Голод

Ночь и её темнота обычно располагают ко сну. Но, честно, я не помню, когда спал спокойно в последний раз. Это началось еще с детства, быть может, с тех пор как меня отдали в детский сад. Кошмары приходили регулярно: невесть откуда взявшийся в моем воображении красный водоворот затягивал сначала Волка и Зайца, затем Чебурашку с крокодилом Геной – всех привычных мне персонажей, мультфильмы с которыми родители включали мне перед сном. В этих видениях я мог только смотреть, как их стирает в неопределенную кровавую кашу. Каждый раз я был беспомощен. Просто молча смотрел и ничего не мог сделать. Как во сне, так и, теперь очевидно, и в жизни. Потом мультяшных героев сменили пиксельные воины из «Денди» – Контра и Марио гибли в лабиринтах, но во сне не было нужной кнопки, позволяющей спасти их. Позже в ночных муках стали погибать герои книг и комиксов. К сожалению, я не был Человеком-Пауком, и даже когда старался заснуть, воображая себя им, подсознание дьявольски расшибало мое воображение, рисуя собственные сюжеты. Сюжет впрочем не менялся: всё хорошее меркло, и я оставался в пустоте совершенно один. Потерянный без родителей, без Оли, без редких друзей во дворе, с которыми мы гоняли мяч и собирали вкладыши от «Турбо». После смерти бабушки кошмары изменились. Или, может, с этим связан переезд. Почти все эти события произошли одновременно. Картинки стали острее, чётче, невыносимее. Реальность сама стала походить на мой личный ад. Не помню, когда еще так сильно я видел галлюцинации. Время до нашего переезда меркло. Теперь в моих снах я не был беспомощным свидетелем, а стал ключевой ее ролью. Я теперь и был тем самым злом. Эта мысль, странным образом, придавала сил. Я больше не вскакивал с криком среди ночи, не будил весь дом… Но стал ли я от этого меньше бояться? Поднявшись к себе в комнату, я завалился на кровать в почти беспамятстве. Единственное, что просочилось в сознание, – холодный завывающий ветер за окном. Этой ночью снов не было. Вскоре к природной какофонии добавился аккомпанемент нежной флейты. Она наигрывала что-то неуловимо знакомое, щекоча края памяти: нечто, что будто «крутилось на языке», но что конкретно сказать было сложно. Но постепенно мелодия менялась. Она не играла. Нет – она выскребывала нужный ей мотив…Каждая нота стала похожа на скрежет по стеклу, на крик мелкого зверька, чьи кости ломают в пасти. Или под колесами машины. Она вползала в ушные раковины, ввинчивалась в мой мозг, манила и одновременно пугала. К флейте присоединились голоса. Далекий, гортанный вой волка, несущийся с опушки. Короткий, истерический визг лисы. Уханье совы. Бурый рев медведя. Они не просто выли – в этом чудовищном звуке отдавалось веселье. Этим звуком они словно норовили призвать всех своих собратьев, будто нашли свежую новую плоть, которую один рот просто не сможет съесть. Холод. Откуда-то из-под кровати, из щелей в полу он обволок собой пространство. Влажная лапа придавила мое лицо к подушке. Я не мог пошевелиться. Не мог даже открыть глаза. Оно склонилось над моим лицом. Я ощутил это мерзкое дыхание. Холодные, жидкие слюни растеклись по моей шее, словно слизнячьи следы. Дышать стало невозможно. Воздух превратился в вязкую патоку. Моё тело стало клеткой. Я чувствовал, как изнутри, из самой глубины грудной клетки, рвётся наружу с кашлем что-то с рёбрами и когтями, что-то моё и одновременно абсолютно чужое. Оно упиралось, раздирало горло изнутри, не находя выхода. Оно хотело вырваться через рот, превратив его в кровавое месиво, но я не мог ничем пошевелить. И сквозь этот кошмарный гул, сквозь визг флейты и звериный хохот, пробился тонкий, далёкий, человеческий голос: — Антон, Антон! Сквозь толщу навождения, из кромешной тьмы наконец мелькнуло пятно. Мамины глаза, полные ужаса. Её мокрые, дрожащие руки вцепились в мои плечи, пытаясь растормошить. — Мама? — прохрипел я. — Мама, мама… Ляг, — сказала она нервно, пока моё учащённое дыхание пыталось прийти в норму – и её тоже. Сбоку послышался звук капель. Атмосфера липкого больничного ужаса вновь сомкнулась вокруг. Капельница... Она следуя моим мыслям сразу же материализовалась и в словах мамы, которая, бормоча, прижимала ко лбу ледяную, мокрую тряпку: — Всю ночь пытаюсь сбить температуру… Если к утру не получится – поедем в больницу. Не знаю, как… Позвоним Тихонову… Добрый друг.., с мигалками вмиг доедем, — рассуждала она больше для себя. — Нет… — просипел я, едва шевеля губами.— Не в больницу… Мысль о том, что то место есть ни что иное как зло плотно укрепилась во мне. Это было глупо… До следующей недели я навряд ли дотяну. Бабушка часто говорила о смерти перед тем, как умерла… Значит это возможно чувствовать и предвещать? Осознание пришло тихим и простым, как таблица умножения. Дважды два – четыре. Антон Петров – мёртв. Чудо, о котором твердили врачи – моё быстрое восстановление после многолетней комы, – чудом не было. И за то волшебное выздоровление, которое я взял у кого-то взаймы, мое тело сгниет намного быстрее, чем оно в теории могло бы поправиться само. Я хотел пронзить себя ножом всего пару дней назад. Сейчас в этом нет необходимости, ведь, это чужое тело убьёт себя без моей помощи. Было понятно только одно. Я не смогу защитить своих близких от ликующих тварей за окном, ни будучи запертым в стенах больницы, лечась, ни лежа здесь, пока я медленно испепеляюсь. И чудовище, которым могу стать я, никогда не будет жить, если я умру. Хотя я не мог знать наверняка. Но стоит ли сейчас пытаться бороться с этим злом, если за всю мою жизнь, зло проигрывало только лишь комиксах да мультфильмах? В моей жизни и в моих снах зло всегда было на пьедестале победителей с синенькой медалью «Номер 1», потому что Человека-Паука не существует. И Бэтмена тоже. — Пожалуйста..— вновь прокряхтел. — Как «не в больницу»? Ты весь горишь. — мокрой тряпкой она вновь провела по моему лбу. — Все будет хорошо, мне..мне просто нужно поспать.  — Спи, Тошенька. — в темноте прозвучал ласковый голос Алисы, и вокруг вновь сомкнулась темнота. Яркий солнечный свет пробивался даже сквозь плотные шторы. Я открыл глаза – вокруг никого. На полу стояла пустая миска с отсыревшей тряпкой. Мамины глаза все еще блестели в моей памяти о сегодняшней ночи. А вместе с ними и слова про больницу. Возможно, в этот момент она уже набирала номер Тихонова, чтобы под громкий звон милицейских сирен довезти меня к врачам. Было жарко. Очень хотелось пить. Полноценно раскрыв одеяло, я медленно привстал с кровати. Простыня липла ко мне, не желая отпускать из своих мерзких когтей. Я оглянулся: темно-красное пятно очерчивающее мое тело блеяло на светлой кровати. В комнате пахло спиртом, почти не осталось свежего воздуха, но не было запаха металла. И вкуса крови тоже. Я потянулся к очкам, лежавшим рядом с миской и вновь посмотрел на красную смесь. Ничего, кроме оттеняющего пота, на кровати не мелькало.  Я медленно попытался встать с кровати, но в груди снова разразился кашель. Я замер, прислушиваясь, не продолжится ли он, не пойдёт ли глубже. Все происходило машинально – мысль всё ещё шла, значит, возможно, не все так плохо, как вчера. Он отступил, оставив после себя только сухое раздражение в горле.  Первым делом я вовсе не побрел к двери: успеть переубедить маму я навряд ли смогу, а прочих причин спускаться вниз у меня не было. Мне нужен был воздух – остальное могло подождать. Я распахнул шторы, немного мешкая перед этим. Сколько помню это место всегда старался держать их закрытыми. Особенно после того ночного кошмара, который принесла с собой Олина Сова. Через заиндевевшее стекло я без особых усилий, благодаря росту, открыл форточку. Зимний пейзаж на рассвете был прекрасен. Он словно уносил с собой всё самое страшное, прятал ту ночную нечисть, благословлённую луной, меняя её на чистую краску, озарённую солнцем. Сугробы переливались, играя зайчиками с небом. Ни машин во дворе, ни намёка на полицейский Бобик, который должен был увезти меня насильно. Только рыхлые следы от Роминой лады, едва припорошенные снегом. Тяжелые шины плотно оставили свой отпечаток, кружа возле моего дома. Где-то там возле леса разлагается тело собачки, которую сбил Рома, стараясь спасти меня.  Стараясь спасти человека, который хотел его убить. Я снова закашлялся. Хотелось биться головой об стекло. Сквозь слёзы, застилавшие глаза, я различил у забора лисий силуэт. Он стоял неподвижно, вглядываясь прямо в меня. Каждый раз, когда я видел Алису меня неосознанно влекло к ней. В тот вечер в лесу, когда  она предстала предо мной сама, то единственное, чего мне хотелось – сбежать.  Всё ещё задыхаясь, я потащился к двери, распахнул её – и наткнулся на Олю. Она выпучивала на меня большие серые глаза, часто моргая чёрными ресницами, будто увидела зверя какого. Дрожащие руки сжимали чашку чего-то горячего и тарелку с печеньем. Я едва не сбил её с ног. — Антон…– прозвучал ее голос мне в спину, прорываясь через грозные хрипы. Я не думал о том, что меня может увидеть мама. Или о том, что я могу мгновенно потерять сознание. Я думал о том, что застану эту рыжую плутовку. А что потом…что потом я не знал. Я почувствую. Но, распахнув дверь, я увидел лишь струящийся на морозе пар от собственного дыхания. Кашель стих. Я прислонился к стене дома, босые ноги впились в ледяную ступеньку. Зажмурился и ударил себя по голове несколько раз — будто вбивал гвозди. Хотелось разорвать свою шкуру, как я рвал неудачные рисунки. Так сильно всё это ненавидел. Желчь, переполнявшая меня, немного отхлынула, когда, снова открыв глаза, я увидел на снегу свежие следы. От ботинок. Они обрывались как раз там, где только что стояла девушка, и вели прямой тропой в лес. — Оля! — прохрипел я, но звук затерялся в тишине. — Оля, иди сюда! — позвал громче. Мне нужно доказательство. Я не псих. Оля знает. Она видела Алису. Она… она скажет…она будет знать и…защитит…. — Антон, зайди домой. Тебе нельзя так на улицу…— говорила она, стоя в коридоре, не решаясь ступить на шаг ближе ко мне. — Оля, смотри! Подойди, ну же.  Неуверенными шагами она все же подошла ко мне, но порог переступать не стала. — Ты видишь следы? Вон, — я ткнул на них пальцем. — Сапоги чьи-то, видишь? — Вижу. — осторожно прозвучал ее голос. Ее подтверждение разливалось бальзамом по моей душе.  — Тоша, зайди, пожалуйста в дом. — вновь попросила она, уходя снова ближе к лестнице.   — Да-да..Сейчас. — Я посмотрел в лес. — Тоша! И закрыл дверь, заходя внутрь.  — Ты не боишься? — спросил я сестру, хрипя, пока мы поднимались ко мне в комнату.  — Кого..? — Те следы…— я рухнул на кровать. — Те следы. Ты знаешь, чьи они? — Мамины, конечно. Она пошла за таблетками в аптеку, сказала последить, вдруг ты проснешься. Я услышала шум, что ты кашляешь. Подумала, сделать чай…Я.. — Оля, это не мамины следы. — Чьи же?  Я посмотрел в глаза сестре – той, которой когда-то мог доверить всё. Моей любимой Оле. Она знала обо мне почти всё, ничего от меня не тая взамен. Мы вместе планировали будущее, как минимум поездку в Диснейленд. Вместе загадывали одно и то же на каждый Новый Год, ведь Дед Мороз точно бы услышал нас, если наше желание настолько сильно. Благодаря ей я начал развивать рисование, ведь она развешивала мои рисунки по комнате, радостно прыгая, когда я рисовал ту или иную белиберду. И благодаря ей я посмотрел тысячи мультфильмов про принцесс, вместо игры в моих любимых уток. Но сейчас, глядя в её серые глаза, готовый умереть за них, я не до конца понимал, можно ли им все-таки доверять. Оля – самое ценное, что у меня есть. Наравне с родителями, а может, и больше. Но этот страх в её взгляде… Она стала такой же, как все остальные. Совершенно чужой и далекой. И я люблю её. Люблю ли? Вспомнилась девочка с голубыми глазами и белыми такими же пышными ресницами. Она была так похожа на меня. Мы вдвоём казались чужими в собственной семье – два альбиноса. Теперь же Оля всё больше напоминает маму: и светлые волосы сменились пшеничными, а детская фигура – стройностью подростка. Голубизна глаз растворилась в сером. Вместе с внешностью изменилась и она сама. — Чьи, Тоша? — Алисы. — все же сказал я. — Алисы? — Помнишь…Сова, Лиса...Дед Мороз, Конфеты?  — Антон.. — Маньяк? Они ели то мясо с мясорубки, в которой была Катя.., помнишь? Я был там…Они убили Семена, они растерзали Бяшу…Они хотели убить нас. И они здесь. Они здесь. Они...они… — под взглядом встревоженной Оли я чувствовал себя маленьким ребенком, отчитывающимся перед мамой, которая наверняка ему не поверит. Не помню, чтобы я за эти три недели разговаривал с сестрой хотя бы в половину так открыто, как сейчас.  — Это все кошмары. Мерещится всякое…Волки дикие по лесу бродят, собаки. Вовсе не какие-то совушки да лисички. — Ты видела нас Алисой. — Я ничего не видела, Антон.  — В тот вечер… Хлопнула входная дверь - мама вернулась. — Прости…Не говори об этом маме. — она прикусила щеку и вышла из моей комнаты. Оля знала, что я говорю правду. Я чувствую, что это так. Будет ли она отнекиваться от правды точно также, когда они придут и разорвут ее на куски? Будет ли она также говорить, что это был лишь страшный сон? — Антон, ты как? — спросила мама, заходя в мою комнату. — Снова окна пораскрывал. На улице не лето. — она подошла к окну и захлопнула форточку, затем опять воротилась ко мне. — Нормально…Мне жарко было.  — Жарко? — ее рука осторожно коснулась моего лба. — Кажется, температура спала…Слава Богу. — Я чувствую себя лучше. Не надо в больницу. — Только что говорила с папой. Он говорит, что эти бесконечные больницы туда-сюда – только гробят тебя окончательно. — Она устало провела рукой по волосам. — Ладно, температура спала, и слава богу… Хотя… — Её взгляд зацепился за тарелку, и голос стал резким. — Оля! Сколько раз говорить, что Антону печенье нельзя… — Просто это первое, что я нашла. — ответила сестра из другой комнаты. — Я не ел. Не хочу.  — Не начинай. Пока чувствуешь себя более-менее, надо поесть нормально. Сил набраться. Витамины, жиры, углеводы – всё это нужно. Доктор зря, что ли, диету прописывал? Вот и результат твоего «нехотения»: пропал вчера на весь день. Наверняка ничего в рот не брал, а если и брал, то семечки какие-нибудь или чипсы. Она ушла и вернулась почти сразу – следом за звуком микроволновки. Подогретый рис без сахара, сверху натёртое яблоко. Кое-как я проглотил. Мама не принимала отказа. Потом она ушла, велев спать и не напрягаться. Я послушался: уснуть было нетрудно. После утренней вспышки энергии накатила тяжёлая, безжизненная дремота. На самом деле я даже не чувствовал, что сплю. Слышал каждый шорох, ворочался без конца, точнее, перекладывал голову с места на место. Даже когда голоса мамы и Оли стихали, всё ещё слышался легкий шум – ветер завывал свою песню. Но я не открывал глаз. Это мираж. Ничего нет. Если открою глаза, то сброшу все попытки уснуть прямо в чью-то пасть. Мама приходила снова и снова: прикладывала прохладную ладонь ко лбу, засовывала под подмышку термометр, вкладывала в рот таблетки. Потом приносила еду – тёплую, пресную, детскую. Кормила с ложки, а я лежал, почти не двигаясь: только открывал рот, глотал, не открывая при этом глаз, отгораживаясь от мира тонкой плёнкой век. Ритм этих посещений был единственным, что отмечало время. Между ними наступала пустота, заполненная лишь навязчивым скребущим звуком за окном. И тут мысль, холодная и резкая: а что, если через несколько минут этот шум прекратится? Что будет когда все замолкнет? Ведь всё рано или поздно заканчивается. Тишина страшнее любого самого громкого звука – в шуме ты хотя бы знаешь, откуда ждать угрозы. Тишина же – это вакуум, в котором нет ориентиров, только догадки, каждая страшнее другой. И в этой гнетущей, абсолютной тишине не останется ни скреба, ни шёпота, ни дыхания. Только окончательное, бесповоротное ничто. Эта тишина и есть моя смерть. На подоконник что-то село – с резким, тяжёлым звуком, как от падающего с крыши пласта снега. Потом раздался стук – чей-то клюв долбил в стекло с такой силой, что вот-вот расколет его. Я слышал завывание совы, её низкое, проникающее внутрь уханье. Если бы это было взаправду, мама бы услышала. Она давно бы ворвалась в комнату, испуганная, с вопросом на губах. Подумала, быть может , что я упал и бьюсь в припадке. Может, она бы хотела этого, поэтому не зашла…Но за дверью царила тишина. Значит, это снова во мне. Все во мне. Ещё немного – и пройдёт. Внизу что-то резко звякнуло и разбилось – тарелка или чашка. Потом вскрик. Мамин, я точно узнал. Сердце заколотилось, и я сел, раскрыв глаза. Солнца за окном не было. Вместо него висела огромная, полновесная луна. Её яркий, холодный свет пробивался из-под штор. А в складках самой ткани… замер огромный силуэт. Сова. Её горящие жёлтые глаза, не мигая, смотрели прямо на меня. Я вжался в одеяло, зажмурился, снова открыл глаза – она никуда не исчезла. Потянулся к очкам, надел их, и в этот миг сова ударила клювом. Я услышал, как хрустнуло стекло. Мама…Оля…Я подскочил с кровати, ноги тряслись, в глазах потемнело еще пуще, но я продолжал двигаться: цвет вокруг был не просто черный, а пустой. Сзади меня окно разбилось: — Куда же ты, Зайчик? — адский голос Совы прокряхтел за моей спиной.  Я рванул по коридору, ступил на верхнюю ступеньку, но не рассчитал – и полетел вниз кубарем. Гул падения сотряс весь дом. Откуда-то снизу, с кухни, доносились сдавленные голоса. Мама тихо сетовала на что-то, будто не слышала этого оглушительного грохота, не видела, не понимала… В ванной шумела вода – видимо, Оля была там. А над всем этим нарастали другие звуки: тяжёлые, глухие удары. Мой слух обострился и я слышал все, вплоть до мешкающих пауков в кладовой. Мне казалось, тварь уже вцепилась в стены когтями и вот-вот нагонит. Или, может, это был просто звук моего собственного тела, ломающего ступени. Я приземлился внизу, но сознание не отпустило. Из головы, ударившейся о деревьянный, сочилась тёплая струйка. Я чувствовал ее запах. В глазах плыло. И тут на шум выбежала мама. — Мама, беги! — хотел крикнуть я, но из горла вырвался лишь хриплый шёпот. Она хромала. В её глазах мелькнуло что-то большее, чем испуг – какое-то древнее, животное узнавание. Потом дверь на кухню с треском выбило. Раздался рык: низкий, грудной, нечеловеческий. И следом за ним мамин крик. Не просто крик, а звук, полный такой боли и ужаса, что у меня в животе всё оборвалось. К нему примешался отвратительный, влажный звук,  будто рвали толстую ткань. Кожа. Рвут кожу. В этот миг что-то с силой сцепило меня сзади. Совиные когти? Они впились в плечи, сдавили рёбра. Я чувствовал, как кости вот-вот треснут, как тело сомнётся, будто мягкий, пористый снег под чьей-то тяжёлой лапой. В коридоре всё ещё горел свет. На свежепокрашенные светлые стены брызнула тёмная, густая кровь – дугой, будто чья-то кисть мазнула широкой краской. И на этот звук, на этот запах из ванной выбежала Оля. — Мама! Мамочка! — завопила она, протягивая каждый звук. — Оля, беги! — вновь попытался закричать я.  — Медведь запоздалый пропустит все самое сладкое. — сказала Сова, играясь со мной будто с игрушкой. — Оленька, как давно мы не виделись. — Она потянула к ней лапы. Все внутри меня разорвалось.  — Убери свои клешни! — рванулся я вперёд, и мои собственные когти, внезапно длинные и острые, как бритвы, впились в совиную лапу. Что-то с хрустом поддалось внутри, но не в ней…а во мне. Тело расправилось, наполнилось свинцовой тяжестью и дикой силой. Волк, не отрываясь от своего дела, повернул ко мне морду, залитую тёплой кровью. Из его пасти, полной клочьев и обрывков ткани, донёсся хриплый, картавый голос, словно язык не помещался между клыков: — Шшшчего, зайчонок? Голоден? Хошьшшь… попробовать мамашшшиного мяссса? Оно ещё тёплое… Он рывком дёрнул головой, и что-то тёмное и бесформенное оторвалось с мягким щелчком. Оля в углу издала звук, похожий на сдавленный визг щенка. И в этот миг раздался оглушительный рёв, и потолок над нами вздыбился, осыпаясь штукатуркой и щепками. Через пролом в крышу протянулась лапа, покрытая грубой, свалявшейся бурой шерстью, с когтями, похожими на изогнутые кинжалы. Медведь. Не просто зверь, а нечто древнее, сонное и всевидящее, сама стихия, проснувшаяся в центре бури. В его когтях, будто ниточка, болталась бледная, пустая маска с длинными ушами-лопухами и пустыми глазницами. Маска Зайца. Он медленно, почти небрежно опустил её ко мне, и в этом жесте было больше окончательности, чем в любом их рыке. Моя рука поднялась навстречу. Пальцы, уже не совсем мои, дрожали. Слёзы текли по лицу, жгли, но под ними клокотало иное чувство: жгучий, всепоглощающий голод, который наконец-то перестали запирать. Маска притянулась к коже, а соленая влага лишь будто клей-моментов сцепила две инородные части в одну. Не было боли – только влажный, податливый хруст меняющихся костей, шипение срастающейся плоти. Она стала мной. Челюсть удлинилась, губы растянулись в непривычной улыбке, мир окрасился в оттенки серого и красного. Из этой новой пасти, вырвалось низкое, хриплое: — Пора… есть. Кто к нам живым придет – назад точно не уйдет. Я засмеялся. И смех мой был не добрым.