Голод

— Вот, и получается, я как бы все выучила, но…Ты вообще слушаешь меня, Тоша?    Моя младшая сестра Оля роптала без остановки, рассказывая про грядущую контрольную работу, но я перестал улавливать ход ее мыслей еще в тот момент, когда сбивчивая тема про Новый Год переросла в школьную любовь, а уж от этого привела к тому, что было сейчас. Периодически посматривая в заиндевевшее окно, украшенное различными узорами, я, как любит раздражительно указывать мама, «клевал носом» в тарелку свежей каши. Когда сестра одернула меня, я вздрогнул от неожиданности, возвращаясь в реальность из собственной путаницы мыслей, тем временем как она хлопала ресницами, вперяя в меня свои серенькие глазки.   — Да-да. Я слушаю, Оль.   Клевать носом… клевать носом… Не помню, чтобы мама делала мне замечания в последнее время. Украдкой взглянув на Олю, больше ради вежливости, ведь она продолжала дальше, я снова опустил глаза на нетронутую кашу. Хотел бы я сейчас волноваться о контрольной. Или хотя бы иметь столько же насущных мыслей и дел, сколько имела она. Я запихнул в себя одну ложку, медленно пережевывая, надеясь, что дальнейший разговор сам собой как-нибудь разовьется; затем пошла в ход вторая.   — Не переживай, все будет хорошо, — она улыбнулась, а затем ее улыбка спала, и она вздохнула.   После снова собрав энтузиазм в последней ложке своей порции каши, предприняла попытку меня разговорить, но, к счастью или нет, её перебил папа. Топая ногами в прихожей и стряхивая снег, он сказал, что машина разогрелась, и мы наконец-то можем ехать.   — Вовсе не переживаю... — сказал я, смотря в сторону прихожей.   Конечно, я врал. Мое тело все еще было слабо, но это вовсе мелочи в сравнение с тем, как оно выглядело. Будто Сландермен из страшилок, но еще и очкарик. Третий раз возвращаюсь в школу, и каждый раз будто в первый, охватывает тревога. Хотя мне уже семнадцать…ну, что проку, если еще вчера мне было только двенадцать?    Снова встретившись с Олиными глазами, которыми она любила прожигать меня, привлекая к себе внимание или упрашивая сделать что-то, я слабо улыбнулся и поспешил квыходу. С каждым днём она теряла надежду на то, что я заговорю с ней также открыто как и раньше и от того ее немалочисленные вздохи становились все длине громче и натужнее.   Неделю назад меня выписали из больницы. Всю дорогу домой сестренка рьяно упрашивала родителей оставить ее дома, чтобы она могла провести больше времени со мной, чуть ли не запрыгивая на передние сиденья. К слову, я думаю, что она уже жалела об этом. Мама, конечно, тогда ради приличия, напомнила, что у Оли впереди контрольная и что уравнения сами себя не научатся вычислять, но спустя недолгое время – один звонок Лилии Павловне, и мы сидели вместе дома, по моим ощущениям, целую вечность. Лилия Павловна – теперь классный руководитель Оли. Я слышал ее голос через папин мобильник, такой радостный и немного загрубевший. Вспомнилось, как Бяша с Ромой доводили ее до истерик, как она отчитывала меня и как заботилась о своей дочке. Катя…    Оля вышла следом за мной и начала обуваться. За время, что я был в больнице, она очень изменилась. Мне несильно нравится слово «кома» или «передозировка». Когда я говорю, что был в больнице – хоть и говорил я это пока только про себя – то это звучало так, словно я пошёл туда к педиатру, отсидел очередь с мамой в длинных забитых коридорах, выслушал ругань неприятно пахнущих женщин, дерущихся за выяснение того, кто прошёл без очереди, или доказывая, что очередь тут  была живая и талоны никому не нужны… В общем, как обычно это было каждый учебный год. Ежегодный медицинский осмотр. Сейчас же на моей карточке поставлен красный жирный крест, как метафорично выразился врач, сказав, что теперь я будто заново родился. Все эти обязательные осмотры обычно не занимали больше, чем день. Это не заворачивали пять лет и не клеймило меня обдолбанным наркоманом. Я случайно услышал перешептывания врачей за ширмой, говорящих: «Наконец освободится палата. Столько людей пришлось содержать в нищенских условиях из-за этого обдолбыша». Они думали, что я вышел, поэтому не стеснялись в выражениях. Там же я узнал, что родителям несколько раз предлагали перевести меня, но они отказывались и даже платили главному врачу, чтобы за мной смотрели лучше. Не всем это нравилось.   Прикусив губу от воспоминаний того дня, я всё пытался найти шапку. Выходить из дома в это время не приходилось, да и желания к тому же было немного. Большую часть времени я спал, тревожно ворочаясь в кошмарах. Видеть их было страшно, но проживать и смиряться с новой реальностью, будто и так было своего рода страшным сном. Да и тело не располагало большим выбором. Копило силу – врачебный термин. Моя комната осталась нетронутой. Конечно, мама всячески поддерживала в ней порядок. Иногда, наверное, плакала. Я представлял, как она бережно протирает лампу на столе, взбивает подушку, пока ее теплые слезы окрапливают округу, как святой водой. Может, иногда она раскрывала шторы, вглядываясь в ночную густоту леса… Вглядывалась и видела там пляшущих зверей, которые ни разу не покидали мои мысли…   Кровать была тесной. Я вырос из маленького мальчика. Когда впервые встал с больничной кушетки, сестра весело заметила, что я «вымахал как папа» – мол, не зря говорят, будто во сне люди растут быстрее. Сама же Оля теперь была почти моего роста. Того, прежнего.   Мама и папа с радостью уверили меня, что купят новую кровать. Их дела пошли в гору. Заячья губа и прочие бандиты, которые преследовали нашу семью больше не беспокоили. Кого-то убили, кого-то посадили. Мафиозная группировка прикончила сама себя. Казалось, все должно было вернуться на круги своя: наша старая квартира, пресные неважные заботы и самое главное – родительская любовь, которая была самой важной ценностью маленьких нас. Я был пристроен к местной больнице, поэтому они не переезжали всё это время – только это отметало возможность представить, что все произошедшее и вправду было сном, но в который я попал гораздо раньше. Лежа на мягкой кровати под сопение милой Оли. Никак не в объятьях девочки, которая призналась мне в чувствах. Чувства к которой я тоже испытываю…Испытывал? После папа нашёл себе хорошую прибыльную работу. По-моему, сначала это была вахта. Примерно два года после случившегося он почти не появлялся дома. Те деньги, что он зарабатывал, шли на поддержание моей жизни, а остальное он откладывал, а потом, вложив инвестиции в какую-то компанию, вдвое увеличил прежний заработок, делая при этом в два раза меньше. Теперь он также периодически ездит в командировки, но это не критично.    В доме сделали ремонт. Теперь даже в морозную вьюгу здесь не было так холодно. Самый красивый дом на деревне. Блистает как на показе мод среди неподкупных жюри – лесных дубов. И он больше не должен навевать жуть. Облезлые деревянные доски сменили светлые обои. В коридоре сняли старый бабушкин крест, заменив его на небольшую картину. Вместо шаткой лампы повесили люстру. Возле двери стояло зеркало во весь рост, а рядом с другого бока – тумба с тысячью ящиков, в которых что-то найти было так же вероятно, как иголку в стоге сена.   — Тош. — ласково позвала, стоявшая близко Оля.   Я повернулся к сестре, и она, встав на носочки, заботливо надела на меня шапку с белесыми буквами «СПОРТ». Слегка понурив голову, я заметил, что она уже обулась. Но даже в обуви на платформе и с носочками, она не до конца дотягивалась до моей головы.   — Спасибо. Где она была?   — Мама ее постирала, она сушилась на батарее.    Я выпрямился и взглянул в зеркало. Понемногу надо бы уже привыкать к этому отражению. Я плохо ел и сильно вытянулся. У меня чётко были выражены скулы, проступали ребра на животе. Появилась бородка, отросли волосы. Мама подстригла меня, папа научил бриться. В отражении не оставалось ничего прежнего, кроме моих как навыкат глаз и круглых толстых окуляров. Поэтому я избегал отражений, хотя понимал, что это было глупо. Может, я боялся поймать в нем что-то..? Голова начинала болеть от попытки разглядеть что-то, чего уже давно нет.   Рядом стояла Олечка. Она приобняла меня, прижав свою бледную щечку к моему боку. Мы смотрели на наше отражение. Сестра улыбалась, хотя в глазах было что-то смешанное. Долго смотреть на нее мне было непривычно. Родители почти не изменились, разве что немного поседели, но вот она…Ново видеть в маленькой сестре кого-то наподобие подружек девочки, в которую я был влюблён.    Последнее, что я помню перед тем, как проснуться, – нежный взгляд Полины и запах её шелковистых волос. Тогда было тяжёлое время.   Сейчас я будто нахожусь в параллельной вселенной, в которой всё произошедшее – бред, вызванный таблетками. Я бы подумал, что и Полина, и её признания тоже были лишь галлюцинацией, если бы Оля не сказала, что утром, на следующий день после того, как я решил остаться у подруги, плачущая одноклассница позвонила к нам домой и сказала, что я не могу очнуться.   В тот день накануне она упросила меня проводить её. В городе свирепствовал маньяк, и ей было страшно оставаться вечером одной в пустой квартире, ведь дедушка лег в больницу, а кроме него… кроме него у нее никого не было. И я согласился, не сумев отказать. Ведь как можно отказать этим глазам? Совсем недавно до этого момента я и сам был похищен тем маньяком. Не ожидая, что выберусь оттуда живым, каким-то образом даже спас Катю – мою другую одноклассницу – из адской мясорубки. Но в этом я был не один: мне помог одноклассник Рома. И Тихонов - местный полицейский. Но говорили почему-то только обо мне: Рома после того случая в школе не показывался, убитый горем из-за погибшего лучшего друга – Бяши. Новость о моём «героическом поступке» разлетелась быстро – слухи тогда ходили быстрее, чем местные газеты, – и это привлекло ко мне слишком много внимания. Думаю, именно это и подтолкнуло Полину позвать меня защитить её. Мы все же были не чужими…   Та ночь у неё… Мелодичные ноты гитары, вылетающие из-под наших пальцев, сплетающихся вместе над струнным инструментом. Удивительно, что на одной гитаре можно было играть вдвоем. Она обнимала меня, прижимаясь к спине. Я думал, что порву какую-нибудь струну от того, что было невозможно сосредоточиться на игре. Да и звук, признаться честно, мягкого голоса Полины был ничуть не хуже того, что выходило у меня. Но страх, что испортив гитару, я этим только расстрою ее, все же помог мне собраться. Я тогда соврал маме, что ночую у друга, что ребята решили меня «поздравить». Она не хотела выпускать меня после случившегося, и, конечно, я понимал её.   Но даже в той обстановке до конца отдаться моменту я не мог. Играющие тени на затворках ночи скакали в танцующем огне свечи по стенам гостиной. Мне нравилась Полина…и я решил быть честен с нею. Когда я признался, что у меня бывают галлюцинации, то она приняла это.Даже никакого сомнения, ни страха, какой я часто раньше видел у папы и мамы (прежде, чем оно перетекло в раздражение), не отразилось в ее зрачках. Приняла даже после того, как я трусливо сбежал от неё, в тот день когда мы поцеловались впервые.   Оля рассказывала, что Полина навещала меня первые несколько месяцев, а потом перестала. Видя сестру в школе или ненароком встречая моих родителей возле ворот, она спрашивала о моём состоянии – потом и это сошло на нет. Оля говорила, что Полина очень красивая, что они какое-то время даже вместе ходили на музыкальные занятия, которые теперь официально спонсировались государственным бюджетом. На первом этаже даже появился отдельный кабинет музыкальных искусств. Не обязательно было иметь инструмент, чтобы учиться на нем играть. Но позже Полина бросила, а затем, отходив немного одна, бросила и Оля. Я был почти уверен, что единственная причина начала ее занятий была – сблизиться с моей школьной подругой.   Я был поражён, когда услышал, что Полина оставила скрипку…Как же Вена? Вивальди..? Когда Оля училась в третьем классе, а Полина, соответственно, в девятом, это был последний раз, когда сестра слышала её игру: в честь какого-то школьного праздника её, как обычно, попросили исполнить мелодию. Они не были сильно близки, поэтому много информации о ее жизни сестра передать не могла.   Сейчас, говорит Оля, Полина часто ходит с Ромкой. Добился своего. Лёгкое чувство ревности кольнуло меня. То, что для них было целыми годами, для меня было всего лишь мигом.   И это добавляла свою ложку дегтя в и без того червивый мед моего настоящего. Единственное, что немного успокаивало, – мысль, что, возможно, встретив их сегодня, я ничего не почувствую. Не увижу в них свою Полину и Ромку, а только двух других и чужих людей.    Мы сели в новую папину машину. После нашей старой лады, к которой я привык с детства, этот форд казался чем-то чужим. Он выглядел иначе и снаружи, и внутри. Мягко шёл по снегу, нигде не буксовал, не застревал, и ощущалось, будто мы едем не по тем же дорогам, по которым всю жизнь мотались на старой машине. В салоне тихо играл проигрыватель. Я не знал этой песни. Она была, кажется, на английском языке. Зато ей подпевала Оля, пританцовывая:   – Ол зе зингс щисэд, раннинг тататата..- она коверкала слова, пела как слышала.   Видно, сестра хорошо знала нынешнюю музыку.    Когда меня выписывали из больницы и везли домой неделю назад, я почти не смотрел по сторонам, а ехал с закрытыми глазами, пытаясь осознать, что происходит, периодически зверем – дико поглядывая на окружающее меня естество. Формально меня выписали через неделю после моего пробуждения, то есть я здесь уже недели две...Говоря здесь, я имею в виду…В полном сознании. Реальное же осознание того, что прошло пять лет, пришло только тогда, когда я впервые переступил порог больницы.   Теперь я снова смотрел в окно – на лес. Вглядываясь в эти чащобы, было трудно не признать и не подумать о том, что среди всего такого непривычного и чуждого – только лес остался прежним. Ничего в нём не изменилось. И от этого становилось не по себе. Мурашки проступали по телу. Жидкость в моем теле приливала к ушам. Хотелось зайти туда, побыть там, погулять, будто мне снова двенадцать и я впервые ступаю на эту снежную дорожку.Будто не было конфет, диких тварей, раздавленных человеческих кишок…Вид усыпанных деревьев сейчас казался мне роднее собственного дома.   Чувство, возникшее в душе, шло в разрез с воспоминаниями.    Мама с папой много раз повторяли, что я вижу галлюцинации. Я не спорил – да, такое и правда было. Мама объясняла, что это переходный возраст, что подростки нередко видят странное. Собственно, поэтому я и пил таблетки. Но когда в городе начались убийства, когда объявился маньяк, моя психика ухудшилась, и я стал видеть то, чего нет, ещё чаще и ярче.   Но я знаю наверняка: Совушка, Алиса, Медвежутка, Волчок – они были. Они танцевали под моими окнами, пели свои жуткие песенки. Мельком пронеслась глупая мысль о том, что может, я все же умер, а то, что вижу сейчас лишь дурман и в конце, как во многих моих кошмарах меня или кого-нибудь из моей семьи вновь жадно разъест голодный, ненасытный Волчок. И всё же я гнал от себя и эти воспоминания, и эти мысли. Всю неделю дома я избегал окна. Но голова гудела. Как я мог не думать об этом, если я помню, что видел их, слышал их, помню, что они шептали, чтобы я…  Они хотели зла. Они – и были злом. Звери убивали детей. Они отрывали от них заживо плоть, разъедали кишки, накручивая на когти, будто трубочки спагетти; смаковали печень; раздирали сухожилия - не оставляли ничего, даже костей, которые для них были не тверже, чем те, что в папиной селедке. А потом они предлагали это мне. Эти сладкие мясные конфеты, такие же червивые, как лица под масками зверей. Может быть, всё это и правда был один человек. Может быть, и правда – маньяк. Но если так, то это был Дед Мороз, тот самый хозяин леса, который в чертовом черном гараже, малол детей заживо через мясорубку, ел их или кормил своих зверят. Никакой не тракторист.   Как об этом не думать, когда я сам чуть не стал одним из них?   Катя… Оля… они тоже видели зверей. Когда Оля все еще была малышкой, то с момента переезда, она часто часто жаловалась на то, что по ночам к ней прилетала Совушка, что она её пугала. Но после всего ни Катя, ни Оля больше ни словом не обмолвились о зверях. Лишь одно Оля сказала вместе с прочей информацией мимоходом: убийства прекратились.   Почти прекратились. После того, как меня увезли в больницу, ещё около трёх недель пропало двое детей, но на этом все. И все же разодранные тела еще периодически находят в лесу. Но это не связано с маньяком – голодные волки. И после этого – ничего. Ни слова о зверях, ни слова о «конфетах», бредом звучавших у сестры, когда она заболела перед моим попаданием в больницу. Поэтому я не хотел поднимать эту тему, не хотел возвращаться к этим «делам минувших дней». Сейчас это никого не волнует. Может, со зверями действительно что-то случилось – иначе почему они прекратили? Я не знаю. Вскоре пейзаж сменился и на горизонте показалась школа. Прежняя школа. Похоже у этих двух мест было что-то общее.    Мы вышли из машины, и папа сразу уехал, уверив нас, что заберёт после школы. Попросил Олю набрать его, когда мы освободимся. У сестры теперь был свой собственный кнопочный телефон небольшой, яркий, чем-то напоминающий те старые Алкатель конца девяностых, которыми так хвастались мои городские одноклассники. У меня телефона не было, но, похоже, я был не один такой: пока мы шли по коридорам, многие ребята разглядывали свои новые мобильники, будто в первый раз держали их в руках.   Я никогда бы не подумал, что испытаю это чувство снова…будто впервые переступаю порог той же самой школы. Зацикленное дежавю. Мало кто сразу оглядывался на меня, но стоило им заметить, как взгляды один за другим цеплялись за мою фигуру. Конечно. Здесь появилось много новых детей; казалось бы, откуда в таком захолустье их оказалось столько. Я их тоже видел впервые. А ещё очки, щетина, белые волосы, белые ресницы… Как же на меня не смотреть. Люди, впрочем, интересовали меня гораздо меньше, чем могли бы. Мир всё ещё казался искусственным, будто нарисованным, особенно в этой странной шкуре, облепляющей мою сущь.   Я поднялся на третий этаж в одиночку. Оля оставила меня на первом, у спортзала. Сестра пользовалась куда большим обаянием у одноклассников, чем я когда-либо. Впрочем, неудивительно. Её подруги заметили, что мы пришли вместе, и тут же принялись расспрашивать. Они знали, что я её брат, наверняка обсуждали меня не раз, но увидеть воочию довелось впервые.   Я вошёл в кабинет. Там никого не было. Видимо, большая часть класса ещё не приехала или толкалась где-то возле школы. Урок должен был вот-вот начаться.   Я занял последнюю парту – ту самую, на которой всегда сидел, – надеясь, что её никто не занял за эти годы. В памяти всплыла Катя на костылях, ее грубость, ее нежность…Прошла половина учебного года, и я, возможно,глупо, всё же надеялся, что наша – моя – новая классная руководительница, Оксана Николаевна, не станет представлять меня классу. Хотелось быть призраком. Незамеченным. Я положил голову на руки, закрыв лицо ладонями. Очки впились в кожу.   Потом раздался звонок. В коридоре послышались торопливые шаги, в кабинет заходили люди, перешёптывались. Они говорили вслух, пока думали, что здесь пусто, но, увидев меня, сразу сбивали голос до шёпота.   И так продолжалось, пока не пришла…   – Так, а это ещё кто? — в своей высокомерной манере спросила Катя, единственная, кто решился произнести это вслух.   Я не поднимал глаз. Её голос не изменился – те самые тянущиеся нотки, что всегда звучали в каждой фразе, будто не позволяли ему меняться. Я видел прежнюю Катю в своём воображении, игриво писавшей записки во время урока, и не хотел поднимать взгляд.   – Эй, я с кем раз… — начала она снова, нетерпеливо и громче, но фраза резко оборвалась: кто-то, кажется, задел её, и вместо продолжения раздалось:   — Морозова, сука! — прохрипела Катя.   Рядом со мной рассаживались несколько учеников. Все были отвернуты – их взгляды застыли на Кате, едва вцепившейся в край парты. Из-под неё виднелись только светлые волосы, блузка и часть лица. Никто даже не пытался помочь ей подняться. А рядом стояла Полина. Она смотрела на Катю сверху вниз. Её волосы стали длиннее. Распущенные вьющиеся пряди лежали на груди. Она изменилась. Всё ещё стройная, но теперь школьная форма подчёркивала фигуру куда заметнее, чем в шестом классе. Я оглянулся: несколько знакомых девочек тоже стали взрослее, женственнее… но я снова вернул взгляд к Полине.   – Не стой в проходе, Катя.   Затем Полина отвела взгляд от Кати и медленно оглядела кабинет. Видимо, пыталась понять, к кому та обращалась изначально. То есть – ко мне. Её равнодушное лицо наткнулось на мой взгляд. Глаза девушки расширились, ресницы дрогнули, рот чуть приоткрылся. И сразу же остальные тоже повернулись на меня. По классу прошёл едва слышимый шёпот:   — Антон?..   И..   — Я тебе говорила..   Через секунду, не более, в класс зашла Оксана Николаевна.   – Оксана Николаевна, Морозова меня толкнула! — жалобно выдала Катя, всё ещё сидя на полу, видимо не слыша шепота вокруг. Никто так и не помог ей встать.   – Морозова! — учительница подала Кате руку, при этом холодно смерив Полину взглядом. Но она, едва услышав свою фамилию – будто это был сигнал, – оторвала от меня глаза, развернулась и быстро вышла из кабинета, махнув головой, как-будто стряхивая вошь, едва не спотыкаясь.   – Молодец, сразу к директору! — бросила ей в догонку учительница.   Откуда-то из коридора донёсся голос Ромы. По тембру он будто стал другим, но в том, как он звал Полину, ничего не изменилось.   Теперь никто в классе не смотрел на Катю. Все пялились в меня. А Катя, проводив Полину победной ухмылкой, вдруг обернулась… и её выражение застыло. Улыбка сошла. Надменность – тоже.   – Катюш, садись, — сказала учительница, заняв своё место.   – Антон?.. — спросила Катя, игнорируя указание, продолжая стоять и разглядывая меня с ног до головы, будто перед ней было привидение.   Я не успел ничего ответить, как учительница заговорила:   – Да, дорогие ученики. Прошу любить и жаловать вашего нового… точнее, старого одноклассника. Антон Петров теперь будет учиться в нашем классе. Хочешь что-нибудь сказать, Антон?   Я почувствовал, что должен встать.   – Здравствуйте, Оксана Николаевна. Я… не хочу ничего говорить.   И сел.   – Что ж, тогда начнём урок.   Катя наконец отвела взгляд, но медленно направилась ко мне – хромота не позволяла ей идти быстрее. Медленная походка придавала ей еще более высокомерный подттон, даже если выражение ее лица вовсе не отображало такого настроения. Она села рядом, на соседнее место, и неожиданно крепко меня обняла. Я опешил. Это точно была Катя? Минуту назад я был уверен, что да.   Она разомкнула руки, продолжая пристально меня изучать.   – Ну… точно ты, — прошептала она, пока учительница выводила на доске новую тему. — Я не поверила, когда мама сказала…Думала, ты умер. – процедила она сквозь зубы.   Она улыбалась, разглядывая меня, и как обычно, ей было абсолютно всё равно, что идёт урок.