Голод

Девочка-лиса, стоявшая передо мной на краю лесной чащи, выглядела почти так же, как и прежде. Это был не тот страшный облик, что являлся мне в последние дни и врезался в память. Никаких клыков, никаких когтей – она была точно такой же, какой я встретил её впервые, разве что чуть выше. Шёрстка теперь выделялась сильнее: уже не лёгкий пушок, а густой и пышный мех обрамлял ее воротник. В голосе звучала злость, голубые глаза сверкали. Я почувствовал, как огонь медленно прокатился от ступней к голове – будто от снега исходило пламя, рождённое её взглядом. Оно вытеснило все прочие мысли, оставив лишь боль, пекущую голову, и слишком сильно бьющееся сердце. Я подумал, что сейчас упаду. Ничего не говорил – лишь часто и тяжело дышал. Алисе это явно не нравилось. Она сделала шаг ко мне. Я отшатнулся и упал в снег. Бред снова накрывал.   — Маленькая лисичка очень скучала по зайчику. Переживала, хвостиком тоскливо виляла. А что же сделал он? Пошёл к жеманной твари, — последнее она выделила, почти рыча.   Сейчас, когда она наконец вышла из тени деревьев, я заметил, что её силуэт стал тоньше. А в тех местах, где шерсть стала гуще, проглядывала плешь.   — Ты хотела меня убить… — я пытался собрать мысли. — Ты хотела убить Олю. Ты и они.   — Разве? Разве я могла?   — Могла.   Она хихикнула.   — Тогда почему она сейчас глядит в окно, а ты валяешься в снегу, когда оба могли бы уже стать не более чем пережёванными отходами?   Оля смотрела на нас? Я попытался оглянуться, но ботинок девушки придавил мою опорную руку.   — Хотя ты прав, надо было тебя растерзать. Таких предателей, как ты – есть отвратительно. Не менее отвратительно, чем ту падаль, которую даже собаки не смогли погрызть, а ведь они куда менее разборчивы. Два сапога пара.   — Собаки? Катя?    — Катя, Катенька, Катюша. Бедная девочка еще не знает даже, что за мысли были у ее долгожданного героя, когда она в слезах прижималась к нему. Она даже не догадывается, почему сейчас еле ходит.    — Я не причиню ей вреда. Никому. — я тяжело сглотнул.    — Смотри в оба, зайчик, как бы тебе кто ненароком не причинил вреда. Волчик-то ещё не знает, что ты вернулся домой. А он давно зубки точит – и на тебя, и на твою сладкую семейку. Но лисичка его все это время уговаривала: ну какой же праздник без главного виновника? — она сильнее сжала мне кисть. — Ты ведь знаешь, что бывает, если долго не кормить голодных.   Я представил голодную пасть огромного медведя, резкий укус жестокого волка, цепкие когти пернатой совы. Я слышал вонь из их пастей, видел, как сова нависла над Олей, одним когтем выдёргивая её глазное яблоко, а затем облизывая, словно чупа-чупс. Живот свело. Я представлял, как сестра плачет и кричит от боли. И как её внутренности наполняют мой живот. Изо рта потекла слюна, и разыгравшееся воображение словно вселяло силу в ослабевшие конечности. Я чувствовал инородную злость, чуждую мне мощь. Другой рукой я обхватил лодыжку хищницы и, потянув со всей силы и с возможной резкостью, повалил её рядом с собой на снег, нависая над ней.    — Кому ты посмела угрожать, безродная тварь? — прорычал я. — Пусть приходят все. Кто посмеет хоть когтем тронуть тех, кто мне дорог – разорву ваши гнилые, червивые пасти и сварю на ужин.   Я ощущал, как по её жилам быстро циркулирует кровь. Я слушал биение её дикого сердца, и это возбуждало во мне жадное предвкушение. Хотелось впиться зубами в её шею. Её глаза тем временем ничего не выражали, но уже и не горели. Она словно не понимала, что ей теперь делать.   Я перестал чувствовать холод. Мокрая куртка вовсе не ощущалась. Очки спали с моего лица, оставшись где-то в снегу ещё тогда, когда я совершал свой манёвр, но, кажется, я никогда в жизни не видел ничего так хорошо. Я открыл рот, наклонился ниже, хотел видеть, как она будет мучиться, когда я прогрызаю ей глотку. За то, как мучился я, когда она выставила меня добычей своим жалким друзьям.   — Давай же, убей. Пусть сестра увидит, какого зверя она действительно так долго ждала. — её голос был спокойным и размеренным, в нём не было ни капли страха, скорее насмешка.   Я немного отпрянул, всё так же крепко сжимая её руки. В окне и правда стояла Оля, вцепившись в подоконник, не моргая. Она встретилась со мной взглядом, и, кажется, в её глазах застыли непролитые слёзы.   Здравый смысл огрел чем-то тяжелым. Голова вновь заболела, и хватка ослабла. Здравый смысл огрел чем-то тяжелым.   Сила, что только что переполняла мои мышцы, ушла, оставив внутри лишь ледяную тошнотворную пустоту. Я отполз от девушки, упираясь ладонями в колкий снег. Руки тряслись. Во рту стоял мерзкий привкус меди и ярости, которая всего секунду назад была моей.   — Что... что, блять, со мной такое?   Алиса вздохнула и отряхнула снег с меха на плече. В лунном свете проплешины выглядели ещё ужаснее, как шрамы.    Она поднялась, её силуэт снова казался хрупким, мех огибал ее извилистую тушу. Лиса вновь нависала надо мной. Одним шагом девушка наступила на что-то, а затем послышался треск. Она наклонилась, и кинула то, что подняла мне под ноги. Стекла на очках были выбиты, оставались лишь легкие кусочки стекла по окружности. Она повернулась, чтобы уйти в чащу, но остановилась, бросив взгляд через плечо.   — Никто из них не примет в тебе того, кто просыпается. Испугаются. Отвернутся. Только я буду с тобой рядом, поэтому не продолжай меня разочаровывать. В следующий раз она не убежит от собачьих клыков.   Слова Алисы будут следовать за мной по пятам – я осознал это практически сразу же после того, как добрался до дома. Стоило переступить порог и закрыть за собой дверь, как мне стало дурно. Хотя насколько слово «стало» уместно в данной ситуации? Скорее, это было несколько иное чувство отвращения. От вида нововыкрашенных стен и несуразной для этого места новизны меня начинало буквально, уже не в переносном значении, тошнить. Я никогда не был пьян, но почему-то представляю это ощущение именно так.   Тут же рядом со мной оказались Оля и мама. Я обнял маму, повис на ней, словно маленький ребёнок. Я уже не был маленьким, и эта истина противно подтверждалась тем, что я был выше нее и больше не мог, как раньше, прижаться к ней. Она погладила меня по затылку. Ласковый голос спросил, всё ли в порядке. Краем глаза я заметил, что молчавшая сестра отрешённо смотрела на закрытую дверь.   — Мама… лиса… волк… Таблетки. Они убьют нас. Мне нужны таблетки… они ненастоящие. Они…   Затем меня вырвало. Живот свело от боли тугим узлом, и я упал на пол рядом с той мутной жижей, что растекалась по полу. Во рту стоял неприятный вкус – тонна пищи, поглощённая за это время, возвращалась обратно. Гниль. В глазах потемнело. Мама припала передо мной, дёргая меня, пытаясь привести в сознание. Но я вовсе не терял его.   Какие же они ничтожные.   Моя рука потянулась к маминому плечу, и когти, которые теперь блистали вместо пальцев, оторвали часть мяса с её плеча вместе с куском одежды. Она закричала, то же сделала и сестра. Внутренний голос молил меня заткнуть их. По лицу размазывалась мамина кровь, а кусочки её мяса были настолько вкусными, что голод требовал ещё. Пусть хоть одна животина посмеет заявиться на мой обед. Ни с кем не поделюсь, — подумал я. А потом…   А потом… я снова оказался в больнице. Мама разговаривала по телефону справа от меня.    — Всё ещё в больнице, он не приходит в себя.   Я не слышал ответа собеседника.   — Откуда я знаю? Тебе одно счастье – из дома поскорее сбежать.   Пауза.   — Карина… Карина. Сколько можно, Боря? Я не могу. Я боюсь за Олю. Мне страшно, я..— её голос дрогнул.   Это был папа. Мне снился всего лишь сон. Ужасный кошмар. Может, последние недели тоже были сном? Нет…   Я не открывал глаза. Может, боялся, что увижу вместо маминой руки обсохшую кость..? Я не мог так поступить. Это явно был сон, но слишком реалистичный. В руке торчала какая-то иголка – видимо, от капельницы. Что-то медленно капало слева. Я осторожно приоткрыл глаза – всё плыло и распадалось. Мои очки…За окном было темно. На стуле напротив моей кушетки, склонив голову на тумбочку, кажется, спала Оля. Она выглядела так же, как всегда. Умиротворенная.   По крайней мере, в этот раз не прошли годы.   Пытаясь рассмотреть всё получше, я открыл глаза шире. Рядом с кроватью стояло серое, старое ведро. Услышав шорох, мама обернулась ко мне.   — Антон! — она тут же оказалась рядом, отложив кнопочный телефон и одновременно разбудив дремлющую дочь.   — Я позову врача, хорошо, мамочка? — сонно пробормотала Оля.   — Конечно.   — Что произошло? — спросил я и тут же снова закрыл глаза.   Голова отчаянно пыталась собрать картинку воедино, сделать её чёткой, будто не желая признавать, что зрение никогда не было способно на это.   Затем пришёл усатый мужчина лет шестидесяти пяти в сопровождении медсестры. Тот же врач лечил меня в прошлый раз – точнее, наблюдал. Он был уже седым и двигался неспешно. Я мало знал пожилых людей, но он казался особенно нерасторопным. Не уверен, было ли это следствием возраста, усталости или просто привычного пренебрежения любой возможной активностью.   Медсестра потрогала мой лоб, посветила фонариком в глаза, затем зажала пальцы у моего запястья – всё молча.   — Как ты себя чувствуешь, Антон? — спросил врач, наблюдая за её действиями.   — Нормально.   — Есть какие-нибудь жалобы?   — Нет.   Я и правда чувствовал себя как обычно. Особенно лёжа с закрытыми глазами. Голова не кружилась, ничего не давило.   — Что со мной случилось?   — Отравление. Скорее всего, из-за переедания. Твоя мама сказала, что в последнее время ты ел довольно таки много. Это слишком резко для организма, тем более после такого длительного восстановления.   Вкус рвоты снова всплыл на языке, но тошнота не вернулась. Больше ни куска в рот не возьму, — подумал я. Конечно, это были всего лишь мысли. Мне просто нужна не та еда, — мелькнуло следом. Нет. Если я не скажу сейчас о вновь проснувшихся галлюцинациях — будет хуже.   — Доктор, – мама подошла к врачу и что-то шепнула ему на ухо.   — Действительно? – сказал он удивленно.    — У мальчика же шизофрения, Александр Сергеевич. Диагностирована в раннем возрасте. После передозировки вы сменили препарат с рисперидона на сероквель, так как галлюцинаций в течение длительного времени не наблюдалось, —  ровным, тихим тоном проговорила она.   — Вижу, вижу, Анастасия Семёновна… — пробормотал врач, быстро пробегая глазами по тексту. — Состояние после выхода из длительной комы вследствие… — он мямлил, пропуская некоторые части записи. — Резидуально-органическое расстройство личности и поведения с астено-когнитивным дефектом. Ремиссия аутохтонного характера в связи с перенесённым церебральным событием.   Я не понял ни одного слова. Рези… рези что?   — Скажите, Антон, раньше же вы сталкивались с галлюцинациями? До комы вы принимали таблетки, помните?   — Да…   Врач на секунду задержал взгляд на мне, затем снова опустил глаза в карту.   — Может, вы видите или слышите что-то странное снова?   Я замялся. Слова застряли где-то под языком. Мама сама навела врача на этот разговор…Она обеспокоена. Стены начали сжиматься, и больше уверенности я не ощущал. Они подумают, что я псих, что я опасен. Запрут здесь. Я ничего не смогу сделать.    — Нет.   Медсестра подняла голову. Врач медленно закрыл карточку.   — Ни разу?   — Нет.   — Помните ли вы образы, которые мерещились вам в прошлом?   — Да. – я перевел взгляд на размытую фигуру мамы.   — Ни разу вам не встречались больше эти образы? — он сел на край стула.   В созанании вспыхнули голубые глаза Алисы. Её слова. Звериная улыбка. Снег. Я снова ощутил её прикосновение – запах, даже то, как чувствовалось её тело подо мной. Всё это было слишком реальным, чтобы сейчас говорить об этом как о чём-то, что могло просто привидеться.   — Снится. Но не более. Я не вижу их явно, как видел раньше. — сказал я.   Медсестра что-то быстро записала.   — Не хотите ли вы поменять препарат на более сильный?   Хотел бы. Атмосфера вокруг была неправильной. Не пугающей, а именно неправильной, будто всё стояло не на своих местах. Здесь нельзя было доверять никому. Ни врачу. Ни маме. Даже Оле, которая всегда была на моей стороне в этом вопросе, которая видела меня и Алису. Которая теперь отмалчивалась в стороне.    Они считают меня сумасшедшим. Все. Они говорят это не вслух, но я кожей чувствую это. Но каким бы неразумным я ни был – Алиса реальна. Алиса существует. Я чувствовал её. А значит, она не могла быть просто мыслью, даже если чаще она преследует меня как глюк.Ведь, галлюцинации тоже существуют. Я знаю это. Но если существует одно, почему не может существовать другое?   Мама сказала папе, что боится. Не за меня – из‑за меня. В каждом звуке отражался этот страх. Сейчас я понимаю, что нежность и ласка, которую она проявляла ко мне вовсе не были таковыми. Словно жертва, пытающаяся умолить хищника пощадить ее. От этого стало более мерзко. Здесь нет правильных ответов. Есть только те, после которых двери наружу останутся открыты.   В горле пересохло. Я сглотнул – слишком громко, мне показалось. В палате повисла тишина, плотная, вязкая. Где‑то рядом капала капельница. Оля смотрела на меня, переминаясь с ноги на ногу, и я не мог понять: она ждёт моего ответа или боится услышать его.   — Нет.   — Хорошо, Антон. Сообщай маме о любых странностях. Помни: мы здесь все за тебя, а не против.   Врач выпрямился.   — Состояние пациента в норме. Утром его можно будет забрать домой. Я выпишу диету, которой следует придерживаться, — сказал он и после короткой паузы добавил: — Можно вас на пару слов?   Он позвал маму, и дверь тихо закрылась за ними. Мы с Олей остались вдвоём.    Наутро приехал папа. В больнице я провёл два дня. В тот же вечер, когда я потерял сознание, мама позвонила ему сразу после скорой. Он привёз мне новые очки – нужные линзы оказалось не так просто найти ни в нашей деревне, ни в ближайших городках на окраине.   Думая об этом, я спросил родителей, не хотят ли они снова переехать. Если с финансами всё нормализовалось, если есть возможность – почему бы не сбежать? Фраза прозвучала странно знакомо, будто я уже говорил это раньше. Ответ был таким же – короткое «нет» и несколько причин, которые я почти не запомнил. Вся дорога до дома ощущалась сплошным дежавю. И хотя родители старались оставаться добродушными, я не мог не отметить, что в этот раз со мной разговаривал один лишь папа.   Придя домой, я отказался есть – мне хотелось поскорее остаться одному, и никто не настаивал. Присев на кровать, я опустил голову в ладони, стягивая кожу на висках. Шторы довольно хорошо скрывали холодный солнечный свет. В этом сумраке я медленно прошёлся взглядом по комнате.   Медленно встав, я подошел к своему письменному столу, открыл ящик, в котором раньше лежали разные вещи: варежка, найденная мной в лесу, кассета с «Питером Пэном», перстень Бабурина и прочее. Теперь там не было ничего. Впрочем, я проверял свой тайничок ещё тогда, когда вернулся из больницы впервые – уже тогда он был пуст.   Мама не выкинула мои старые рисунки, некоторые из которых были куда страшнее содержимого ящика. Я не мог представить, что могло сподвигнуть её выбросить кассету с детским мультиком или номер Тихонова.   Я дёрнул за нитку настольной лампы. Свет вспыхнул резко и тут же показался слишком ярким, но выключать его я не стал. Я сел за стол и уставился в стену, не понимая, зачем вообще это делаю. Мысли путались, одна цеплялась за другую и тут же обрывалась.   Внутри было беспокойно. Это чувство не имело причины, но от него хотелось сжаться. Я знал, что что-то не так. Знал и боялся признаться себе в этом. Голос вернулся. Не отчётливый, не громкий, но настойчивый. Он не говорил словами, он давил. Я пытался дышать ровно, но вдохи получались рваными.   Я прислушался. В доме были звуки. Шаги, движение, чьи-то голоса за стеной. Обычные. Я повторял это про себя, но тело не слушалось. Я представил, как на кухне падает тарелка из маминых рук, как кричит сестра, как задыхается от боли папа. Сердце билось быстро и глухо, как будто его прижимали изнутри.   Руки дрожали, когда я потянулся к столу. Металлическая ручка третьего ящика была холодной и скользкой. Я сжал её слишком сильно, пальцы побелели. Ящик поддался. Что то внутри шуршало. Я замер, прежде чем заглянуть. Там лежали альбомные листы и цветные карандаши – ничего больше. Поверх всех листов – портрет девочки. Девочки, играющей на скрипке. Её глаза были прикрыты в наслаждении. Я медленно отпустил ручку ящика и достал всю бумагу.    Немного вьющиеся волосы небрежно спадали на её плечи, как и тогда, когда я увидел её в школе совсем недавно. Интересно, пришла ли она в школу в эти дни, что меня не было? Подумала ли, что ей померещился я? Как иногда она мерещилась мне... Рисунок был набросочным, просто лёгкий эскиз. Я вспомнил этот день. Нежный звук мелодии, будто отталкивал всех тварей, пляшущий под звонкую флейту. Она смотрелась так органично; скрипка и вправду была её инструментом. Кто же теперь такая Полина без неё?   Я отодвинул этот рисунок вбок, и следующая работа снова была портретом этой девочки. И следующий после этого – тоже. А потом… улыбающаяся морда лисы. Она улыбалась, ничего больше не было: ни туловища, ни леса. Как и все прочее, это был лишь набросок, из которого чётко проглядывались одни глаза и клыки в растянувшейся ухмылке.   Все звуки смолкли. Абсолютно все. На этом фоне резкий скрип открывающейся в мою комнату двери оказался слишком оглушительным. Я же запирал её…Чавкающий звук доносился у порога, не решаясь войти. Я слышал его дыхание и стекающие на пол слюни, словно тикающие часы или стекающие капли из капельницы. Я постарался медленно встать. Осторожно и тихо. Я поднял табурет, но голос внутри говорил, что мне вовсе не нужен табурет. Я должен действовать быстро. Мои клыки достаточно проросли, чтобы прогрызть пару дыр в медвежьей туше. Я сильнее.   Я вновь бросил взгляд на лисий портрет, а затем услышал скрежет по стенам. Чьи-то когти. Никакого света не было за открывшейся дверью, будто за ней была ночь. Я взял стул и ждал, когда незваный гость наконец зайдёт.    — Заходи же, тварь. — вырвалось у меня.   Но в приглушенном свете появилась лишь Оля, прижимающая к себе набитую коробку с елочными украшениями.   —Тоша..