На верёвочках

Ладно, возможно, у него с этим всё-таки были проблемы. Хотя у кого бы их не было, учитывая, что далеко не каждого шестнадцатилетнего пацана похищали наглухо отбитые злодеи, пытающиеся внушить тебе, что у тебя так-то тоже был отличный потенциал к тому, чтобы стать постояльцем Тартара. Но вообще, если так вспомнить, спустя почти десять лет после тех событий, то Катсуки неплохо так справлялся. У него не было страха остаться одному (на самом деле, он даже мечтал об этом, как только заехал в общагу) или каких-то кошмаров о том, как его снова похищали, давили на мозг идиотским трёпом и не давали нормально отлить. Нет, ничего подобного с ним не происходило, и единственное, что его тогда действительно беспокоило, это вина из-за потери сил Всемогущего и чёртов Деку. В принципе, чёртов Деку волновал его и по сей день, и даже больше, чем прежде, но сейчас дело было не в этом. Проблема. Его блядская проблема, о которой Катсуки был ни сном, ни духом, и которую он внезапно обнаружил на одной из миссий, где угодил в довольно примитивную, но чаще всего не срабатывающую ловушку, и оказался связан так, что перетянутая тугими веревками причуды грудь не могла нормально подняться для вдоха. И именно тогда, впечатавшись перекошенным от злости лицом в холодный бетонный пол недостроя, Катсуки и начал подозревать, что с ним что-то не так. Сначала он подумал, что то, что он чувствовал — всего лишь следствие долгой погони и невозможности отдышаться. И если с первым возникали какие-то сомнения, основанные на том, что Катсуки мог пробежать марафон и не запыхаться, а «погоня» длилась от силы минут семь, то со вторым пунктом всё было довольно прозрачно. Недостаток кислорода плюс онемение рук и ног из-за оттока крови — и у кого угодно случилась бы лёгкая дереализация, длившаяся ровно до того момента, пока маленькие точечные взрывы не разорвали полотно верёвок и Бакуго не подорвал лица сраных злодеев. И в принципе, не случилось ничего особо экстраординарного, о чём стоило бы всерьёз задумываться, но Катсуки почему-то не мог перестать прокручивать в памяти те странные ощущения, что испытал в «коконе». Уж слишком они были похожи на страх и панику, чего с таким про-героем как Динамит, никак не могло произойти лишь потому, что его поймали. Да ещё и как — в ебучую ловушку для школьников! Хотя он даже школьником бы в такую не попал, просто в тот день это был уже пятый злодей за смену, и Катсуки, как и любой другой человек, вымотался. Всего-то. И совсем то была никакая не паника — просто задетая гордость подкатила комком к горлу и всё. Не более. Оставшись удовлетворённым такой логической цепочкой, Катсуки почти позабыл об этой ситуации, но через месяц, заподозрив об ещё одной тупорылой ловушке, видимой с двухсот метров, неожиданно даже для самого себя полетел прямо в неё. Наблюдающие из засады злодеи наверняка думали, какие они гениальные, раз смогли поймать одного из лучших героев страны, но Катсуки считал их гениальными идиотами и, тем не менее, всё же попался в их капкан. Абсолютно намеренно. На этот раз верёвок было не так уж и много, и они не являлись частью чьей-то причуды. Его подняли над землёй самые простые, даже не стальные веревки, и поначалу было тяжело не рассмеяться с тупости идиотов. А потом смеяться расхотелось. Слегка покачиваясь над изумрудной весенней травой, напоминающей кое-чьи глаза и волосы, Катсуки прислушивался к своему телу и с каждым мгновением, проведённым в компании верёвок, чувствовал, что всё это было неправильным. И дело было даже не в том, что он специально позволил поймать себя и не задумался о том, как это повлияет на его геройский рейтинг, если сведения об этой ситуации просочатся в СМИ — срать он хотел на то, что и кто о нём думал, сколько бы Деку с двумордым не распинались о важности «медийного лица». Катсуки считал, что отсутствие этого «лица» — хуйня по сравнению с тем, что он прямо сейчас терял собственное лицо перед самим собой. Потому что то, что в прошлый раз он принял за задетую гордость, на поверку оказалось ебаной панической атакой, которой с ним раньше никогда не случалось. Он даже не помнил, откуда в голове было столько фактов о ней, но с огромным неудовольствием подмечал всё больше сходств с тем, что знал, и тем, что чувствовал. Когда-то едва не умершее сердце загнанной птицей билось в груди, мысли кружились в ватной голове, сталкиваясь, как шары в бильярде, и безумно хотелось сорваться с места, дёрнуться и сбросить с себя чёртовы верёвки, но тело одеревенело настолько, что было трудно вдохнуть. Перестало хватать кислорода. Спина взмокла. Перед глазами засверкали разноцветные искры. А потом всё вокруг взорвалось, и Катсуки, разогнавшись так, что недоумённые злодеи заметили лишь мимолетную вспышку, разобрался с каждым визгливым ублюдком, подпалив их и без того хреновые причёски — отличное завершение дня. Если, конечно, не считать того, что он внезапно открыл в себе страх быть связанным. Придя к этому неутешительному выводу, Катсуку усиленно стал думать о природе этого страха и припоминать все моменты, когда не мог двигаться. Большинство случаев было связано с тем, что он оказывался под обломками зданий, но давление плит и кусков стен было не таким равномерным, как в «коконе», и не таким тонко впивающимся в мышцы, как подвесная ловушка. Тогда он зарылся поглубже в память и вспомнил о том своём «приключении», когда ещё только образовавшаяся Лига злодеев захотела прибрать его к рукам и сделать подобным себе. Шигараки, естественно, не был таким же идиотом, как нынешние злодеи, надеявшиеся поймать Динамита с помощью обычных верёвок, и потому использовал наручники, сковывающие не только движения, но и причуду, и всё же Катсуки пришёл к выводу, что именно этот опыт пребывания в плену и был причиной его внезапно выскочившего страха. Этот страх вылез на свет, как болючий прыщ на морде, рассматривая который в зеркале казалось, что все люди глядели на этот прыщ с презрением и желали поскорее ткнуть в него побольнее. Точно так же Катсуки казалось, что все откуда-то прознали о его проблеме и теперь только и ждали, чтобы показать на него пальцем и рассмеяться или накинуть новую порцию верёвок. И если с первым Катсуки мог справиться своим фирменным оскалом, то что было делать с чувством слабости в коленях при мысли о втором — он пока не знал. Но пиздец как сильно хотел разобраться. И с этим ему неожиданно помог двумордый. Они не то чтобы часто выходили на задания и тем более патрули вместе, ведь было логичнее брать в отряд парочку героев понеопытнее и разделяться, но судьба (и расписание) порой всё же сталкивала их, и тогда Катсуки, как в старые добрые времена, игнорировал Тодороки до тех пор, пока ситуация не вынуждала его открыть рот и не излить на закатывающего глаза двумордого месячный поток брани. Но в этот раз взгляд почти моментально прикипел к расстёгнутому вороту чужого геройского костюма, и прежде, чем Катсуки успел спросить у самого себя — какого хрена? — он уже ехидно интересовался: — А это у тебя чо? — На вопросительно вскинутый на него взгляд Катсуки постучал указательным пальцем по своей шее и ещё более язвительно добавил: — Комарики покусали? Разноцветные глазёнки расширились от осознания, а рука тут же взметнулась к воротнику, застёгивая его до предела. Интересная реакция. — Да, — ответил двумордый, и Катсуки ему ни на грамм не поверил. — Интересные комарики или, правильнее сказать, комар, — он подошёл к Тодороки почти вплотную и заглянул в побагровевшее с двух сторон лицо. — Как это четырёхглазый смог наставить тебе такие ровные и длинные засосы? Тодороки отшатнулся от него, заозирался по сторонам, будто на крыше, на которую они поднялись для осмотра территории, их мог кто-то подслушивать, и сдавленно пробормотал: — Это не засосы. И не говори о подобном так громко. Проигнорировав вторую часть и полностью сосредоточившись на первом заявлении, Катсуки с искренним интересом спросил: — Если это не засосы, то что? Ворот чужого костюма хоть и был расстёгнут недостаточно, но Катсуки всё же смог довольно отчётливо увидеть ровные и узкие красные полосы, наливающиеся синевой и теряющиеся за тканью. Возникал вопрос, как двумодрый вообще мог настолько расслабиться и позабыть о вечно выползающих из ниоткуда репортёрах, которые с их километровыми объективами могли бы сделать несколько пикантных кадров чужих груди и шеи, а затем выкатить статейку о бурной сексуальной жизни входящего в топ-5 героев страны? Не то чтобы они могли быть не правы, но ни Бакуго, ни сам Тодороки не любили распространяться о своей личной жизни, и, тем не менее, Катсуки было чертовски интересно узнать природу отметен на бледной коже. — А почему тебя это вообще так волнует? — покосился на него двумордый, недоверчиво осматривая героя перед собой с головы до ног. Катсуки беспечно хмыкнул. — Тоже хочу наставить такое на Изуку, — заметив, как помимо лица покраснели ещё и чужие уши, он добавил: — Так что колись. Тодороки тяжело вздохнул, отвёл взгляд на закатное небо, растекающееся над городом, и наконец ответил: — Это следы от верёвки. Катсуки застыл то ли от упоминания того, что неожиданно стало для него триггером в последний месяц, то ли от неожиданности услышать подобное в принципе. — Моргни, если четырёхглазый на самом деле держит тебя в заложниках, — наполовину шутя, наполовину серьёзно произнёс он, внимательно глядя в чужие глаза, которые тут же устало закатились. Ладно, на моргание не похоже. Уже хорошо. — Никто меня не держит, — всё же вслух опроверг Тодороки и снова отвёл взгляд, смущённо потирая заднюю часть шеи. — Просто Тенья увлёкся шибари, так что… — О, — выдохнул Катсуки, по-новому глядя на высокого, широкоплечего парня перед собой и чувствуя, как на губы сама собой начала наползать широкая ухмылка. — Правду говорят, что в тихом омуте черти водятся. Мне стоило догадаться, что наш правильный староста любит держать контроль во всём. Глаза двумордого снова закатились, и он пихнул посмеивающегося Динамита в бок, когда буркнул: — Было бы странно, если бы ты в принципе задумывался об этом. И возможно, Тодороки был прав, но было уже слишком поздно, и мысли Катсуки стремительно понеслись в этом направлении. Он знал о древней технике связывания, видел в интернете парочку фото и даже обучающих видео, но никогда не ловил себя на желании попробовать. Было ли это подсознательным избеганием или же просто случайностью, он не знал, да и плевать уже было на то, как там было у него раньше. Теперь его волновало только то, что происходило в его жизни сейчас, и на самом деле, разговор с двумордым можно было бы свалить на совпадение, но Катсуки давно в них не верил и считал, что если вселенная подкидывала ему что-то в определенный момент жизни, то нужно было хватать это за хвост и выжимать из этого всё по максимуму. Именно поэтому, уже возвращаясь в свои агентства одной дорогой, он поравнялся со спокойным Тодороки и тихо спросил: — А тебе вообще было приятно быть связанным? Тодороки мгновенно запнулся, а его спокойствие сдуло с лица вместе с короткой чёлкой, задравшейся от лёгкого ветерка. — Ты можешь не спрашивать об этом так неожиданно? — передёрнув плечами, вздохнул он и, посмотрев на сложившего руки на груди Бакуго, ответно поинтересовался: — Ты тоже хочешь попробовать? Первым желанием Катсуки было кинуть в придурка взрывом и посоветовать не строить таких ебанутых предположений, но, вспомнив своё состояние в подвесной ловушке, он подавил это желание и бросил лишь скупое: — Возможно. Чуть нахмуренные брови тут же разгладились, Тодороки как-то проникновенно-доброжелательно взглянул на него и, возобновив шаг, заговорил: — В самом связывании нет ничего приятного, хотя я читал, что опытные мастера могут делать узлы так, чтобы они давили на определённые точки, стимулирующие нервную систему и дарящие удовольствие, но Тенья-кун пока не настолько преуспел в этом, — он нежно улыбнулся, не замечая, как скривилось лицо рядом идущего Бакуго, даже спустя пять лет не верящего в то, что эти двое каким-то образом сошлись. Он-то ставил на Яойорозу, но, как оказалось, двумордый, подобно ему самому, предпочитал не мягкую женскую грудь, а крепкую мужскую. — Но если всё сделать правильно и так, чтобы не было больно или хотя бы больно не так сильно, то всё… довольно приятно, — Тодороки кашлянул, незаметно посмотрев по сторонам, и тише добавил: — Важно ещё выбрать правильные веревки. Для начала советую взять шелковые, они не так давят и легко перерезаются. Внимательно слушающий Катсуки усмехнулся. — Я так понимаю, тебя сейчас связывали уже не шёлковыми? — припомнил он чёткие следы на чужой коже. Тодороки качнул головой. Его уши горели в свете уличных фонарей и разноцветных реклам. — В первые несколько раз использовали их, но потом я захотел чего-то более… жёсткого, — он окончательно смутился, опустил глаза и договорил уже едва слышно: — Когда связан, ощущения более острые, так что советую попробовать, Динамит. Динамит заторможено кивнул. Он и правда собирался попробовать, даже если бы Тодороки сейчас сказал, что это не так уж классно, как об этом говорят в интернете. Последний месяц он активно думал о том, как разобраться со своей проблемой. Можно было бы, конечно, забыть о ней вовсе, ведь последние лет десять он о ней даже не подозревал и вряд ли в ближайшее время вновь окажется связанным, но «вряд ли» не равнялось «абсолютно точно». А что, если однажды он снова попадется в ловушку, более проработанную и мощную, чем до этого, и из-за своей паники не сможет здраво мыслить, а значит — быстро выбраться? Промедление может стоить как его жизни, так и жизни обычных гражданских, которых он должен защищать, а не качаться где-то на верёвках потому, что его психика решила, что тупые канаты намного страшнее смертельных причуд. Да и вообще — он уже отвык чего-то бояться. Когда с подросткового возраста на тебя то и дело сыпались проблемы мировых масштабов, стало как-то совсем не до оберегания своих чувств. Единственное, чего он боялся после выпуска — это остаться без Изуку. Без его веснушек, заливистого смеха, крепких объятий и будоражащих душу улыбок, которые расцветали на заострившемся при взрослении лице каждый раз, когда они вдвоём рассекали воздух, несясь на встречу геройству. Но, сжав кулаки, Катсуки смог переползти даже через этот страх, день и ночь работая, чтобы скопить на разработку костюма в Штатах и преподнести его Деку. Впрочем, он всё-таки кривил душой. Чуть меньше, чем не видеть Изуку как героя рядом с собой, Катсуки боялся рассказать ему о своих убогих, жалких чувствах, крепнущих из года в год и не находящих уверенности выплеснуться. Он столько раз порывался дёрнуть ботана за исполосованную шрамами ладонь, развернуть лицом к себе и вывалить на того всё, что он к нему испытывал, но каждый раз нечто внутри заставляло его останавливаться на пути в чужую спальню, вспоминать, сколько боли и страданий он принёс в чужую жизнь, и молча разворачиваться, чтобы провести ещё одну бессонную ночь в мыслях о том, что это рано или поздно пройдёт. Но это не прошло. Ни после выпуска, ни через пару лет, когда, казалось бы, каждый из них уже давно должен был начать жить своей жизнью, но от чего-то «невзначай» встречался то в магазине, то на улице, то в ЮА, где Изуку начал работать преподавателем, а про-герой Динамит — заделался всеобщим любимчиком у малолеток, обожающих его лекции, больше походившие на «вопрос и колкий ответ». Не было ни дня, чтобы Катсуки забыл о Деку, тем более, когда каждая отложенная с зарплаты сумма шла на общий с бывшими одноклассниками и учителями счёт за океан, и, глядя в изумрудные глаза, загорающиеся при одном взгляде на него, Катсуки также малодушно начинал думать, что о нём тоже не забывали. О нём думали, возможно, тоже искали «случайных» встреч, и эти мысли так вдохновляли его, что мышцы переставали ныть, а стремление поскорее подарить задроту костюм и вместе с ним открыть свои чувства — возрастало всё больше и больше. Но в день, когда костюм был на руках и сияющий от радости Всемогущий позвал его с собой на вручение подарка, Катсуки почему-то спасовал. Просто сослался на то, что у него задание, звиняйте, Всемогущий, разберитесь сами, мне до этого дела нет. Хотя дело было, пиздец как было. Он рвал жопу, он мечтал о том, чтобы имя Деку было в списке про героев, хотел видеть себя рядом с этим именем и даже без разницы — сверху или снизу. Он просто хотел, чтобы мечта Мидории Изуку не пылилась, хотя и знал, что тот счастлив быть учителем, но ведь это не значило, что тот не был бы ещё более счастлив, совмещая эту работу с работой героя. Не значило, что он не был бы счастлив с Катсуки, если бы тот всё-таки не струсил и пошёл со Всемогущим, увидел выражение задрота, сменяющееся от растерянности к беспредельному счастью, а глаза, напоминающие лето, заполнялись слезами радости. Всего этого он не увидел, и к вечеру извёлся настолько, что ошибся дверью и завалился в бар. Чисто случайно, ага. Также случайно он опрокинул в себя с десяток шотов, хотя обычно презирал тех, кто набухивался до состояния не состояния, а затем, сам не зная как, добрался до порога тупого Деку, отпинал его дверь и на шокировано-настороженное «Каччан?» выдал: — Люблю. Сечёшь? Одетый в смешную пижаму с овечками Изуку застыл, внимательно вгляделся в шатающуюся фигуру великого и взрывоопасного Динамита и, устало вздохнув, протянул к нему руки. — Секу, — выдохнул он на ухо Катсуки, когда тот неуклюже повалился в чужие объятия и уткнулся горячим лицом в открытую шею. — Но давай… поговорим об этом утром, хорошо? Катсуки промямлил соглашение во вкусно пахнущую кожу и вырубился, а на утро попытался сбежать, но Деку с его, оказывается, никуда не девшейся физической силой, прижал его к полу в собственной прихожей, наорал в ответ на орущего Катсуки и, поддавшись вперёд, впечатал свои губы в чужие, игнорируя наверняка не самый лучший привкус в чужом рту. Они, впрочем, в то утро много чего проигнорировали: начиная с опозданий на работу и заканчивая тем, что никто из них не был достаточно чистым для того, чтобы лезть друг другу в штаны. С тех пор прошел почти год, и за это время Катсуки порядком позабыл о том, с каким напряжением жил много лет. Вступив в отношения с Изуку, он наконец закрыл все свои гештальты, и пускай его порой до сих пор накрывало виной за свои детские поступки, он вспоминал искренние заверенья Изуку в том, что он отпустил и забыл всё это, и довольно быстро успокаивался. И тут это. Боязнь сраных верёвок, вылезшая в его ставшей идеальной жизни, которую он собирался продолжать такой же идеальной. Ему теперь всего-то и надо было, что оказаться связанным и одновременно трахнутым. И как он сам до этого не додумался? Ведь всё логично — неприятное нужно выбивать приятным. Заменить плохое воспоминание на хорошее, и проблема если не исчезнет, то хотя бы притупится — по крайней мере, Катсуки надеялся на это. Ну а даже если его идея не сработает, то что ж. Они с Изуку хотя бы весело проведут время. Если, конечно, его не накроет ебучая паничка и он не испугает Изуку, заставив того решить, что он сделал что-то не так и причинил ему дискомфорт. И чтобы наверняка избежать этого, Катсуки должен прямо рассказать задроту и о своём страхе, и о желании быть связанным с терапевтической целью. Вот только решить сказать и сказать на самом деле — совершенно разные вещи, и Катсуки потребовалось несколько дней после разговора с двумордым, чтобы во время спокойного ужина наконец произнести: — Свяжешь меня, Изуку? Сидящий напротив Изуку подавился кацудоном. — Извини? — вопросительно прохрипел тот, запив котлету стоящим на столе соком. — Не мог бы ты объяснить?.. Подавив в себе желание раздробить стол, свою голову и весь этот глупый мир, не создавший ещё доступных по цене приспособлений, благодаря которым можно было бы передавать свои мысли без необходимости открывать рот, Катсуки опустил глаза в свою тарелку и лишённым эмоций голосом пояснил: — Недавно я понял, что у меня страх быть связанным. Сильный. Я не могу справиться с паникой и боюсь, что однажды мне это может стоить жизни — моей или чужой. Катсуки замолчал и подумал о том, что всё. Вот и настал конец его идеальной жизни, потому что то, как прозвучало его признание — оказалось гораздо хуже и во сто крат более жалким, чем это звучало в его голове. Ему стало так противно от самого себя, что он совсем не удивится, если Изуку сейчас встанет, одарит его презрительным взглядом и пойдёт собирать вещи, на прощание кинув, что он не ожидал от него такой слабохарактерности. Катсуки вот тоже не ожидал. А оно вон как случилось. Но не успел он уйти на новый виток самоуничтожения, как услышал нежное: — Каччан. Повернув голову, удивлённый Катсуки обнаружил Изуку сидящим на корточках сбоку от него, упиравшимся локтями в его бедро и заглядывающего в глаза так, что сердце засбоило. — Что? — едва шевеля губами, спросил он. На лице Изуку появилась маленькая, какая-то грустная улыбка, и он, положив голову на бёдра Бакуго и по-прежнему не разорвав зрительного контакта, тихо спросил: — Это всё из-за спортивного фестиваля, да? Катсуки непонимающе моргнул. — Ты о чём? — О твоей боязни, — пояснил Изуку. Голос его наполнился сожалением. — Тебя ведь тогда заковали в цепи и даже… намордник, а ты мало того, что был зол из-за Тодороки-куна и не считал свой выигрыш честным, ещё и был ребёнком. Хотя в те годы казалось, что мы были уже такими взрослыми. Да, в шестнадцать казалось, что им весь мир по колено, пока по колено не стало море крови, которое им предстояло прекратить, но… — Я даже забыл об этом, — честно признался Катсуки и фыркнул, когда Изуку резко вскинул голову, недоверчиво вглядываясь в него. — Я думал, что это из-за того случая, когда меня похитила Лига злодеев. Они меня не связывали обычными верёвками, конечно, но сковать — сковали. Изуку задумчиво промычал и впал в своё задротское состояние размышлений. Что-то с годами совсем не менялось. — Наверное, ты прав, — сказал он, когда пальцы Катсуки вплелись в его кудрявые вихры и почти неосознанно начали делать массаж головы. — Но, думаю, мой вариант тоже верен. Ты правда недавно заметил этот страх или только сейчас решил с ним разобраться? — прищурив зелёные глаза, уточнил Деку. — Недавно, — хмыкнул Катсуки, на удивление, больше не чувствуя в себе скованности говорить об этом открыто. С чего он вообще взял, что Изуку его как-то осудит за это? Это же Деку — у него сердце настолько большое, что находит сочувствие и для самых отпетых злодеев вроде Шигараки. — Знаю, звучит странно, но, оказывается, за все эти годы я не оказывался полностью скован или связан. Даже тренируясь с Серо или с тобой, максимум, что было у меня связано — это руки и ноги, а если и всё тело, то это длилось слишком мало, чтобы я мог ощутить это в достаточной мере. Изуку снова задумчиво промычал, повыводил на чужом бедре загогулины указательным пальцем и, подняв взгляд, серьезно спросил: — И тогда для чего ты предлагаешь связать тебя? Чтобы убедиться, что этот страх у тебя действительно есть? Каччан, — он встал и неодобрительно покачал головой, — я не смогу этого сделать, зная, что тебе некомфортно. Может, лучше запишем тебя к психотерапевту и… — А может, ты дашь мне докончить свою мысль? — вскинул бровь Катсуки и, видя чужую растерянность, самодовольно добавил: — Я как раз хотел рассказать о том, как придумал побороть эту хрень. — И как же? — с искренним участием спросил Изуку. — С помощью шибари, — ответил Катсуки, надеясь, что ни капли сомнения и смущения не проступило на его лице. — Свяжешь меня красивой верёвочкой, а потом трахнешь, и вуаля — при связывании я буду не паниковать, а возбуждаться. Щёки Изуку вспыхнули, но взгляд остался настороженным. — Подход от обратного? — с сомнением уточнил он и, получив кивок, вздохнул. — Каччан, ты уверен, что это сработает именно так, как ты задумал, а не так, что секс станет ассоциироваться у тебя с паникой? О да, конечно же Катсуки об этом думал. Но, во-первых, часто их обычный секс и так походил на спарринг, где каждый пытался подмять под себя другого, а затем вколачивался, крепко зажав «противника» так, чтобы тот не двинулся, при этом зная, что обе стороны получали высшее удовольствие от происходящего, а во-вторых… Не было на этом гребанном свете ничего, что заставило бы Катсуки не хотеть ебаться с Деку! Он мечтал об этом с шестнадцати лет, а неосознанно — и того раньше, и бойся он хоть членов — всё равно бы пошёл на всё, лишь бы испытать на себе вес сильного, нисколько не ослабевшего тела, прикосновение горячих губ и глубоких толчков, вбивающихся между его подрагивающих ног. Так что что бы не произошло — Катсуки уверен, что хуже не станет. — Всё будет заебись, — он взял мозолистую ладонь в свою и проникновенно посмотрел в лучащиеся тревогой глаза снизу вверх. — Я доверяю тебе. И если почувствую, что хочу прекратить, то обязательно скажу об этом. Изуку некоторое время изучал его лицо взглядом, а затем, протяжно выдохнув, поддался вперед и прижал голову Катсуки к своему животу, обнимая за плечи и затылок. — Хорошо, — послышалось сверху, и в жёсткие волосы Катсуки вплелись родные пальцы, так часто ломавшиеся от причуды. — Я буду счастлив помочь тебе. Катсуки улыбнулся в мягкую ткань футболки, скрывающую отнюдь не мягкий живот. — Спасибо, — с искренней благодарностью выдохнул он, ещё не зная, на что сам себя подписал.

***

Девушка в секс-шопе сразу узнала его и попросила фотку, и если обычно Багуко отказывал фанатам из вредности, вызывающей ещё больше восторженных писков, то в этот раз он скептично посмотрел на фон из выстроенных в ряд дилдо, которые наверняка бы попали в кадр, и только потом покачал головой. Но фото всё же пришлось сделать — Катсуки быстро смекнул, что если не даст хитрой змее то, что она хотела, то и она не даст ему искомое, а это не входило в его планы. Зато в них входила покупка шелковой веревки для шибари, по словам консультантки действительно хорошо подходящей для новичков, и спустя полчаса Катсуки уже дышал свежим воздухом, сжимая пакет с приобретением в потной руке. Он волновался. Не каждый день он добровольно соглашался на то, что ему пиздецки не нравилось, и, возвращаясь домой, свесив голову, он ощущал себя послушно идущим на гильотину — или как там называлась эта древняя штука для казней. Хотя в его случае больше подходило повешенье — вот и инструмент был в руках, осталось только крючок покрепче найти и можно приступать к исполнению. Но вряд ли Изуку обрадуется, найдя дома труп, да и сам Катсуки читал, что висельники — те ещё «красавцы», а ему не то чтобы хотелось, чтобы фото с его синюшней мордой и мокрыми штанами пошли прямо под заголовок «Один из лучших профессиональных героев Японии — Динамит — кончил жизнь самоубийством у себя в квартире». Так что никаких самоубийств этим вечером. По крайней мере, спланированных — насчёт несчастных случаев с остановкой сердца (не первой в его жизни) Катсуки не был уверен. Ведь если до этого он ещё сомневался в наличии у себя какой-то фобии, допуская, что он всё себе напридумывал и зря потревожил Изуку, то сейчас, вытягивая веревку перед елозящим по постели Деку деревянными руками, все сомнения отпали, как и желание с этим что-то делать. Подумаешь, боится. Ну что? Он же как-то десять лет не попадался в это дерьмо, а теперь, зная, что сраных верёвок стоило опасаться, будет ещё осторожнее. Так может, не стоит? — Если ты передумал, то всё нормально, — послышался вкрадчивый голос Изуку, и только тогда сжавший приятную на ощупь верёвку Катсуки понял, что задал свой вопрос вслух. — Я могу поискать психотерапевта или любого другого врача, разбирающегося в этом, а ещё… Его прервало громкое цыканье. — Никаких мозгоправов, — не терпящим возражения тоном отбил Катсуки. Ещё чего! Он со школы помнил, как после войны его каждые пару дней заталкивали к мерзко улыбающейся тётке, после которой внутри всё взрывалось так, как ни разу не взрывалось на тренировочном полигоне. Никогда больше он не хотел повторять тот опыт. Уж лучше паническая атака от связывания, чем копание у него в мозгах. — Сейчас ты свяжешь меня и выебешь, усёк? — Усёк, — вдруг рассмеялся Изуку и, слегка отведя руки назад и обперевшись о них, с ностальгией произнес: — Это напоминает мне твоё признание. Ты тогда был таким же решительным, хоть и напуганным. От напоминания о его позоре, Катсуки неконтролируемо вспыхнул, решительно подошёл к восхищённо рассматривающему его Деку, встал между его разведённых бёдер и, нагнувшись к улыбающемуся веснушчатому лицу, прошептал в мягкие губы: — Я не напуган, — он перекинул сложенную в несколько слоёв верёвку через чужую шею, а затем, потянув одну из чужих рук вперёд, положил её на свой пах, чуть надавливая. — Я в предвкушении. Пальцы громко сглотнувшего Изуку сжались на полу вставшем члене через ткань брюк и белья, и Катсуки не сдержал блаженного выдоха — хоть он и переживал о том, как поведёт себя его тело и нервная система, он так же чертовски желал почувствовать на себе любимые руки, их силу и ласку. Будоражило то, что он не сможет сопротивляться, и от приходящих на ум картинок член под тёплой ладонью Изуку становился всё твёрже. Как он оказался раздет, Бакуго не запомнил, но то, каким вожделением горели потемневшие изумрудные глаза, он не пропустил бы ни за что на свете, как и горячий поцелуй, накрывший его губы и тут же заставившей сердце подпрыгнуть до горла. До Деку Катсуки ни с кем не целовался. Когда играли гормоны и хотелось зажиматься по углам, он уже прекрасно осознавал, с кем именно хотел это делать, но так как объект его влажных снов был, по его мнению, в этом плане недосягаем, он решил подождать, когда чувства к задроту пройдут, и только потом пытаться пробовать с кем-то другим, чтобы перед веками не стояло тупое, но такое желанное веснушчатое лицо. Дождаться он так и не смог и в итоге в двадцать пять оставался не целованным девственником, чему, кстати, был невъебически рад — ведь то, как учащался пульс от прикосновений Изуку к его коже, как начинала гореть каждая клеточка тела, на которую давил чужой вес, и как приятно пустела голова, когда мокрый язык скользил в его рот, — стоило каждого дня и каждой дрочки в кулак под представление, что это рука Деку, а не его собственная. И сейчас, когда все его мечты сбылись и ладонь на уже полностью вставшем члене действительно принадлежала Изуку, Катсуки был счастлив как никогда. Даже несмотря на то, что его ждало. — Я посмотрел несколько обучающих видео, — разорвав поцелуй, поделился Изуку, поглаживая большим пальцем тонкий шрам на чужой щеке. У самого Изуку шрам был почти в пол лица, и Катсуки понадобилось несколько долгих месяцев, чтобы привыкнуть к его виду. Не то чтобы шрам уродовал Деку, просто Катсуки было грустно, что площадь покрытия веснушек значительно уменьшилась, а ещё — что его Изуку испытал боль. Очень много боли. — Но если заметишь, что я делаю что-то не так, — вырвал из неприятных мыслей приятный, чуть низкий голос, — то обязательно дай знать, Каччан. Катсуки заторможено моргнул и отогнал от себя все лишние мысли. — Я сам непрофессионал, — хмыкнул он, пошире разводя колени, чтобы разместившемуся между ними Изуку было удобнее. — Так что делай, как делается. Пока инсульт не хватит, я всё равно ничего не скажу. Деку нахмурился. — Каччан, — выдохнул он напряжённо, стаскивая с шеи всё это время висящую на ней алую верёвку. — Ты обещал сказать, если станет неприятно. Это не шутки, — менторским тоном произнёс он, выглядя в этот момент ещё большим учителем, чем у доски. — Тебе действительно может стать плохо и не только из-за твоей фобии, но и из-за того, что я тебе что-то передавлю или растяну. — Не дрейфь, Деку, — как можно беспечнее ухмыльнулся Катсуки, пытаясь убедить не переживать не только Изуку, но и себя. — Ты как никто другой знаешь о моей растяжке, — подмигнул он, и от этих слов уши Изуку вспыхнули. Наверняка вспомнил, как брал его пару недель назад в машине на закрытой парковке и как Катсуки виртуозно умудрялся двигаться на нём, широко разведя ноги и закинув те на приборную панель и лобовое стекло. — Ты невыносим, — обречённо подытожил Мидория и потянулся к пуговицам на собственной рубашке. — Знаю и горжусь этим, — ещё шире ухмыльнулся Бакуго, наблюдая, как медленно оголялось подтянутое тело с загорелой кожей. Помимо многочисленных шрамов и веснушек по всей площади рук, на теле Изуку также виднелись следы от зубов, и это вызывало в животе приятное тепло, хорошо сочетающиеся с волнами желания, стекающими к покрасневшему от желания члену. Когда с рубашкой было покончено и та отправилась на пол, Изуку взял ранее отложенную в сторону верёвку и, раскрутив её, спросил: — Почему такого цвета? — Он самый популярный, — фыркнул Катсуки, неотрывно глядя на тонкую шёлковую линию, наматываемую на широкую ладонь. Изуку склонил голову к плечу и, скользнув другой рукой по чужой голени, заметил: — Но ты ведь не любишь брать всё самое типичное, — его пальцы слегка надавили на икры, от чего Катсуки невольно закусил губу, а затем остановились на согнутом колене. — Ты скорее всего выбрал бы чёрный или синий. Или зелёный, мысленно добавил Катсуки, в это мгновение жалея, что его задрот был таким задротом и давно изучил предмет под название Каччановеденье. — Консультантка сказала, что этот цвет будет хорошо сочетаться с моими глазами, — ворчливо признался он, вспомнив заверенья девушки, что «ваш партнёр просто сойдёт с ума от восторга!». Произнося это, он отвёл взгляд в сторону и потому крупно вздрогнул от неожиданности, когда до этого сидящий Изуку вдруг навис над ним и посмотрел так, что у Бакуго перехватило дыхание. — Значит, — выдохнул тот, пока в его взгляде шелестел предгрозовой лес, — какая-то девушка представляла, как на тебе будет смотреться верёвка, да ещё и подметила, что она одного цвета с твоими глазами? Поставленный в тупик Катсуки едва не заржал в голос. Уж чего-чего, а ревности в этот момент он не ожидал! — Конечно подметила, она же была моей фанаткой, — мурлыкнул он, невинно взмахивая ресницами и точно зная, насколько по-сучьи сейчас выглядел. — Уверен, она успела представить на мне не только какую-то сраную верёвку, но и костюм горничной. Выражение Изуку стало непроницаемым. Каждый раз, когда мышцы его лица так каменели, а взгляд лишался обычного блеска, Катсуки чувствовал, как по венам начинала бежать лава, а руки чесались от желания обвести каждый миллиметр этого идеального, по его мнению, лица. Но стоило им действительно потянуться к нему сейчас, и ладонь оказалась перехвачена сильными пальцами. — Костюм горничной, значит, — хрипло повторил Изуку, и от его голоса обнажённое тело под ним тут же покрылось миллионом мурашек. — А что, надо было купить. Ты бы выглядел прекрасно, свяжи я тебя в нём. — А что, без него буду не прекрасен? — притворно надул губы Катсуки, испытывая небывалое наслаждение от этой мини игры. С ней он даже успел позабыть о том, что его ждало. Изуку склонил голову на бок, будто всерьёз задумавшись над его вопросом, и, нагнувшись так, что его жаркое дыхание опалило чувствительное ухо, ответил: — Будешь. Ты прекрасен всегда вне зависимости от того, есть на тебе что-то или нет. — Спасибо за комплимент, — игнорируя то, как сильно захотелось поцеловать этого льстеца, лениво протянул Бакуго, не стерпев и всё же потянувшись к своему колом стоящему члену, — но может уже прекратишь мять яйца и будешь делать то, ради чего мы здесь собрались? Тут же растеряв свою ауру холодного доминанта, Изуку выпрямился и, даром что затылок не почёсывая, пробормотал: — Извини, Каччан, увлёкся. Катсуки хотел было сказать, что на самом деле ему всё понравилось, но подавился словами, когда слегка прохладная веревка оказалась быстро обмотана вокруг одного из его бёдер. — Ты решил начать с ног? — уточнил он, наблюдая, как чужие пальцы ловко, будто далеко не впервые завязывали аккуратный узел, поднимали верёвку выше и, вновь обернув ей бледную ляжку, но на этот раз почти у паха, повторяли первый узел. — Да, — кивнул Изуку, сосредоточившись на своём занятии. — Был бы у нас подвес или хотя бы какие крючки на кровати, я бы привязал ноги к ним, но пока что так, — он довольно улыбнулся, но, видимо вспомнив, с кем он был и что именно делал, вскинул голову и обеспокоенно уточнил: — Все нормально? Не давит? — Нет, — качнул головой Катсуки, убрав руку со своего члена. Ему хотелось сосредоточиться на чужой работе, да и к тому же, если он кончит сейчас, ещё до того, как начнется всё самое главное, то вряд ли его план хоть как-то сработает. — Продолжай. Высматривающий на его лице ложь Изуку после недолгого молчания наконец кивнул и попросил: — Перевернись на живот. Сделав так, как было велено, Катсуки сосредоточился на своих ощущениях, пытаясь понять, как именно начинала извиваться на нём алая нить. Та впивалась в кожу едва ощутимо, и не было ни в голове, ни в теле никаких признаков подкрадывающейся паники. — Это всё? — недоверчиво уточнил Катсуки, когда ему разрешили развернуться на спину. На обеих его ногах красовалась яркая красная верёвка, всё ещё не вызывающая в нём ни капли дискомфорта. Она чувствовалась как ремни на геройском костюме и не вызывала никаких неприятных ассоциаций. В ответ на его вопрос сияющий улыбкой Изуку покачал головой, свесился с кровати и, поискав что-то под ней, позволил увидеть на своих ладонях верёвку, почти полную копию той, что уже была на Катсуки, но которая, судя по толщине мотков, была гораздо длиннее. Светлые брови сами собой поползли вверх. — Ты где её взял? — спросил Катсуки, гипнотизируя взглядом разматываемую верёвку. Изуку смущённо почесал нос и признался: — Купил. На следующий день после нашего разговора. Катсуки нахмурился. Его признание произошло четыре дня назад, и в тот вечер они сразу договорились о том, когда именно проведут «терапию». Не то чтобы Катсуки до последнего откладывал покупку инвентаря, просто ему действительно было некогда и до секс-шопа он смог добраться только сегодня, а вот Изуку… — Ты либо очень волновался и решил подготовить всё заранее, при этом не сказав мне, что ты уже всё купил, — начал Катсуки, медленно садясь и в этот момент начиная куда отчётливее чувствовать давление узлов на коже, — либо ты, Деку, на самом деле сам очень сильно хотел меня отшибарить и не мог дождаться сегодняшнего вечера. Плетение шёлковой верёвки замерло, резко контрастируя с белесыми шрамами на запястьях, и на Катсуки посмотрели пронзительные зелёные глаза, на дне которых плескался такой голод, что вновь покрывшийся мурашками Бакуго всерьёз задумался о том, как смог не заметить этого раньше. Как мимо него могло пройти то, что его задрот буквально воспылал идеей лишить его контроля тела, сделать уязвимым и зависимым от себя, что, судя по идентичному цвету верёвки, представлял, как она будет выглядеть на обнажённом, мускулистом теле, сочетаясь с влажными алыми глазами, пока сам Катсуки будет тяжело дышать и ощущать себя таким слабым, что это определенно точно должно было поднять бурю гнева в груди, но почему-то подняло только и без того напряжённый член, дёрнувшийся от мысли, что Изуку наверняка желал этого далеко не пару дней, а гораздо, гораздо дольше. И словно увидев все эти мысли на его лице, Деку облизнул сухие губы и выдохнул: — Не мог, — он поддался немного вперёд и потёрся своим носом о щеку Катсуки, жарко выдыхая тому на скулу. — Прости, Каччан, я чувствую себя полнейшим моральным уродом, ведь знаю, что ты не испытываешь от этого никакого удовольствия, но я… Я весь пылаю, когда думаю о том, как красиво ты будешь выглядеть, перетянутый верёвкой, с заведёнными назад руками и слезами на щеках… — Заворожённо слушающий Катсуки даже не сразу заметил, как чужие руки обернули верёвку вокруг его талии и повели ту дальше, полностью утонув в тепле чужого тела и звуке родного мягкого голоса. — На самом деле, я давно об этом всём думал, ещё во время учёбы в ЮА… Сердце предательски дрогнуло, и Катсуки, прикрыв глаза и постаравшись не думать о том, как алая нить всё больше и больше опутывала его тело, хрипло попросил: — Расскажи. Изуку ответил не сразу, вместо этого приподняв одну из его рук, после чего в районе груди начал ощущаться узел, а обострившийся с закрытыми глазами слух резанул звук скользящего в петлю шёлка. Сердце против воли начало стучать быстрее, а затылок неметь, но Изуку наконец заговорил, и подкрадывающаяся паника поутихла. — Во мне тогда ещё тлели угли Один-За-Всех, — успокаивающий голос влился в сознание шелестом листьев на весеннем ветру, пока мозолистые руки продолжали украшать безропотно предоставленное тело чёткими линиями, ощущаемыми куда сильнее, чем на бёдрах. — И я просто однажды поймал себя на мысли, что чёрный кнут мог бы связать человека, как верёвка в технике шибари — я как раз накануне встретил подобное в манге. Катсуки тихо фыркнул, по-прежнему не открывая глаз и стараясь не обращать внимания на то, как каждая мышца его тела напряглась, словно готовясь к атаке или побегу. — А наш примерный мальчик, оказывается, был тем ещё извращенцем. — А кто им не был в семнадцать? — ответно фыркнул Изуку, в отмщение затянув верёвку потуже и тут же испуганно выдохнув: — Ох, Каччан, прости!.. — Всё нормально, — сквозь зубы процедил тот, хотя, конечно же, ничего нормального не было. Пульс стучал в висках и хотелось взорвать себя вместе с верёвками, но знакомые, никогда не пытающиеся всерьёз навредить руки успокаивающе скользили по плечам и талии, и это отвлекало достаточно, чтобы произнести: — Продолжай. Видимо, восприняв это «продолжай» как одобрение к его трёпу, Изуку вновь заговорил, при этом также продолжив делать узлы: — В общем, в то время я ещё не понимал, что чувствую к тебе, и пытался представлять связанными каких-то абстрактных девушек, но мне никогда не нравилось то, что получалось, а когда я позволял своему воображению разыграться… — Катсуки услышал, как рядом с его ухом шумно сглотнули, а затем низким голосом продолжили: — то всегда видел твоё тело. Лица старательно избегал, потому что понимал, что не выдержу такого открытия, и сосредотачивал всё внимание на том, как бы выглядела широкая грудь, ещё больше подчёркнутая верёвками, или торс, поверх которого узлами повторялся контур пресса. Мне очень нравилось то, что я представлял. От этого откровения затылок Кацуки стянуло мурашками, а из прижатого к напряжённому животу члена толчком вышла большая порция предсемени. Ещё в самом начале их отношений для Катсуки стало невероятным открытием то, что распалившийся ботаник, обычно красневший при слове «жопа», терял всё смущение непосредственно во время процесса и мог уверенным, соблазнительно хриплым голосом шептать такое, что Катсуки бы отказался произносить вслух даже под действием причуд, вытягивающих информацию даже из самых стойких злодеев. Не будь в его организме с десяток шотов, в тот знаменательный вечер он бы вряд ли смог произнести то злосчастное «люблю», что уж было говорить о куда более постыдных вещах, например о том, как у него встал, когда он случайно услышал, как Мидория-сенсей отчитывал ученика. Образ любящего, но всё равно строгого учителя в принципе делал с Катсуки какие-то невообразимые вещи, вынуждая дымиться от невозможности завалиться в ЮА и взять сенсея прямо у того на столе. Поэтому то, как Изуку откровенничал с ним, раскрывая секреты прошлого, когда они оба томились друг по другу, Катсуки невероятно ценил и надеялся, что когда-нибудь сможет так же. В конце концов, он уже и так офигеть как поменялся, ничто не мешало ему изменить в себе и эту маленькую деталь, совершенно мизерную по сравнению с тем, что он по своей инициативе подверг себя пытке с верёвками, перед этим честно выложив всю правду о своём страхе Изуку. Изуку, который, скользнув сухими губами по подбородку, отстранился и тихо попросил: — Повернись спиной. Бакуго, как в трансе, сделал так, как велели. Он всё ещё не открывал глаз, решив, что лучше ему не видеть ни себя, ни тем более вожделеющие выражение на лице задрота, иначе он разорвёт уже порядком обвившую его верёвку к чертям собачьим и сам завалит Деку на лопатки. Было, конечно, интересно, как он мог быть одновременно так сильно возбуждён и вместе с тем ощущать дышащую в затылок паничку, но, немного подумав об этом, пока Изуку возился за спиной, связывая его руки, Катсуки пришёл к выводу, что его метод просто начал работать. Осталось только сделать так, чтобы возбуждение окончательно перевесило страх, и тогда Бакуго абсолютно точно вернётся к своей идеальной жизни. — Почти готово, — оповестил Изуку, выведя его из мыслей и заставив немного вздрогнуть. Это не скрылось от внимательного взгляда, и на задней стороне шеи тут же осел вопрос: — Как ты себя чувствуешь? — Как свиной окорок, — хмыкнул Катсуки и наконец открыл глаза, не удержавшись и тут же опустив их вниз. Его грудные мышцы были выделены нагрудным узлом, от чего казалось, что и без того немаленькие мышцы стали ещё больше и… сочнее? По крайней мере, именно это сравнение пришло в голову, когда Катсуки попробовал напрячь грудь и почувствовал, как верёвка сильнее впилась в кожу. То же самое случилось, когда он попытался пошевелить заведёнными за спину руками и немного отклониться в бок, в который тут же врезалась опутавшая талию верёвка. Деку постарался на славу — сразу видно человека, мечтающего о шибари почти десять лет. Вот только… — Ноги не связал, — будто прочтя его мысли, озвучил Изуку, и посмотревший на него через плечо Катсуки увидел, как задрот почесал затылок, сжав в руке примерно двухметровый отрезок алой верёвки. Заметив, что на него смотрели, тот поспешил добавить: — Я просто не знаю, насколько ты хочешь быть не способным двигаться, поэтому… Катсуки закатил глаза и, немного качнувшись, неуклюже сел к Изуку лицом, при этом чувствуя, как плетёная нить на бёдрах стала ощущаться явственнее. — Максимально, — заявил он, ловя взгляд своим, решительным и не терпящим возражений. — Доделывай давай и трахай меня уже. Изуку громко вздохнул и буркнул куда-то в сторону: — Я же как лучше хочу… — Я тоже, — хмыкнул Катсуки, немного елозя на подогнутых под себя ногах и послушно падая вперёд лицом, когда тёплая рука надавила ему на лопатки, а затем скользнула вниз, огладив поясницу, пухлые ягодицы, заднюю сторону бёдер и остановилась только у стоп. Тех тут же коснулась шёлковая верёвка, окольцевавшая их, как змея, и сомкнувшаяся так, что Катсуки невольно дёрнулся, от чего зажатый между ним и матрасом член потёрся о простыни. Пришлось закусить губу, чтобы не простонать, но Изуку всё равно заметил, как напряглось всё его тело, и поспешил спросить: — Ты как? — Лучше не бывало, — пропыхтел Катсуки в простыни. — Заканчивай, а. — Уже почти, — отозвался Изуку и, судя по звуку, начал завязывать узлы. Катсуки лежал, не шевелясь, и прислушивался ко всему, что чувствовал. Ранее едва ощутимое давление теперь стало казаться в несколько раз усилившимся, но грудь сдавило не сколько из-за верёвок, сколько от липкого чувства страха, наконец вцепившегося в него острыми зубами. Губы рефлекторно разомкнулись, попытавшись сделать глубокий вдох, но наткнулись на ткань простыни, и пришлось повернуть голову на бок, чтобы не задохнуться. Из горла вырвался задушенный, неконтролируемый хрип, и мир перед замутнившимися глазами Катсуки слегка закружился, когда его перевернули на спину, а яркий свет ламп приглушился из-за нависшей над ним тени. — Дыши, Каччан, глубоко и медленно дыши, — раздался ласковый, родной голос откуда-то сверху, и чтобы разглядеть его источник, Катсуки пришлось моргнуть десять раз. — Вот так, хорошо, — похвалил его нервно улыбающийся Изуку, когда заметил, что его совету последовали и перетянутая узлами грудь стала медленно подниматься и опускаться. — Смотри на меня, Каччан, и помни — ты в безопасности. Легко тебе говорить, раздражённо подумал Катсуки, но всё же не закрыл глаз даже тогда, когда чужие губы коснулись его собственных и всё, что ему оказалось видно — это подрагивающие ресницы и мимические морщинки вокруг глаз. Кто-то много улыбался и не переставал этого делать даже в поцелуй, сосредоточившись на котором, Катсуки также почувствовал, как шершавая ладонь не поддерживающей вес тела руки медленно заскользила по его распалённой коже. Пальцы смяли упругую грудную мышцу, покружили вокруг чувствительно соска, так и не притронувшись к нему, а затем опустились вниз, на поджавшийся живот, остановившись опасно близко к всё это время не опадающему члену. Катсуки в принципе был не из скорострелов и привык к тому, что его стояки подолгу игнорировались, но это вовсе не значило, что он не желал стимуляции. И словно вновь пробравшись к нему в голову или, что было гораздо вероятнее, поняв всё по тому, как непроизвольно дёрнулись вверх опоясанные верёвкой бёдра, Изуку сомкнул ладонь вокруг толстого ствола и размазал по нему стекающий из уретры предъэякулят. Бакуго тут же зажмурился, одобрительно замычал в целовавшие его губы и попытался толкнуться в чужой кулак, но быстро понял, что каждое напряжение мышц вело к тому, что узлы верёвки впивались в кожу так, что то, что они были шелковыми, наверняка не спасёт его от синяков. — Тише, — разорвав поцелуй, успокаивающе шепнул Изуку, продолжая медленно надрачивать подрагивающий от желания излиться член. — Не дергайся так резко, будет больно. — Спасибо за своевременное предупреждение, — прошипел Катсуки, усилием воли заставляя один свой глаз оставаться открытым для того, чтобы иметь возможность видеть, как покрасневшая головка то исчезала, то появлялась в движущейся вверх-вниз ладони. Где-то глубоко внутри он до сих пор не верил, что всё, что происходило у них с Деку, было не плодом его фантазии, и потому каждый раз искал всё больше физических подтверждений, доказывавших ему, что всё это — по-настоящему. — Ты так и собрался мне дрочить или перейдём к чему-то более интересному? Всё ещё нависающий над ним Изуку посмотрел на его лицо подобно сканеру, а затем, дернув уголком губ, спросил: — Кажется, ты чувствуешь себя хорошо, да, Каччан? Каччан фыркнул, но спорить не стал. Почти охватившая его паника, когда он лежал на животе, чувствовалась сейчас слабым отголоском, будто летающий над ухом тупорылый комар, которого пытаешься убить в темноте и всё время промазываешь. Но как только включится свет — комару кранты, и Катсуки, набрав в грудь побольше воздуха, от чего обвившие грудь верёвки натянулись, громко выдохнул и включил свой персональный светильник по имени Мидория Изуку. — Да, — подтвердил он и, глядя прямо в изумрудные глаза, произнёс: — А теперь возьми меня, Деку. Дважды задрота просить не пришлось — Катсуки ещё в самом начале «терапии» заметил бугор на чужих брюках, а учитывая то, что Деку, оказывается, годами мечтал о том, чтобы сделать из него связку мяса и мышц, оставалось лишь поражаться его выдержке, впрочем, начавшейся сыпаться сразу, как только Изуку понял, что никакой остановки сердца сегодня не предвиделось. По крайней мере, они оба на это надеялись. — Такой красивый, — защебетал Изуку, усаживаясь на пятки и не глядя расстегивая свою ширинку, при этом полыхающим восторгом взглядом скользя по всему телу перед собой. — Такой идеальный для меня Каччан. Уши запылали, как и каждый раз, когда из этого рта начинали литься сладкие речи, и захотелось заткнуть его очередным поцелуем, только вот незадача — губы Изуку были слишком далеко, а Катсуки не мог двигаться. Хотя, конечно, мог — его ноги были достаточно подвижны, особенно никак не скованные верёвкой колени, но Бакуго даже представлять не хотел, каким червём будет выглядеть, если начнёт извиваться и попытается сесть. Вместо этого он, прикрыв пекущие от прилившей к лицу крови глаза, с придыханием спросил: — Нравится то, что ты видишь? — Очень, — выдохнул Изуку, высбождая собственное возбуждение из белья и, не сдержавшись, проводя по нему ладонью несколько раз. — Верёвка и правда очень сочетается с твоими глазами и румянцем, а ещё, — он снова навис над задержавшим дыхание Катсуки и, запустив руку под подушку под чужой головой, закончил: — Ты в миллион раз лучше всего, что я мог бы представить. — Ну и скудное же у тебя всё-таки воображение, — съехидничал Катсуки, хотя сердце пропустило удар от такого откровения. Где-то глубоко внутри он немного переживал, что может выглядеть несуразно, но эта тревога была такой слабой по сравнению с его фобией, что он смог осознать её только сейчас. На его заявление Изуку никак не отреагировал, наконец полностью сосредоточившись на процессе того, чтобы трахнуть его. Пока чужие пальцы возились с баночкой смазки, а затем выливали эту самую смазку на ладонь, наблюдающий за всем Бакуго пожалел, что они не додумались сунуть в него пробку — сейчас бы просто вытянули её и сэкономили кучу времени. С другой стороны, будь в его заднице что-то всё это время, Катсуки не уверен, что смог бы выдержать и уже не кончить, к тому же, ему чертовски нравилось ощущать пальцы Изуку в себе и смотреть, как тот кусает губы, сдерживаясь, чтобы не заменить свою руку членом и не довести тело под собой до судорог. Катсуки настолько увлекся этой мыслью, что пропустил момент, когда не вымазанная в смазке рука вдруг приподняла обе его ноги, а в сжавшееся колечко мышцы толкнулся кончик одного из пальцев. Все мысли тут же покинули голову, дыхание стало размеренным, чтобы уменьшить дискомфорт от растяжки, и писк тревоги-комара стал практически не слышен, особенно когда хозяйничающий в нём пальцами Изуку стал покрывать вздёрнутые лодыжки маленькими поцелуями. Хотелось развести колени и чтобы мохнатая голова скользнула между них, но, попытавшись провернуть это, Катсуки быстро понял, что эта идея была неосуществима — узлы, связывающие ноги внизу, были такими крепкими, что при малейшем усилии верёвка до ощутимой боли впивалась в тонкую кожу. Пришлось довольствоваться тем, что было, и мысленно пообещать себе в следующий раз попросить Изуку использовать какой-то другой вид связывания. И осознание того, что он думал повторить это в принципе, накрыло его только тогда, когда подушечка чужого пальца надавила на простату, и Катсуки подкинуло так, что связанные за спиной руки, на которых он до этого довольно комфортно лежал, неприятно упёрлись в поясницу. — Там? — из-под упавшей на лоб волнистой чёлки уточнил Изуку и ещё раз надавил на чувствительный комок нервов внутри, от чего из глаз посыпались искры — к счастью, не в буквальном смысле. Иначе было бы весело, подорви Катсуки здесь всё во время того, как его собирались трахнуть. — Там, там, — сглатывая вязкую слюну, зачастил он, плохо видя чужое лицо из-за собственных ног, которые потихоньку начали затекать. — Давай резче, Изуку, яйца звенят. Изуку хихикнул, погладил его по напряжённому колену и добавил третий палец, от чего каждое движение начало сопровождаться едва слышимым чавкающим звуком. От него лежащий на животе член качнулся, выплеснув ещё немного смазки, и Катсуки мысленно пообещал своему дружку, что это был последний раз, когда он так над ним издевался. Хотя и знал, что наверняка не сдержит своё слово — ему нравилось доводить себя до того, чтобы кончать, едва притронувшись. Вскоре вместе с ногами начали затекать и руки, на которые давил немаленький вес, и Изуку, словно имея расписание или зная язык всех складок между чужих бровей, опустил его ноги и перевернул Катсуки на бок, пристроившись за спиной. Теплая ладонь легла на талию, а к ягодицам прижалась чужая влажная твёрдость, и Катсуки зажмурился, когда его половинки чуть разошлись и во вход упёрлась плотная горячая головка. Ощущения от проникновения в него Изуку всегда были такими, словно это происходило в первый раз. И дело было даже не в сопротивлении тугих стенок, а в том, как полыхало всё его тело, как пустела голова и единственная мысль, которая оставалась в ней, была «Изуку». Изуку с ним, Изуку его тоже хочет, он его тоже любит, он с ним, с ним… — Конечно, я с тобой, — прошептал тот, загоняя себя в жаркое нутро и судорожно выдыхая на ухо застонавшего Катсуки. — Я рядом, Каччан, не переживай ни о чём. А Катсуки ни о чём больше и не переживал. Весь он превратился в оголённый нерв, стремящийся лишь к тому, чтобы получить наслаждение, и таранящий задницу член ему в этом отлично помогал. Хотелось, конечно, самому залезть на мясистые бёдра и поскакать на них от души, но его тело было связано настолько, что было трудно даже просто двигать тазом в попытке насадиться на твердую плоть сильнее, что уж было говорить о других позициях. Изуку и без того прижал его вплотную к себе, обняв за грудь и шумно дыша во вспотевший затылок, пока его бёдра со шлепками долбились о пухлые ягодицы, каждым толчком проезжаясь по простате и заставляя Катсуки искусывать губы в кровь. Стонать во весь голос, как тупые порно-актрисы, он не собирался. Хотя очень хотелось. И захотелось ещё сильнее, когда рука Изуку опустилась с груди на покачивающийся при каждом точке ствол, которому хватило лишь пару едва ощутимых движений по головке вкупе со стимуляцией задницы, чтобы мир перед зажмуренными глазами померк, а из горла всё-таки вырвался полный наслаждения крик. Сперма брызнула несколькими густыми струями, которые одобрительно замычавший Изуку размазал по пульсирующей плоти. — Хорошо, очень хорошо, Каччан, — промурлыкал он в покрывшуюся испариной кожу, слизывая скопившийся на подрагивающем теле пот. — Такой идеальный, мой самый лучший Каччан. Если бы Катсуки мог, он бы обязательно кончил сейчас во второй раз, потому что подобные сладкие речи во время того, как весь он сотрясался от глубоких толчков, всегда были его слабостью. Но так как кончить он не мог, он попытался устроить это для Деку, сжавшись так, что похороненному внутри него члену хватило всего пары толчков, чтобы его обладатель особенно сильно прижался к расслабленной взмокшей спине и, поспешив выйти, выплеснулся на поясницу. — Я хотел внутрь, — проворчал Катсуки, из-за плеча глядя на тяжело дышащего и раскрасневшегося задрота. — Прости, Каччан, — отозвался тот, небрежно зачёсывая волосы назад и даже не подозревая, насколько горячо выглядел в этот момент. — Просто мне хотелось завершить картину. Катсуки приподнял бровь, наблюдая, как Изуку, вытянув из лежащих на краю постели брюк телефон, сделал несколько фото его «вида сзади». — Вот, — он повернул экран в сторону Катсуки, и тот увидел собственную бледную задницу, залитую каплями спермы, контрастирующими с алой верёвкой, переходящей с одного бедра на другое и впившейся прямо под ягодицы. До этого момента Катсуки даже не ощущал её, должно быть, из-за того, что из всех узлов она была самой ненатянутой, но, стоило ему лишь подумать об этом, и она, и вся остальная связка стала чувствоваться так, что сердце на миг замерло. А потом застучало в спокойном ритме. Явно заметивший перемену на его лице Изуку моментально спохватился: — Ты как, Каччан? Паника начала возвращаться? Мне развязать тебя? — Паники нет, — мотнул головой Катсуки, ведь её действительно не было — всё, что он ощущал, это невероятное расслабление и чесотку в тех местах, где верёвка давила на вспотевшую кожу. — Но развязать меня придётся, если не хочешь, чтобы я сейчас же подпалил эту сраную верёвку. Изуку протяжно выдохнул, но, уже потянувшись к узлу на ногах, прищурился, снова взял в руки телефон и, перевернув Бакуго на спину, сделал ещё несколько фото. — На память, — пожал плечами он, отвечая на насмешливый вопрос в рубиновых глазах. Катсуки фыркнул. — До следующего раза не дотерпишь и подрочишь на убогие фотки? Изуку замер, недоверчиво подняв на него глаза. — Следующего раза? — Ага, — хмыкнул Бакуго, дёрнув плечом, от чего грудная мышца особенно напряглась. — Вряд ли один сеанс поможет, так что… Ты чего так смотришь, Изуку? Эй, куда ты полез?! Развяжи меня, тупой задрот, иначе я… ах!.. Блять!.. Я убью тебя, слышишь?! Слышишь, мать твою, я… мхмхм!..