядывались, подбадривая нас. — Какие нахрен "Бесы"? — шикнул Рома, опустив голову к Бяше, но было уже поздно. Мы переглянулись, подтверждая готовность. Ведущий провопил нелепое название на весь зал, и я почувствовал, как дыхание замерло. В тот миг — перед первой нотой — казалось, что время остановилось. — Раз-два-три-ч'тыре! — отсчитал Бяша, стуча каблуком. Я слегка фальшивил, но этого никто не замечал. Все ещё не успели отойти от цепляющей басовой партии, от которой приплясывал даже Рома. Не люблю темные стекла, сквозь них темное небо. Дайте мне войти, откройте двери... Распелся так, что крик вышел вполне похоже. От переполняющих эмоций я даже на мгновение прикрыл веки, и снова открыв их, словил на себе гордый взгляд Полины, горящими глазами аккомпанирующую мне, напевая слова под нос. И я попал в сеть, и мне из нее не уйти. Твой взгляд бьет меня, словно ток... Хлопки, как метроном, регулировали ритм сердца. Грохот ладоней теперь не казался таким громким, как до этого. Вялость рук улетучилась и я перехватил медиатор покрепче, впиваясь пальцами в струны. В каждом из нас спит волк, в каждом из нас спит зверь, Я слышу его рычанье, когда танцую... Покачивая головой в такт музыки, гремевшей от инструментов нашей гаражной банды, я забыл о своём волнении окончательно — оно постепенно сменялось восторгом. Я уже не боялся, а ловил недолгий момент славы. Звезды упав, все останутся здесь, — Навсегда-а-а!.. Инструменты затихли. Последний звук струн затухал в горячем воздухе, как масло в каше, сливаясь со вскриками толпы, превращаясь в единый крик поддержки. "Мо-лод-цы!". Я посмотрел через плечо. Артем и Игорь стояли, широко расправив плечи, благодарно принимая похвалы, адресованные им. Взявшись за руки, как это полагается, мы поклонились. Волосы болюче зацепились за оправу очков, так что я прикусил губу, чтобы продержаться ещё немного. На меня накатило двоякое чувство: с одной стороны радость за то, что мы смогли исполнить композицию без запинки перед большой аудиторией, а с другой — досада за то, что за сегодняшний вечер это, возможно, будет единственный момент оваций в нашу честь. Прохладный воздух незамедлительно смыл остатки напряжения. В темноте у кого-то в руках дрожал огонёк, и дым лениво потянулся вверх, смешиваясь с паром от разгоряченного дыхания. Мы стояли кучкой, сбивчиво переговариваясь, перебивая друг друга смехом и обрывками фраз — всё ещё на адреналине после сцены. — А ты чуток оплошал, а, Антоха? — подтолкнул меня Рома, подставляя зажигалку однокласснику. — А? В смысле? — Аккорды ближе к концу еле слышно было. Щёки потеплели. Я протяжно выдохнул, рассмешив стоящих рядом. Лица были раскрасневшиеся, глаза блестели — не от алкоголя, а от приятного послевкусия беспокойства перед сценой, ставшего зыбким. — Да не дрожи ты, с кем не бывает. Первый раз играли. Артем вальяжно откинул голову назад и глубоко вдохнул, впитывая момент свободы. Я вспомнил, что он спортсмен, смотря на объем дыма, который он выпустил из лёгких. Снаружи было тихо. Редкие голоса доносились издалека, а шум деревни и леса казался далеким. Свет дальнего фонаря падал на крыльцо, делая дым золотистым. Тени чуть неустойчиво дрожали. — Ну как там оно? — бросил Рома выходящему из зала Бяше. — Модерн Токин там щас. Скукота. — резюмировал он, принимая из рук сигарету. Я слушал разговоры парней, думая о чем-то своем, далеком, душой паря над верхушками хвойного леса и бетонных фонарей, расплывающихся золотистым светом. Бяша окликнул меня и спросил, почему я понуро уставился на звезды. — Не знаю. Тоскливо как-то. — ответил я, пожав плечами. — Может, последний раз сегодня видимся. — А чего грустить? Чай, не на поминках. — ответил бурят, шумно выдыхая сизую струйку дыма. Я мысленно согласился. — А ты знаешь, что мне Антон подарил? — свесила голову Оля, сидя на плечах у Бяши. Полутемный зал, казалось, замер в ожидании начала медленного танца. И все мое нутро замирало вместе с ним, ловя на себе цветные пятна прожекторов. Вокруг разливалась неспешная гитарная музыка. — Нет, и че там? — "Гарри Поттер"! — Ничёсе! — театрально воскликнул он, поворачиваясь ко мне. — Дак он ж сам как Гарри Поттер, на! — захохотал он, тыча в меня пальцем. Я цокнул и улыбнулся краем губ. — Неправда! — Оля сжала пальцы на шее Игоря, от чего тот аналогично наигранно изобразил не меньше, чем боевое ранение. Я услышал голос, который звал меня по имени из-за плотной толпы школьников, а через мгновение между синими костюмами возник кремовый подол платья Полины. — Ещё ведь пару минут есть? — спросил я, подходя ближе. — Я знаю. Просто побуду пока с тобой здесь. — она заложила завитую прядь за ушко и взглянула на донжон в виде моей сестры у Бяши на плечах. — Оля! Какая ты сегодня красавица! — Спасибо, — Оля просияла улыбкой, сощурив глаза. Платье и правда было красивым, хоть и простеньким — темно-синее, под цвет ночного летнего неба, с белыми рюшками у прямого ворота и краев. — А ты точь-в-точь Золушка! Мило улыбнувшись в ответ, Полина вдруг наклонилась к моей шее и потянула носом, скривив брови в подозрении. — Ты курил, что-ли? — спросила она, отводя шею назад. Я объяснил, что курили ребята. — Ну смотри, — ответила Полина скорее шуточно, — Я курильщиков нравоучать не стану. Сразу поссоримся. Тёплый рассеянный свет гирлянд оседал на наши головы. Музыка, как живая, вторила сердцу в моей груди. Голоса одноклассников за спиной становились тише, растворялись в блестящих глазах девушки напротив. Я не знал, куда деть руки, неуверенно кладя их то на плечи, то на талию, боясь нарушить хрупкость момента, пока Полина в конце концов не остановила меня. Напряжение в груди отступило. Пол под ногами казался мягким. Я чувствую, как сердце стучит быстрее, чем музыка. С каждой секундой зал удаляется все дальше из-под ног, исчезая на где-то на орбите, оставляя для нас только этот круг света, наши шаги и ощущение того, что мы стоим на границе чего‑то важного. В голове мелькают воспоминания — школьные коридоры, смех на переменах, уроки, которые, казалось, никогда не закончатся. Вдруг пришло понимание: это последний танец уходящего детства. Я плыл в этом движении, ведомый мелодией на краю сознания, стараясь запомнить всё — тепло рук на моих плечах, запах летнего вечера, мягкий свет, и странное, щемящее чувство в груди... — Мне уже не двенадцать лет, Лилия Павловна! — услышал я крик Ромы где-то недалеко. Пришел в себя, когда толпа вокруг нас не поредела до такой степени, что мы остались на танцполе только вдвоем. — Я не шкет-пятиклассник, если не видно. — Рома ударил себя в грудь, нависая ростом над учительницей русского. Я впервые слышал, чтобы он так тщательно подбирал слова для разговора с кем-то и почему-то это вызвало у меня смешок, несмотря на нарастающую серьезность ситуации. — Рома... — лепетала Катя, пытаясь оттащить Пятифанова от мамы. Так вот, о ком шла речь тогда, летом! — Да ты не изменился не капли, Пятифанов! Такой же проходимец, как и папка твой! — Да-х, я проходимец? А почему же муж ваш тогда не здесь, с вами? — Рома! — Да подожди ты! — одёрнул он рывком руку. — Это вообще-то, мой папа! — Я не... Слушай, не про это вообще речь! — я видел, как от спазма, пытаясь подавить гнев, напряглись мышцы на его шее. — Вы со своим характером даже его довести смогли, а сейчас еще и дочку потерять хотите? — Не надо свои желания выдавать за желания Кати! — Не хочу я здесь прозябать! — топнула каблуком Катя, подходя к маме. — С кем захочу и куда захочу — буду решать сама! — Да сдалась тебе эта гимнастика, Кать! — Не поедешь никуда! Не с ним! — одновременно рявкнули оба. Катя опешила. — Да что же вы... сговорились... — бормотала она, отступая назад и цепляя задниками туфель плохо забитые гвозди. С виду казалось, что ей плохо — так неустойчива была её походка. — Рома все же в чем-то прав. — мотнула головой Катя, — Папа ушёл, а мне теперь из-за этого что же, всю жизнь в этой дыре гнить? Я не для этого старалась, на красный аттестат шла! Не для этого каждую неделю в поезде тряслась, чтобы потом вместо мечты стать такой же учительницей, как ты, и своим детям будущее губить? — Вот видите... — начал было Рома, но Катя не дала ему договорить. — Нет, замолчи! Не хочу ничего слышать! Крик девушки отразился от стен актового зала. Я взглянул на людей — в глазах читались недоумение и страх. Кто-то из парочек протягивал руки в желании помочь. Рука Полины крепче сжала мою. — Плевала я на твои запреты! Консерватор несчастный! — рявкнула Катя, глазами меча в сторону Ромы молнии, — Хватит вести себя как гопник! Повзрослей наконец! Тебе стыдно со мной встречаться? Почему вы на меня все смотрите, как на дуру? Золотистая коса моталась из стороны в сторону, а волосы все больше ускользали из-под заколки. На её щеках я заметил мокрый след — Катя плакала. — А ты! — вопила Катя, лихорадочно махнув ногтем в сторону матери, но не найдя никаких слов, про себя прорычала: — Все равно уеду! Обеспокоенный Рома попытался коснуться её плеча, но девушка, резко вывернувшись от его касания, как змея, прошипела сквозь стиснутые зубы: — Отстаньте от меня все! Не трогайте! Не хочу никого видеть! — Кать... — Рома протянул к ней руки, но Катя только отступила назад, съежившись на подогнутых коленях из-за переживаний. — Нет! Уйди! Хищно сузившиеся зрачки бросили испепеляющий взгляд в сторону Ромы. Я услышал, как напряженные голосовые связки перемешались с истерическим шумом в груди, шуршащим, как пластиковый пакет. Милое лицо скривилось в ужасном спазме отчаяния и Катя, закрыв лицо руками, выбежала из актового зала. Сквозь тишину, окутавшую помещение, были слышны стук её каблуков и глухие рыдания. Присутствующие стали рыскать глазами в поисках того, кто сказал бы им, что делать дальше. Церемония прощания с детством грозилось перерасти в травму на всю жизнь. — Вот же блять... — услышал я шепот Ромы, раскусывающего губу. Я отчаянно пытался словить его мысли, огибая мерцающий свет зала. В душе царила сумятица. Он вскользь глянул на меня и тотчас потупил взгляд, но в его глазах я успел разглядеть то, что ожидал в нем увидеть. Среди толпы людей я отыскал взглядом отца. Борясь с сантиментами, мама закрывала рот руками, чтобы не всхлипнуть вслух, а отец, одной рукой приобнимая жену, а другой держа за руку беспокоящуюся Олю, повернул голову в мою сторону. Он, видимо, тоже пытался ментально мне что-то передать — я получил суровый кивок с выражением на лице, означающим призыв к безотлагательному действию. Наконец, расстроенную руководительницу обступили родители и опекуны нашего класса. Некоторые из нас — в основном девочки — ринулись поддержать Лилию Павловну, но среди них я видел и короткую стрижку Бяши. Мне нужно идти — посмотрел я на Полину. Я могу помочь? Наверное. Не знаю. Думаю, тебе лучше помочь тут. Только будь осторожен — женщины опасны в гневе, как оголенные провода в дождь. Буду. Выйдя за двери актового зала, я переключился на бег. Катю я нашел сидящей на ступенях, снаружи у зала физкультуры, обеими руками обнимающую бродячую кошку с рыжевато-белой шерстью в полоску. Девушка подносила её мордочку к своим губам, терлась лбом об её шерстку, почесывала ногтями её ушки, и та в ответ тоже не скупилась на ласки, поднимая хвост трубой. В свете свободной от облаков луны Катя выглядела как девушка прямиком с картин Ренуара. Заметив меня, она, к моему удивлению, не стала убегать или прогонять меня. — Ну и чего пришел, Петров? — в голосе слышались знакомые надменные нотки, но подрагивающие губы выдавали её. — Не знаю, — честно признался я. — Наверное утешить. — Так утешай. — бросила Катя, усаживая кошку рядом с собой, и подперев голову ладонью, отвернулась. Я присел рядом. Задумчиво поправил пятерней челку. Не очень представляю, как утешать людей. Но иногда это все же у меня выходило. — Тихо здесь. Спокойно. Катя хмыкнула. За нашими спинами трещали сверчки. — Я не думаю, что ты выглядела глупо тогда. Просто дала волю эмоциям. Это нормально. — Спасибо за диагноз. Как же тяжело найти к ней подход... — Твои амбициозные перспективы пугают других. Особенно тех, кто всегда рядом. Лилию Павловну, Рому... — Ты уверен, что ты меня не раздражать пришел? — махнула косой Катя, вспылив, — Потому что выглядит пока что именно так. Злится. Значит, на правильном пути. Наверное. Я молчал, пытаясь расчленить мысли в голове, вылавливая их из бесперебойного потока. — Мама права. Наверное это не моё. — она замолчала, сжимая пальцы. — Не говори так. — Что "не говори"? — Катя встала напротив, расправляя платье на коленях, — Гимнастика — это тебе не розы нюхать. Там жестокая конкуренция. — добавила она, упираясь пальцами в виски. — Но тебя же не это волнует? Катя остановилась и посмотрела на меня так, будто я раскрыл ей истину мироздания. — Тебя останавливает только то, что люди вокруг не воспринимают твое увлечение всерьез. — А если они правы? — помолчав, подняла глаза она. В них был блеск — не слёзы, а, скорее, надежда. — Если в конечном счете я ошибусь в своем выборе? — Ну, значит ошибёшься, — я улыбнулся, чуть криво, но тепло. Катя непонимающе поморщила лоб. — Это будет ошибка на пути, который выбрала ты сама, а не кто-то другой. Не чужое навязанное решение, за которое потом пришлось расплачиваться тебе. Катя слушала, смотря мне в глаза, как кошка, навострив уши. — Ошибки учат. А жить чужой жизнью — это не опыт, а потеря времени. — Очень философски звучит. Вычитал что-ли где-то? — Нет, это только мои мысли. Я поднялся вслед за ней, снял и протер очки. — Если кто-то обижается — это их право. Но их обида не должна решать твою судьбу. Ты уже взрослая и самостоятельная девушка. И имеешь право сама совершать ошибки и принимать решения. — Ты так уверен, что я смогу добиться чего-то? — Я уверен, что ты как минимум попробуешь. А это уже смелость. — закончил я, нахлобучив очки обратно на переносицу. Не успел я вдохнуть, как руки Кати нежданно свились на моей шее в дружеских объятиях. Я не стал отстраняться, а только немного присел, чтобы ей было удобнее. — Спасибо, Антон. — услышал я её шепот за спиной. На лицо невольно наползла улыбка. — Знаешь, ты же мне раньше нравился, Петров... Я усмехнулся. — Да-да-да, не смейся. Я почувствовал, как её ноготок выводит на мое спине какой-то символ и вдоль ног пробежал холодок. Не хотелось бы, чтобы произошло ужасное недоразумение. — Катя, не пойми не правильно... Если кто-то увидит... — Да чего ты так засуетился? — хихикнула она, блестя зубами в лунном свете, — Шучу я. Я сидел на скамейке с другого края школы, наслаждаясь тишиной и одиночеством. Правду писал Булгаков — Будьте осторожны со своими желаниями — они имеют свойство сбываться. Так и в этот вечер желание запомнить выпускной на всю жизнь исполнилось, но не совсем так, как мне этого хотелось. Я запрокинул голову и растекся по поверхности скамьи, как тесто в форме. Как-то ужасно вымотался за этот бесконечно длящийся день. Но вот он почти закончился — горизонт неба начал краснеть у самой земли в перелеске перед моим лицом. На дорожке рядом послышались шаги. Быстрые и лёгкие. — Ну что? Семья Петровых помогла семье Смирновых. — С улыбкой до ушей констатировала Оля, выныривая у меня из-за спины. — Да уж, сватья, ты больше всех помогала. Оля упала рядом, подвинулась чуть ближе. Поочередно моргнула глазами, с трудом разлепляя их. В первый раз она не спала так долго. — Катя больше не обижается на Лилию Павловну? — Оля обеспокоенно трогала рюшки на воротнике. Её платье было похоже на то, которое она носила когда-то в детстве. — Нет, я думаю. Они обе поняли, что были не правы. Катя пообещала не отворачиваться от мамы, а Лилия Павловна — не навязывать дочери то, что она считает правильным. И Рома тоже, наконец, дал заднюю... — говорил я, заложив руки за голову. Во взгляде Оли помимо любопытства было заметно и волнение. Маленькое сердце томилось чем-то ещё. В один момент сестра ударилась мне головой в грудь. Восходящее воскресное солнце блеснуло на платиновых локонах и осветило смешно торчащие прядки волос на затылке. Крохотные ручонки схватились за рубашку сзади, а её голова слегка дёрнулась. — Оля, ты плачешь? Оля сглотнула и я почувствовал, как мой рубашка на груди стала холодной аккурат на месте её лица. — Нет. — соврала она. Конечно, Оля плакала, как бы она не пыталась это скрыть, все ещё не сумев отойти после полудня. — Ты думаешь, что мы с тобой никогда не увидимся, глупая? — Я не хочу, чтобы ты уезжал. — буркнула она в мою грудь. — Оль, я же только учиться еду. Буду на выходных и каникулах приезжать, а летом вообще на два месяца останусь. Я ободряюще обнял сестру за плечи. Она так и осталась мне по грудь ростом, вздохнув, отметил я, и мысленно порадовался, что такой ангел, как Оля стал именно _моей_ сестрой. Нередко мысли о ней помогали пережить трудности, которые потрясали меня как удары молота по наковальне. Часто я думал над этим, боясь даже представить, что могло бы случиться со мной, если бы рядом не было этого солнышка с косичками. — Будем с тобой в кино ходить, денег заработаю — поедешь в Париж, в Диснейленд... — Не хочу я в Диснейленд, я с тобой хочу. Такое, как могло показаться со стороны, глупое, неверно составленное предложение, сейчас заставило моё сердце забиться чаще. Я почувствовал, как к горлу подступил комок. Вытерев пальцем уголки глаз и отодвинув сестру от себя, я опустил голову на неё. Наши взгляды встретились. Оля шмыгнула носом и с надеждой посмотрела мне в глаза. — Пожалуйста, Тоша, не уезжай. — Оля, послушай меня. Ужасно трудно было пытаться выдавливать из себя связную речь, когда горло забито плотным свёртком переживаний, мешающим связать и пару слов. — Я хочу, чтобы ты знала — что бы не случилось хочу, чтобы знала — я твой брат, а ты моя сестра. Мы родная кровь, родные узы. Никогда, — слышишь? — никогда я тебя не брошу и не забуду о тебе. Все наши обещания, все наши секреты и разговоры... Блин. Я не смог продолжить — взгляд заслонил флёр слез. Не думаю, что сейчас меня кто-нибудь стал бы осуждать. В такие моменты не совестно заплакать и мужчине. — Антон. — Оля со всей силы обвила мою шею ручками. — Я тебя люблю. Я засмеялся, не прекращая рыдать и тоже упёрся щекой в лицо сестры. Мы сидели в объятиях под крышей молодых лип под тихий напев ранних птиц, как скульптуры в ледяном дворце, не задумываясь о том, что можно простудиться, стоя легко одетыми на обманчиво лёгком летнем ветерке, или о том, что кто-то может увидеть, как я изливаю душу человеку, ради которого всегда старался становиться лучше, чем я был — своей сестре, своей Оле. — Я тоже тебя люблю, Оль. Прошло несколько минут, или несколько часов, не знаю — по крайней мере, заново ощущать ход времени я смог только в тот момент. Я поднялся, вытерев слезы ладонью, держа сестру на руках. Она не перестала обнимать меня. — Пойдем к остальным? Я мягко дёрнул её за рукав, но никакой реакции не последовало. — Оля? Я уловил, как она размеренно сопела. Оля уснула. И неудивительно — я не обращал внимания на небо, нависавшее надо мной. Золотой диск солнца уже на четверть выглядывал из-за горизонта, а значит, что сейчас не меньше, чем четыре утра. Маленькая девочка, пережив столько беспокойств за один вечер, устала не только физически, но и морально. И я подумал, что лучшим решением будет не прерывать её спокойный сон. Я поудобнее подхватил Олю так, чтобы её руки перекинулись мне на плечи и пошел обратно к школе, укрывая её тенью, чтобы не ненароком не разбудить. Солнце поднималось из-за верхушек елей. Впереди ещё долгий день, чтобы насладиться компанией дорогих мне людей, прежде, чем заботы другой — новой, взрослой жизни захлестнут меня с головой.