Эпос о манкурте

В степи не знали счёта дням. Время тут определялось по перекочевкам, по цветению ковыля и по тому, как жеребята становились на крепкие ноги. После появления Баки в стойбище прошло две таких перекочевки: ровно семь лун. Житие манкурта в тюркском племени было подобно камню, вмерзшему в русло весеннего потока. Вода, жизнь, суета, страхи и смех – всё обтекало его, временами пытаясь сдвинуть ледяной осколок, но тот все равно оставался неподвижным и равнодушным. Первые недели после его появления были самыми тяжёлыми. Юрта у самого края обрыва, над пересохшей рекой стала неким запретным для народа местом, проходя мимо которой женщины сильнее сжимали костяные обереги, а старики горестно молились о защите Тенгри. Дети, подстрекаемые этим же всеобщим страхом и собственной дикой любознательностью, швыряли в стенки кибитки комья засохшего навоза и камни. — Эй, Шайтан! Бездушник! — кричали они на тюркском, выучив обидные клички от взрослых, — Убирайся из нашей степи! После каждого броска они замирали на миг, затаив дыхание в ожидании ответа. Но не дождавшись ничего, кроме гулкого звука удара камня о войлок, ребятишки срывались с места и мчались прочь, оглашая племя гордым визгом. Выходил Баки из юрты редко: лишь по утрам на зов Бёри или Караджа, чтобы получить свою порцию плошки безвкусной каши из проса, щепотку соли и жёсткую полосу вяленой конины. Даже если в еду или в воду, налитую в старый кожан, попадала пыль или навозная труха, он всё равно ел и пил, не морщась. Иногда меткий детский камень попадал ему в плечо или в спину, на что Баки лишь слегка пошатывался от удара, будто от порыва ветра. Но даже тогда он не оборачивался, медленно и неуклонно продолжая путь в темноту своей юрты. Земо знал обо всём. Бёри докладывал сквозь сжатые зубы о каждой насмешке, о каждом брошенном камне, а Караджа, являясь более наблюдательным, к этому еще и добавлял деталей, которые и заставляли Хельмута замирать в раздумье. — Сегодня дождь лил как из ведра, Тегин, — напоминал младший нукер, избегая его взгляда. — Раб просто стоял под открытым небом и вовсе не искал укрытия, пока я не крикнул ему ступать под навес. Не редко он даже не отгоняет мух от лица. Ещё Бёри заметил, что манкурт никогда не садился спиной ко входу, всегда выбирая место в глубине юрты, откуда виден был и полог и слабый луч света из полуприкрытого шанырака. К Хельмуту также приходили те старейшины, которых Каган не стал принимать, ведь негодование их было направлено не на дела Каганата, а на его старшего сына. Следовательно, и разбираться должен был с этим сам Земо, которому теперь приходилось видеть темные от неодобрения лица этих старейшин. — Он оскверняет землю, по которой ходит, Хель-Тегин, – говорил самый уважаемый из них, Ак-Бура, указывая кривым посохом в сторону обрыва, – Духи степи негодуют. Жены боятся рожать, пока его тень бродит в нашем племени. Хельмут внимательно слушал его, пока пальцы медленно перебирали резную рукоять трофейного кинжала. На нём был длинный кафтан из тёмной шерсти, кожанный пояс и перчатки, которые он не снимал даже на охоте. Неподалёку слышался топот лошадей, уже готовых к запланированной вылазке. Воины ждали в стороне, облачённые в такие же походные одеяния, как у Земо, но многие прикрыли лица тканевыми повязками от ветра и пыли. Тени юрт вытягивались, ветер шуршал в ковыле, и казалось, словно всё вокруг ждало ответа Тегина. — Я слышу тревогу духов так же ясно, как и вы, — начал он, не смягчая свой взгляд, — Но разве духи Тенгри не чтят силу и преданность? Сейчас этот человек служит нашему народу и находится под моей защитой. А значит, ни один дух не отвернётся от нас из-за него. Земо сделал шаг вперёд и полы тёмного кафтана чуть колыхнулись в воздухе. Перчатки скрипнули, когда пальцы сжали рукоять кинжала. — А вот если мы, тюрки, первыми отвернёмся от того, кто нуждается в нашем крове – вот тогда духи точно сочтут нас малодушными и недостойными. Ак-Бура поджал губы. Порыв ветра сорвал с его плеч седой волосок и унес в сторону обрыва. Земо, больше ничего не добавив, развернулся и пошёл прочь, давая понять, что разговор окончен. Старейшины долго молчали ему вслед, но, благо, он больше с ними не встречался. В стороне нетерпеливо били копытами лошади, чуя скорый выход: охота не любила промедлений. И всё же мысли Хельмута упрямо возвращались к манкурту. Чего греха таить, Тегин никогда не был сентиментален. Он не любил свой народ так, как любят его в песнях и стихах, поэтому не питал иллюзий ни к людям, ни к своему племени. Земо знал цену каждому, кто стоял под его властью: старейшины цеплялись за духов, воины за честь, но и то и другое рушилось при первом же настоящем голоде или крови. Кто-то должен был смотреть на это всё с ясным пониманием последствий. Отец это умел и именно благодаря этому они всё ещё выживали, а не рассыпались пеплом среди степи. Хельмут усвоил этот урок рано и слишком хорошо. «Не подходить близко к рабу» — был единственный приказ Тегина, отданный в первый же день и больше не повторяющийся. И люди его не трогали, к чему придираться. Пустить всё на самотёк было единственной возможностью оценить степень отрешённости подарка Анагуй-кагана и терпение своего народа. Да и гордость наследника тюрков не прельщала от мысли открыто защищать жужаньский «дар», поскольку это выглядело бы признанием их власти над ним. Но также Хельмут не стал наказывать своих, рискуя расколоть племя изнутри. Вместо этого он просто позволил страху и отвращению выжечь самих себя. И манкурт был идеален в своей роли. Он стоял, сидел, ел безвкусную похлёбку из проса, которую ему ставили на землю, прямо как бродячему псу. Его серые глаза, эти мокрые речные камни, не отражали ни обиды, ни боли, ни даже понимания происходящего. Ему, казалось, было абсолютно плевать. И пусть его длинные волосы, некогда вызывавшие сомнения у воинов, которые задавались вопросом: «На самом ли деле он манкурт иль притворяется таковым», теперь лишь доказывали, как давно из Баки сотворили призрака. Постепенно, вместе со сменой пастбищ, страх медленно начал менять свою природу. Из мистического ужаса перед нежитью, Баки превращался в привычное опасение, а затем и вовсе в презрительное пренебрежение. Дети, не получая отпора, вскоре заскучали и их забавы быстро нашли новые цели. Взрослые, видя, что от раба не исходит никакой активной угрозы, стали воспринимать его просто как часть пейзажа. Теперь, проходя мимо проклятой кибитки, воины лишь задумчиво хмурились, а женщины перестали шептать молитвы. Баки стал невидимкой, к которой привыкли, но не принимали, и существование его стало терпимым. Люди думали, что их Тегин смирился с этим ужасным даром и держал раба лишь из страха перед жужанями, как цепную собаку, которую и сам побаивался. Только двое, помимо Земо, наблюдали за манкуртом с более осознанным и профессиональным интересом охотника, изучавшего повадки незнакомого зверя. Бёри и Карадж выполняли свою обязанность аккуратно: они не подходили близко, не встречались взглядом с рабом, отдавая приказы короткими, отрывистыми командами на жужаньском. Но их глаза, глаза опытных воинов, замечали детали, ускользающие от других. — Он сегодня на север смотрел дольше обычного, когда я воду приносил, – как-то сказал Карадж Бёри, чистя тетиву своего лука тонкой костяной пластиной. — Ветра не было, да и запахов оттуда особых не несло. Раб просто смотрел. — Призраку снится то, чего у него нет, — хрипло проворчал старший нукер, точа свой нож о сланец. – Или то, что у него отняли. Не ищи в нем человека, Карадж, ты не найдешь там ничего, помимо пустоты, а пустота имеет привычку в себя затягивать. Бёри действительно был прав, предостерегая, но и Карадж не ошибался. Однажды, когда стадо овец, испуганное волком, пронеслось в панике недалеко от юрты, манкурт почему-то повернул голову на звук топота копытец, замерев так. Это была не его обычная, безжизненная стойка, а что-то другое. Плечи раба слегка напряглись, подбородок приподнялся, будто ловя звук или запах. Длилось это всего несколько секунд, ровно столько, сколько нужно воину, чтобы оценить направление угрозы. А затем его тело вновь обмякло, снова став бесформенным и покорным. Бёри, видевший это, в тот же вечер доложил Тегину. Был и другой случай с водой. В один особенно жаркий день Карадж поставил перед ним полный до краёв кожан и Баки, обычно выпивающий ровно половину, опустошил его до самого дна. После этого его взгляд на миг зацепился за пустую емкость. Глаза его были всё таким же пустыми, но в них, казалось, мелькнула тень чего-то похожего на удовлетворение от базовой, физиологической потребности. Но жажду ему утоляли регулярно, а значит, дело было не в этом. Впрочем, возможно, Караджу просто привиделось, ведь что не творит игра света вкупе с желанием очевидца увидеть хоть какое-то изменение за этот долгий срок. С первыми осенними заморозками перемены стали ощущаться явственнее. Зима приближалась, а с ней и риск возможных стычек с соседними племенами, которые в этот месяц становились всё кровожаднее и дерзче. Время диктовало свои законы: нужно было готовить оружие, чинить потрескавшуюся за лето конскую сбрую, проверять каждое кольчужное звено и наконечники стрел на предмет ржавчины и сколов. Сердцем этой подготовки была кузница старика Алибея. Она стояла на отшибе, подальше от жилых юрт, не столько из-за огня, сколько из-за характера самого кузнеца. Старый воин, поседевший от дыма горнов и пыли бесчисленных походов, в данную пору был крайне угрюм. Его мастерская была больше похожа на почерневшую пещеру, сложенную из камня и глины. От рассвета до заката оттуда не стихал ритмичный, убаюкивающий стойбище перезвон: танк-танк-танк. Алибей хромал на одну ногу: память о давней стычке с врагами, где он, прикрывая отход сородичей, принял на себя удар кривой сабли. С каждым годом ходить ему становилось тяжелее, но стало это заметно лишь после того, как двенадцать лун назад слёг его сын, Темир. Он был молод и крепок, с руками, держащими молот так уверенно, будто парень был рождён рядом с наковальней. Сын, ради которого Алибей, стиснув зубы от боли в колене, продолжал грохотать и закалять сталь, дабы не быть обузой своему народу и желая хоть так приносить пользу, раз меч для него теперь был слишком тяжек. Земо хорошо помнил Темира: этот смуглый мальчишеский профиль и глаза, в которых огонь потрескивал точно так же, как и в глазах Алибея. Помнил так же Хельмут, как парень работал: с упорством, под стать молодому орлу, который рвался выше, выше отца, желая доказать, что он может быть для рода тем же, чем его отец когда-то был до ранения. Но молодой организм не смог победить едкий свинцовый дым кузницы. Вопреки всем мечтам, Темир пал не в славной битве, не под стрелами чужой конницы, а на родной, пропахшей дымом земле, едва дождавшись подготовлений к зимовке. Земо тогда стоял у потемневшей от времени юрты Алибея, когда воины вынесли накрытое грубым войлоком тело. И увидел он всё в одном взгляде встретившего его старика. Казалось, в ту ночь погасли сразу два пылающих огня, превратившись в пепел. И теперь, с каждыми новыми заморозками, пепел от этих огней остывал всё больше, становясь частью холодной степи. Время шло, прохлада крепчала. Дыхание людей по утрам висело в воздухе белыми клубами, а кузница Алибея, и без того ветхая, могла вскоре рухнуть под собственным весом и грузом безысходности. Было заметно, как нелюдимый старик держался из последних сил, цепляясь за работу как за единственную опору. Воины приносили ему сломанные кинжалы, расколотые топоры, и кузнец, не глядя, кивал и брался за всё. Потому что так было надо, ведь иначе он вновь чувствовал себя совершенно бесполезным куском старого железа, выброшенного на свалку. Дым из его кузницы теперь часто стелился до самых звёзд, а Хельмут сознательно не вмешивался. Алибей его всё равно не послушал бы: эти двенадцать лун горечи и одиночества превратили его в упрямого, угрюмого старого осла. А Земо, в свою очередь, чтил негласные границы и старался не нарушать правил уважения к чужому горю, даже если оно медленно убивало одного из лучших его людей. Но однажды в полдень, когда солнце уже не грело, а лишь бесстрастно освещало унылый пейзаж, именно Алибей, ворча и кряхтя, первым нарушил негласный запрет всего племени. Увидев, как манкурт привычно замер у своей юрты, старик отложил щипцы, опёрся на толстую дубовую трость и крикнул через всё стойбище сиплым голосом: – Эй, парень! Тащи бурдюк с углём с той телеги, коли стоишь без дела! Вдруг мигом воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь потрескивающим огнем. Женщины у ткацких станов обернулись, а конюхи перестали чистить сёдла. Даже дети притихли, инстинктивно чувствуя взрослую напряжённость. Земо, недалеко проверяющий состояние зимних запасов в амбаре-кладовой, медленно поднял голову в сторону звука, не веря ушам. Но голос кузнеца нельзя было спутать ни с чьим другим. Баки туманно повернул голову на крик. Его серые глаза скользнули по фигуре кричащего старика, затем переместились на груду поблёскивающего угля у телеги. Но с места он не тронулся, ожидая приказа от хозяина на том гортанном, жужаньском наречии, которое было вбито в его черепушку. Алибей, поняв это, лишь захлопал воспалёнными от дыма веками и громко, с презрением сплюнул в сторону. – Албасты, – прошипел кузнец, а затем, махнув рукой в сторону и тяжело кряхтя, сам потащил тяжёлый бурдюк, на полпути даже ударив тростью подошедшего помочь конюха, отгоняя назойливую жалость. Конюх отскочил, а старик, угрюмо бормоча ругательства, поплёлся дальше, оставляя за собой глубокий след на инее. Но именно это положило начало к чему-то новому. На следующий день Земо подошёл к юрте у обрыва на рассвете: он не заходил сюда месяцами, не видя в этом надобности. Баки как обычно сидел в глубине кибитки и его длинные волосы свисали тяжёлыми прядями. – Иди за мной, – коротко бросил Хельмут на жужаньском и слова его вырвались облачком пара. Земо повёл раба через спящее стойбище напрямик к почерневшей кузнице. Алибей там уже возился у горна, раздувая мехами слабые угли. Увидев Тегина с манкуртом, он окинул их обоих тяжёлым, оценивающим взглядом и не многозначно хмыкнул, но не отрывался от работы. Хельмут остановился у входа, и его фигура заслонила слабый утренний свет. — Ты уверен, что хочешь работать с ним, Алибей-ага? — спросил он без лишних предисловий. — Люди его боятся. Шептаться будут. — Люди много чего боятся, — буркнул кузнец, подбирая длинными щипцами клинок. — Огня, например. Но без него они бы и баранину сырой жрали. Хельмут усмехнулся краешком губ, уважая чужую красноречивость. Старик в это время наконец оторвался от горна и внимательнее покосился на Баки, прищурив один глаз. Его взгляд, привыкший оценивать металл, теперь скользил по рукам, плечам и осанке раба. — Такие руки как у него… — задумался кузнец, поднимая бровь. — они или много убивали… или много оружия выковали. Эти руки держали тяжести постоянно. Удивляться такому Земо не стал: на долю любого раба выпадали сложности и похуже. А кузнец лишь продолжил: — В любом случае, мне сейчас нужен тот, кто умеет молчать. Прямо как мой Теми… Он оборвался, резко кашлянув. Вспоминать о сыне Алибей зарекся, эта тема была для него слишком болезненной, оставившей на сердце след, который никак не затягивался. Строгие, выцветшие глаза с оттенком усталости встретились с пустым взглядом манкурта. Тот смотрел без эмоций, как будто и вовсе не замечал чужого горя. — Этот то молчит лучше всех. — прокряхтел старик. Баки, обычно не понимающий никакие слова, кроме команд на жужаньском, едва заметно повёл головой, реагируя на обращённую к нему речь. Это было в разы больше, чем он позволял себе обычно, поэтому Земо уловил этот жест, и, что удивительно, Алибей тоже. Взгляд кузнеца на миг оживился и в нём мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее интерес. — Видишь? — старик медленно разжал ладонь. — Он не пуст, Хельмут-жан. Он просто… забыт. Земо это понимал. Больше того: он рассчитывал на это. Но вера и риск редко ходили рука об руку. Хельмут коротко кивнул, будто беря к сведению факт, ведь намного лучше не отказываться от сломанных вещей, а переосмысливать их. — Можешь взять его на ночь или две, Алибей-ага. Но если что-то пойдёт не так... — Он не договорил, дав тяжести паузы сказать всё за него. — Я давно жду свою смерть, — произнес кузнец и в его голосе прозвучала твёрдость. — Железо его знает, и он железо тоже. Земо прикусил внутреннюю сторону щеки. Эта слепая уверенность старика раздражала и одновременно заставляла насторожиться. Слишком многое сейчас висело на волоске: безопасность племени, его собственный план, жизнь этого упрямца. Но отступать было поздно, поэтому он резко развернулся к Баки, который стоял, вперяя свой пустой взгляд куда-то в пространство. — Слушай. — сказал Хельмут на жужаньском, делая акцент на каждом слове. Баки едва вздрогнул всем телом, вполне достаточно, чтобы это заметили оба мужчины. — Помогай. Подавай. Делай всё, что он скажет или покажет. Ты будешь слушаться его сейчас. Понял? Затем он перевёл взгляд на Алибея, и тон его сменился на более тихий тюркский язык. — Говори с ним на нашем, не стесняйся. Он слов не поймёт, но жестами додумается. И помни главное: не дай ему надорваться. Манкурт не чувствует ни предела, ни боли. Может руку в горн сунуть, если подумает, что так надо, и даже не моргнёт при этом. Алибей фыркнул и это прозвучало как сухой, горький хохот. — В этом мы с ним, поди, и сошлись, — проскрежетал он, откашлявшись, и Земо не нашёл что на это ответить. Кузнец уже отвернулся, ковыляя к наковальне и безмолвно отсылая его прочь. Разговор был окончен, и Хельмут вышел из кузницы, оставляя старика наедине с его новым, молчаливым помощником. Снаружи воздух был холоден и чист, и Земо глубоко вдохнул его, пытаясь упорядочить мысли, вновь и вновь повторяя себе, что эмоция — плохой советчик. И всё же нельзя было не замечать простую истину: старики редко ошибались в том, что уже пережили сами. Тегин лишь отдал одну проблему в руки другой, и теперь оставалось только подождать, пока одна из них перевесит вторую.