«Миссия: Риддл»

Прочность. Гранит. Воля. Эти слова Риддла звенели в его голове всю неделю, как назойливый камертон, настраивающий реальность на новый, бесчеловечный лад. Прошла неделя после салона фон Л., и мир Гарри Поттера снова изменился. На сей раз — официально. Его не вызвали на допрос. Не приставили слежку, во всяком случае, очевидную. С ним поступили тоньше. Его перевели. Не повысили, не понизили — переместили. Из каморки переводчика в министерстве пропаганды — в более просторный, хотя и не роскошный, кабинет на третьем этаже того же здания, но в другом крыле. В отдел «Специальных исследований и идеологического обеспечения». Начальником отдела числился тот самый доктор Слизнорт, вальяжный и любопытный, но реальное кураторство, как быстро понял Гарри, осуществлялось извне. Его новая работа заключалась не в переводе газетных статей, а в анализе открытых иностранных источников — научных журналов, философских трудов, социологических исследований — и подготовке кратких выжимок для «заинтересованных лиц». Его стали кормить не пропагандой, а сырыми идеями, чтобы он сам вычленял из них нужное. Это была привилегия. И это была клетка с прозрачными стенами. Каждый его вывод, каждое резюме теперь изучалось не начальником-бюрократом, а кем-то, кто стоял за Слизнортом. Темными глазами, видящими сквозь микроскоп. Именно через неделю, в пятницу, когда Гарри уже собирался покинуть кабинет, к нему зашел Перси Уизли. Он был безупречен в своей форме канцелярского чиновника, но в его движениях читалась не врожденная уверенность Фарджа или холодная убежденность Амбридж, а старательная, вымученная точность. Он был идеальным функционером, и это делало его одновременно предсказуемым и опасным. Его лояльность была не верой, а формулой, которую он заучил наизусть. — Герр Поттер, — Уизли кивнул, не улыбаясь. — Не задержу. Гауптштурмфюрер Риддл поручил передать вам для ознакомления и подготовки аналитической записки. Он протянул Гарри обычную картонную папку без каких-либо опознавательных знаков. Но сам факт, что Риддл передал что-то через Уизли, был сообщением. Доверенное лицо. Связной. Или надсмотрщик? — Благодарю, герр Уизли, — Гарри принял папку. — К какому сроку? — К понедельнику утром будет достаточно, — ответил Уизли. Его глаза скользнули по кабинету, будто проверяя, все ли в порядке. — Гауптштурмфюрер ценит пунктуальность и ясность мысли. В его тоне не было угрозы. Была констатация факта, как если бы он говорил о правилах пожарной безопасности. Это было, пожалуй, страшнее. — Передайте, что я все сделаю в срок, — сказал Гарри. Уизли кивнул еще раз и вышел, закрыв дверь с мягким, но отчетливым щелчком. Гарри остался один с папкой в руках. Он не стал открывать ее сразу. Сначала он подошел к окну, отодвинул край тяжелой портьеры и несколько минут просто смотрел на темнеющую улицу. Он искал статичные тени у фонарей, необычные автомобили, любые знаки. Их не было. Или они были настолько хороши, что он их не видел. Он отпустил занавеску, вернулся к столу, включил настольную лампу, создав островок света в темнеющем кабинете, и только тогда открыл папку. Внутри лежала не научная статья, а… подборка документов. Выдержки из британских газет за последние два месяца, несколько перехваченных, судя по пометкам, радиосообщений британского командования на Ближнем Востоке (высокоуровневый материал!), отрывок из стенограммы заседания палаты общин и даже, что было совсем уж невероятно, краткая сводка из отчета Ми-5 о настроениях в среде британской интеллигенции. Это была мешанина разнокалиберной, но чрезвычайно ценной информации. Задание было сформулировано одной строчкой, написанной тем же четким, безличным почерком, что и на пригласительном билете: «Проанализировать с точки зрения устойчивости системы и потенциальных точек приложения идеологического давления». Это было не просто тестовое задание. Это был допуск к столу. Ему дали доступ к мясу, а не к объедкам. И просили не просто пересказать, а предложить, где резать. Гарри почувствовал, как его разум, вопреки воле, с жадностью набрасывается на информацию. Старый, дремучий инстинкт аналитика, шпиона, охотника за смыслами. Он забыл на минуту, кто он и где, погрузившись в паттерны, в связи, в слабые места. Это был опаснейший кайф. Его профессиональная сущность радовалась вызову, в то время как человеческая часть кричала от ужаса. Он просидел над документами до глубокой ночи, делая пометки на отдельном листе невидимыми чернилами, которые проявлялись под действием слюны. Он составлял два анализа одновременно. Один — для Риддла: холодный, циничный, указывающий на упадок британского духа, на разобщенность элит, на уязвимость колониальной системы. Он предлагал точки давления — не военного, а идеологического: играть на антивоенных настроениях, разжигать сепаратизм в Шотландии и Уэльсе, дискредитировать Черчилля в глазах среднего класса как авантюриста. Второй анализ — для Центра — он закодировал тут же, между строк первого, используя сложный шифр, ключ к которому был только у него в голове. Он указывал на обратное: на скрытую стойкость, на мобилизационные возможности экономики, на опасность недооценки британской разведки. И особенно — на то, что Германия делает ставку на идеологические диверсии, и это требует адекватных контрмер. Работая, он не мог отделаться от мысли об Уизли. «Перси Уизли. Из канцелярии». Брат Рона? Совпадение фамилии в Берлине было возможным, но маловероятным. Если это был тот самый Уизли, то это меняло все. Рон и Гермиона были любителями, но брат, сделавший карьеру в нацистской бюрократии… Это была не игра в сопротивление. Это была реальная угроза. Этот человек мог знать о связи Рона с «подозрительным англичанином». Мог вести свое собственное расследование. Гарри представлял, как Уизли изучает его досье, как сопоставляет факты, как его чиновничий, педантичный ум ищет несоответствия. Лояльность Уизли была формулой. И если в формулу ввести переменную «подозрительный брат», результат вычисления мог быть для Гарри фатальным. Он закончил работу под утро. Его официальный анализ для Риддла был, как он считал, образцом циничной проницательности. Он должен был понравиться. Должен был подтвердить его полезность. В понедельник утром он передал папку Уизли, который явился ровно в девять. Тот молча взял ее, бегло пролистал, задержавшись на последней, итоговой странице. — Обстоятельно, — произнес он, и в его голосе прозвучала тень чего-то, что могло быть профессиональным одобрением. — Гауптштурмфюрер будет доволен. И ушел. Гарри весь день ловил себя на том, что ждет реакции. Ответа. Но его не было. Ни в тот день, ни на следующий. Риддл исчез из его поля зрения, как будто и не было всего этого: салона, папки, пристального внимания. Такая тишина была хуже любых вопросов. Она означала, что его работу изучают. Взвешивают. И выносят какое-то решение. А тем временем мир вокруг продолжал демонстрировать свою новую структуру. Теперь, когда он шел по коридорам министерства, с ним здоровались. Не только швейцар Гюнтер, а люди, которых он раньше не знал. Младшие чины, секретарши. Его узнавали. Он стал фигурой. Не важной, но заметной. «Англичанин Риддла» — таким, наверное, было негласное прозвище. Эта известность была смертельно опасна. Она приковывала к нему взгляды, делала невозможными многие конспиративные действия. Он был вынужден пропустить два запланированных сеанса радиосвязи. Посещение мертвых почтовых ящиков стало актом невероятного риска. Он жил в состоянии постоянной, фоновой тревоги, которая стала его новой нормой. Он ел, спал, работал, а на заднем плане его сознания, как тикающие часы, отсчитывала секунды мысль: «Уизли. Брат. Формула лояльности. Когда он проверит переменные?» Через три дня после сдачи анализа его вызвал к себе доктор Слизнорт. Ученый муж сидел за огромным столом, заваленным книгами, и сиял. — А, Поттер! Входите, входите! Поздравляю! Ваша работа произвела фурор! Абсолютный фурор! Гарри насторожился. «Фурор» было не тем словом, которое он ожидал услышать. — Я просто выполнил задание, герр доктор. — Выполнили — это мало сказано! — Слизнорт встал и прошелся по кабинету. — Гауптштурмфюрер Риддл использовал ваши тезисы в своем меморандуме для самого рейхсфюрера! Представляете? Ваши идеи о идеологическом разложении Британии! Он назвал их… как он выразился… «элегантными и болезненными, как удар стилета». Высшая похвала! Гарри почувствовал, как лед заполняет его желудок. Его мысли, его анализ, пусть и лживый, попали на самый верх. Они могли повлиять на реальные решения. Он стал соавтором зла. Не пассивным наблюдателем, а активным участником. — Я… польщен, — выдавил он. — И не без оснований! — Слизнорт хлопнул его по плечу. — В общем, готовьтесь. Ваши скромные дни переводчика позади. Гауптштурмфюрер хочет привлечь вас к более масштабному проекту. Детали позже. А пока — продолжайте в том же духе! Гарри вышел из кабинета Слизнорта с ощущением, что почва уходит из-под ног. Его возносили. Чем выше он поднимался в этой пирамиде, тем страшнее будет падение. И тем больше крови будет на его руках. Вечером, пытаясь отвлечься, он пошел в читальный зал государственной библиотеки. Он искал уединения среди старых фолиантов, надеясь, что тишина и запах бумаги принесут покой. Он взял наугад книгу по античной истории и устроился в дальнем углу зала, под слабым светом зеленой лампы. Он читал, не вникая, просто следя за движением букв, когда почувствовал чье-то присутствие. Он поднял глаза. Напротив, за другим столом, сидела Гермиона Грейнджер. Она была погружена в толстый том, но ее взгляд был пустым, она не видела текста. Она выглядела измотанной, темные круги под глазами контрастировали с бледной кожей. Она была одна. Их взгляды встретились. Она вздрогнула, сначала не поверив, затем в ее глазах вспыхнула паника. Она быстро опустила глаза обратно в книгу, но было поздно. Контакт состоялся. Гарри почувствовал прилив холодной ярости. К ней самой? К себе? К идиотской случайности, что свела их здесь? Она была слабым звеном. Звеном, которое могло привести Уизли прямо к нему. Он собрался было встать и уйти, не подав вида, что узнал ее, но она сама неожиданно подняла голову. Паника в ее глазах сменилась отчаянной решимостью. Она быстро оглядела зал, убедилась, что они одни в этом углу, и сделала ему едва заметный знак: не уходить. Затем она встала, взяла свою книгу и прошла мимо его стола, на ходу бесшумно уронив на пол сложенный клочок бумаги. Она не остановилась, не оглянулась, вышла из зала. Гарри остался сидеть, сердце колотилось где-то в горле. Он подождал минуту, затем наклонился, будто поправляя шнурок, и поднял записку. Спрятал в ладони. Через пять минут он вышел в мужской уборную, заперся в кабинке и развернул бумагу. Коротко, нервным почерком: «Р. арестован. Говорят, за распространение листовок. Его увезли на Принц-Альбрехт-штрассе. Я следую. Они знают про меня. Простите. И спасибо». Все. Больше ничего. Гарри медленно разорвал записку на мельчайшие клочки и спустил их в унитаз. Он стоял, упираясь ладонями в холодные стенки кабинки. Рон. Арестован. Гестапо. Допросы. И они «знают про нее». Это могло означать что угодно. Что они вышли на ее след. Что сам Рон под пытками назвал ее имя. Что ее уже ждут. И Уизли. Брат. Что он сделает, когда узнает, что его брата арестовали за сопротивление? Формула лояльности столкнется с переменной «семья». Каков будет результат? Он будет пытаться спасти брата, рискуя своей карьерой? Или донесет на него, чтобы доказать свою преданность? Или начнет лихорадочно искать «плохое влияние», которое сбило его брата с пути истинного? Влияние в лице таинственного англичанина, с которым Рон встречался в кофейне? Гарри вышел из уборной. Его лицо в зеркале было каменным. Внутри бушевал шторм. Профессиональная часть кричала: «Беги! Кончай! Связь оборвана, угроза катастрофическая!» Человеческая часть шептала: «Они дети. Они попали в эту мясорубку из-за идеалов. Ты можешь…» Можешь что? Спасти? Это было безумием. Самоубийством. Он вернулся в пансион. Войдя в свою комнату, он сразу почувствовал неладное. Воздух был неподвижным, но в нем витало чужое присутствие. Он не включал свет. При лунном свете, падающем из окна, он осмотрел комнату. Вещи стояли на своих местах. Но угол ковра у тумбочки был загнут не так, как он оставлял. Книга на столе лежала под немного другим углом. Обыск. Аккуратный, профессиональный, но не настолько идеальный, чтобы скрыть его от глаз того, кто сам учился это делать. Его обыскали. И, скорее всего, не гестаповские громилы, а специалисты из СД. Те самые, что могли работать по указанию Риддла. Это могла быть плановая проверка нового ценного кадра. А могла быть реакция на арест Рона Уизли. Искали связь. Он подошел к стене, к обоям, под которыми в трещине штукатурки был спрятан его экстренный «аварийный» комплект: паспорт на другое имя, деньги, пистолет «Вальтер» с глушителем. Он осторожно отклеил угол обоев. Ниша была пуста. Все изъято. Чисто. Он опустился на стул. Теперь он был голым. Без связи с Центром, без оружия, с растущим подозрением вокруг и с бомбой замедленного действия в лице арестованного Рона и его брата в канцелярии. Его возносили на вершину, готовя к какому-то «проекту», и одновременно выбивали из-под ног все опоры. Он сидел в темноте и смотрел в окно на черное берлинское небо. Где-то там, в подвалах на Принц-Альбрехт-штрассе, ломали кости Рону Уизли. Где-то Гермиона Грейнджер, возможно, уже была в руках гестапо. Где-то Перси Уизли лихорадочно вычислял формулу, которая спасет его карьеру или брата. А где-то Томас Риддл наблюдал за этим всем, как за экспериментом, ожидая, как поведет себя его новый, многообещающий инструмент под давлением. Прочность. Гранит. Воля. Его собственная воля была единственным, что у него осталось. И ей предстояло выдержать испытание, по сравнению с которым салон фон Л. был просто светской беседой. Падение начиналось не снаружи, а изнутри. И он должен был падать, не сломавшись. Или сломаться так, чтобы из обломков можно было собрать нечто новое, еще более опасное.