Голод

Дорога заняла минут сорок. Мы ехали в полной тишине, каждый наедине со своими мыслями и тревогами. Высокие многоэтажки, тусклые вывески гастрономов мелькали за окном, но весь пейзаж оставался серым, подёрнутым влажной пеленой. Снег таял, превращая всё вокруг в грязную, чавкающую кашу. И чем дальше мы отъезжали от дома, тем тяжелее и мрачнее нависали над городом облака. Отец свернул в лабиринт из одинаковых пятиэтажек и припарковался у одного из подъездов. Вышел, открыл багажник. Мы с Олей сидели неподвижно, пока он не сказал ей взять ключи с сиденья и подняться открывать квартиру – третий этаж, тридцать пятая квартира. Мне же приказал выйти и помочь перетащить вещи. Я не сразу отреагировал, но когда сзади прозвучало резкое «Антон, слышишь, что говорю?», пришлось вновь прийти в себя.  Ноги сразу вступили в ледяную лужу по щиколотку, брызги заляпали штаны. Холодный воздух резко ударил в лицо, иголками прощипав места не застывших слез, но я не обращал на это внимания. Взял несколько перетянутых пакетов, отец подхватил два чемодана, сверху на которые набросил ещё пару сумок, и мы двинулись к подъезду. Вход не поддерживали колонны, а вместо них стояли два ствола, грубо раскрашенных под берёзу. Деревянная подъездная дверь была покрыта потрескавшейся синей краской. Мы вошли внутрь. В подъезде пахло сыростью и старой пылью. На лестничных клетках теснились коляски и ржавые велосипеды. В детстве один мой друг, чьё лицо я уже едва помню, учил меня кататься. День за днём я снова и снова пытался проехать нужную дистанцию, но всякий раз передо мной возникали какие-то преграды, я терял управление и падал. Друзья смеялись надо мной от того, что у меня не получалось. Говорили, что дорога пуста, что даже машин там не было, что я слепая нюня. Так они меня называли. Однажды мы даже чуть не подрались…но в память мне пришло вовсе не это. После одного такого раза я сидел на краю своей кровати, свесив ноги, и смотрел на разодранный локоть. Боль была тупой, унизительной. Злило и угнетало то, что у меня не получилось. Опять. Мама вошла, держа в руках знакомую жестяную коробочку с пластырями и пузырёк. Её пальцы, лёгкие и точные, промыли ссадину.  — Ничего страшного. Я видела из окна, что ты почти доехал до поворота. В следующий раз точно получится. Я молчал, глядя в пол. В горле стоял ком. Все ребята во дворе уже гоняли на великах, а я… я опять упал. И вправду слепая нюня. Папа появился в дверях, скрестив руки. — Ну что, лётчик? — спросил он. — Говорят, для настоящего гонщика главное – не сколько раз упал, а сколько раз поднялся. Хотя, конечно, мы с мамой скоро на твои бинты только работать и будем. Мама взглянула на него, и в её глазах мелькнуло что-то вроде упрёка. — Не слушай, — прошептала она мне, наклеивая пластырь. — Ты просто попал в ямку. Это не делает тебя плохим. Она подула на локоть, и холодок на секунду перебил жжение. Потом обняла меня за плечи, прижала к себе. Папа присел на корточки передо мной, положил руку мне на колено. — Не болит? — снова спросила мама. — Болит. Болело. Но не это было главным. Главным было то, что они вот так, вдвоём, сидели со мной, а не с полугодовалой Олей. Что они смотрели на меня, а не на неё. Пусть даже из-за моей неудачи. — Знаешь, — сказала мама вдруг, и её тон стал игривым. — Если очень болит, мы можем вызвать врача. Он сделает укол. Огромный-преогромный. А мы с папой… — она перевела взгляд на отца, и он подхватил: — А мы с мамой возьмём вместо тебя Олю и пойдём в кино на «Короля Льва». Как раз сегодня сеанс. Тебя оставим тут одного дожидаться айболита какого-нибудь. — Нет! — вырвалось у меня, и я вскочил с кровати. — Не надо! Я… я уже не чувствую! Мама рассмеялась. — Ах ты, зайчик мой несчастный… Врунишка. — И её пальцы впились мне в бока, щекоча. Я забился в смехе, а папа, не выдержав, присоединился к нам – его большие ладони щекотали мамину шею, потом мои пятки. Мы все трое чуть не упали на мою маленькую детскую кровать, смеясь так, что слёзы выступили на глазах. Мамины волосы пахли сахаром, папина рубашка – свежим ветром и каким-то модным одеколоном. Мир тогда казался прочным и незыблемым. Ничто не могло разрушить этот песочный замок… Скрипнула дверь – отец сбросил чемоданы на застеленный линолеумом пол. Пыль взметнулась в душный, неподвижный воздух. — Можно, я буду в этой комнате? — безразлично спросила Оля, выглядывая из-за угла. — Бери любую, — ответил отец, не глядя, снимая обувь. Квартира, по сравнению с домом, и вправду была тесной. Напоминала квартиру Кати – та же маленькая кухня, просторный, но пустой зал и две крошечные спальни. — Разбирайте свои вещи, — бросил отец, сгрузив сумки посреди гостиной. Голос его был плоским, без интонации. — Я буду спать здесь. Антон, занимай вторую комнату. Схожу в магазин, вернусь. Сидите тихо. — Дверь за отцом захлопнулась. Я посмотрел на Олю, и, встретив мой взгляд, она отшатнулась, будто от удара. В пустынной гостиной каждый звук отдавался с ледяной чёткостью: дрогнул её вздох, скрипнула ручка. Она закрыла дверь. Я не стал смотреть дальше.  Между нашими комнатами стоял массивный старый сервант. На его полках теснились книги с потёртыми корешками, а в центральной части, где когда-то, наверное, стоял сервиз, теперь зияла пустота. Зеркальное стекло отражало моё лицо. На бледной коже сверкали веснушки. Я подошёл ближе. Это были не веснушки. Я слабо прижал ладонь к щеке – на коже остался ржавый, влажный отпечаток. — Убийца, — снова прошептал чей-то голос, отдаваясь в висках. Мне захотелось ударить себя, но руки были тяжёлыми, как из свинца. Я облизнул губы. Привкус крови появился во рту. Перевёл взгляд на отражение дивана, на котором теперь будет спать отец, на сумки, валяющиеся на полу. Из приоткрытого пакета выглядывала знакомая серая маска с длинными ушами. Я резко развернулся.  Вывалил на пол содержимое одного пакета, потом другого. Только футболки, кассеты, щётки, мелочи. Пол быстро засыпало вещами. Я совсем не думал о той маске все эти дни. А сейчас искал её, как утопающий ищет воздух. Или как преступник улику. Никто, конечно, не знал, но в моей груди она отбивалась самым главным доказательством моего преступления. Тихонов отдал её мне в тот день. Я был с ней. Она должна была быть дома, ведь её не было со мной в больнице. Я снова и снова прокручивал в голове последние дни. Но дома её не было. Я бы заметил. Взгляд бы упал, я не прошёл бы мимо. Или Оля… или отец. Папа же был дома раньше, чем приехал за нами? Мог ли он выбросить? Нет… он бы сказал. Я бы увидел. Она должна быть здесь. Я не мог ее потерять. Это мое.  Я начал рыться в чемоданах, вытряхивая всё подряд, пока все сумки не опустели. В этот момент дверь щёлкнула – отец вернулся. — Я, кажется, говорил тебе разобрать вещи, а не раскидать всё по полу. Значит, чужие на место, а свои в комнату, живо. Пять минут. А то не посмотрю, что ростом выше стал, ремнем по жопе как маленького отхлестаю. — Он развернулся и направился раскладывать продукты по холодильнику. В пару пустых пакетов я также быстро, как и раскидал, скинул всё, что на глаз показалось моим, и закинул в свою комнату. Остальное запихнул обратно в чемоданы. Думаю, папа бы все равно не сделал того, чем пригрозил. Ведь даже в его угрозе не было настоящей злости, только тяжёлая, безразличная усталость. Мы все были опустошены. Но теперь в моей душе, кроме этого появился страх и необходимость. Всё же я решил спросить. Прошёл по узкому коридорчику на кухню – тесную, где едва помещались двое. — Пап. — Чего? — Я не нашёл маску зайца в вещах… Она была у нас дома. Ты не выбрасывал? — Не видел никакой маски. На кой она тебе? Я замешкался, глаза опустились. — Подарок. От одноклассницы. На… на маскарад. — На маскарад? — в его голосе проскользнуло недоверие, почти раздражение. — Да. Ну, если не видел, то ладно. Неважно. Я уже разворачивался, чтобы уйти. — Подожди. На, возьми. — Он протянул мне блокнот в твёрдой обложке и пачку простых карандашей. — Спасибо… Я осторожно взял подарок. Не помнил, когда в последний раз садился рисовать. Казалось, это было в другой жизни. Родители никогда особо не интересовались моими рисунками, по крайней мере, с тех пор, как у меня стало что-то получаться. Их ценила только Оля. — На распродаже попалось. Ты же вроде рисуешь. Займи себя чем-нибудь. Я кивнул и пошёл в свою комнату, щёлкнув замком. И только тогда услышал, как в соседней комнате скрипнула дверь. Сестра наконец вышла. Я осмотрелся. Комната оказалась едва больше кухни. Светлые стены покрывал мелкий, невзрачный узор, напоминавший равномерно размазанную грязь. Потолок по краям облупился, люстра висела с перекосом, будто её когда-то задели и так и не поправили. Окно было узким, с одной створкой и без ручки – глухое. Тонкая тюль почти не скрывала мутный свет с улицы. Пол занимал старый ковёр с красным незамысловатым узором. Кровать стояла вплотную к окну, рядом находился письменный стол, ящики которого упирались в изголовье. Напротив стоял высокий узкий шкаф. Воздух был неподвижен. Этот вакуум теперь будет сжимать и меня.  Я пнул ногой пакеты с вещами угол. Руки сжимали блокнот и карандаши. Маска… маска… маска…Вид серых ушей продолжал прокручиваться в голове. Её отсутствие ныло где-то под рёбрами, тупой, назойливой болью. Я щёлкнул выключателем лампы у изголовья. Жёлтый свет лёг на стол ровным кругом, вырвав из полумрака пустую страницу. Белизна бумаги резала глаза. Я сел, положил перед собой блокнот и несколько секунд просто смотрел, не решаясь прикоснуться. Потом взял карандаш. Пальцы сомкнулись слишком крепко – грифель неприятно вдавился в кожу. Я провёл первую линию. Потом вторую. Рука двигалась сама, неуверенность исчезла почти сразу, будто ей здесь не было места. Штрихи ложились один за другим, такие плотные, уверенные, слишком точные для моего нынешнего состояния. Я не останавливался, не проверял пропорции, не стирал лишнего. Контур возникал без колебаний, будто я срисовывал не с бумаги, а с чего-то, давно стоявшего перед глазами. Линии смыкались, размыкались, пересекались. Я чувствовал, как нажим усиливается, как карандаш начинает поскрипывать, сопротивляясь давлению. Бумага слегка прогибалась под рукой. В какой-то момент я понял, что затаил дух, но не остановился. Воздух сам вернулся в лёгкие, рывком, вместе с новым штрихом. Я отвёл взгляд всего на секунду, чтобы взять другой карандаш, и вернулся обратно. Красный. Он показался слишком ярким в пальцах, почти чужим, но я всё равно коснулся им бумаги. Цвет лёг резко, густо, будто впитался сразу, не оставив возможности отступить. Я начал заштриховывать пространство вокруг рисунка, не спеша, но настойчиво, слой за слоем, пока белого становилось всё меньше. Штрихи накладывались друг на друга, путались, темнели. В этом движении было что-то упоительное, почти спокойное, словно наконец нашлось занятие, которое не требовало выбора и сомнений. Может, именно за это я когда-то полюбил рисование – за это состояние, в котором не нужно было выбирать. Свобода…Я больше не думал, что именно делаю. Я просто продолжал. Нажим становился всё сильнее. Грифель начал крошиться, оставляя на бумаге грязные, рваные следы. Рука дрожала от напряжения, которое требовало выхода. Бумага замялась. Карандаш сорвался, остриё с резким, сухим треском прорвало лист, оставив длинный, неровный разрез прямо через центр изображения. Я замер. Тишина навалилась внезапно, плотная, оглушающая. Я медленно разжал пальцы и положил карандаш на стол. Сердце билось где-то в горле. Я посмотрел на рисунок. На меня смотрело нечто искажённое, тяжёлое. То, что начиналось как узнаваемая форма, теперь распадалось на острые линии и тени. В этом лице, если это можно было назвать лицом, не было выражения, только напряжение, застывшее в перекошенном оскале. Пустые глазницы казались слишком глубокими, будто смотрели сквозь бумагу. Всё вокруг было залито красным, словно изображение тонуло в нём, не имея шанса выбраться. По спине пробежал холод. Я почувствовал, как сжалось горло, как тело налилось тяжестью, не позволяя ни встать, ни отвернуться. Из соседней комнаты донёсся голос отца – приглушённый, обыденный, чужой. Стены оказались слишком тонкими. Я хотел убрать блокнот, перевернуть страницу, разорвать лист, но руки лежали на коленях, неподвижные, словно не мои. Я мог только сидеть и смотреть, как нарисованное чудовище смотрит в ответ. Оцепенение вновь накрыло меня, плотное и вязкое, то самое, в котором я провёл последние дни, и из которого, казалось, ненадолго выбрался… Я выключил лампу и лёг на кровать. Пружины прогнулись с тяжёлым, усталым скрипом. Темнота за окном была густой, почти осязаемой даже за легкой призрачной пеленой. Я ворочался, пытаясь заглушить тяжесть в груди, найти положение, в котором можно было бы забыться, но внутри всё сжималось в один тугой, болезненный ком. Мысли, как стая испуганных птиц, метались от образа рисунка к пустым глазницам на бумаге, от крика Оли к запаху крови, который, казалось, всё ещё висел в ноздрях. Мне нужно было за что-то уцепиться. Ворочался из стороны в сторону, пытаясь заглушить тяжёлую, бесформенную тошноту, подступавшую изнутри. Рука бесцельно скользила по поверхности матраса, и вдруг пальцы наткнулись на твёрдый прямоугольник в кармане штанов. Телефон. Я машинально достал его, почти не думая. Кнопочный кирпич, холодный и безликий. Большой палец сам нажал на звёздочку, разблокируя экран. Он вспыхнул неестественно яркой картинкой пляжа. 17:47. Я тупо смотрел на цифры, не осознавая их смысла. Потом, будто на автопилоте, открыл телефонную книгу. Оля.  Папа. Всего два контакта.  За всё это время, что мы были дома никто из моих друзей не позвонил на домашний. Ни от Ромы, что так был рад встрече, ни от Кати, которая так переживала по за пару дней до этого, заманивая меня в гости. Ни от учителей. Ни от Полины... Ни от кого не было звонка. Будто нас всех разом стёрли из памяти тех, с кем мы жили рядом.  Я снова потупился на список своих контактов. Сестра теперь смотрела на меня, как на чудовище, и отворачивалась, когда я выходил из своей комнаты и дышал с ней одним воздухом. Отец говорил со мной сквозь зубы, а в его взгляде читалось не горе, а холодное, сдержанное отвращение – будто я был не сыном, а чем-то, что неловко принесли на подошве. И они были правы. Всё это было заслуженно. Лучше об этом не думать. Лучше вообще ни о чём не думать. Я собирался закрыть меню, сунуть телефон обратно в карман и снова уставиться в потолок. Но взгляд зацепился за пустое место под двумя строчками контактов. Единственный номер, который я помнил наизусть - номер Полины...  Три, двадцать четыре, девяносто два. Я уставился на поле ввода. Зачем? Что я скажу? Я представил её голос. Не тот, что звучал в нашу последнюю встречу. Юный, легкий, мечтательный. Я представлял, как она скажет «Алло?» и в этом одном слове будет столько вопросов, столько недоумения, что мне станет ещё хуже. Но тишина в комнате, давящая, густая тишина, в которой слышался только стук собственного сердца была невыносимее. В этой тишине слишком громко звучали голоса в моей голове. Голос матери. Шёпот Оли. Рык зверя. Мне нужно было услышать человеческий голос. Не сухой, сдавленный тон отца. Не тихий лепет сестры. А нормальный, живой голос кого-то, кто не видел того, что видел я. Кто мог своим простым «привет» подтвердить, что за стенами этой комнаты всё ещё течёт обычная жизнь. Что где-то там люди смотрят телевизор, смеются, планируют жизнь. Что мир не остановился и не превратился целиком в тот кровавый…Я даже не знал, что это. Натюрморт? Портрет?  Палец, будто отдельная, воля имеющая сущность, медленно, но неотвратимо начал нажимать кнопки. Три. Два. Четыре. Каждый щелчок отдавался в безмолвии комнаты громче, чем он был на самом деле. Я набрал все семь цифр и замер, глядя на мигающий курсор. Сердце колотилось где-то в горле. Страх парализовал: а вдруг она не возьмёт трубку? А вдруг возьмёт и я не смогу вымолвить ни слова? А вдруг её голос окажется последней каплей, и всё во мне окончательно рухнет? Что если она больше не пользуется этим телефоном? У нее ведь наверняка тоже есть кнопочный…Но, если она дома, то точно услышит…Я не думал, стоит ли это делать. Я не думал, что скажу. Я просто набирал цифры. Мне казалось, что если сейчас не сделать этого шага, не протянуть эту ниточку в прошлое, то темнота и гробовая тишь окончательно затянут меня внутрь себя. И тогда останется только этот холодный экран с двумя контактами и осознание, что я действительно больше никому не нужен. Я закончил набор. Курсор мигал в строке, приглашая завершить действие. Сердце заколотилось с новой, лихорадочной силой, но уже не от страха, а от последнего, отчаянного порыва. Палец навис над зелёной кнопкой. Я зажмурился и нажал. Поднёс трубку к уху. Первый гудок прозвучал неожиданно громко в тишине комнаты. Второй. Третий. Каждый из них был для меня отсчётом. Я лежал неподвижно, вцепившись в телефон, и слушал. Слушал, как где-то там, в другом, нормальном мире, звонит телефон. И ждал. На несколько секунд гудки прервались. — П-Полина? – произнес я прерывающимся голосом. Дыхание перехватило от мысли, что сейчас она что-то скажет. А потом много резких «ту-ту-ту», и экран телефона снова загорелся. Она не ответила. Я опустил руку с телефоном на одеяло. Экран погас. Тот яркий, фальшивый пляж исчез, оставив после себя лишь тёмное, слегка мутное стекло.  Раньше всё почему-то заканчивалось тем, что кто-то оказывался рядом. Но сейчас все стало на свои места с жестокой, карикатурной ясностью. Не было никакого якоря. Не было ниточки в прошлое. Тот мир – мир Полины, Кати, даже этих придурков Серёжи и Данила – он захлопнулся. Они не звонили, потому что не хотели. Они не приходили, потому что боялись. Или потому что им было всё равно. А почему, собственно, должно было быть иначе? Что я такого сделал, чтобы кто-то пробивался через этот ужас ради меня? Я… я был его причиной. Я был эпицентром. Олечка меня боялась. Папа меня ненавидел. Мама… мама была мертва. И это был мой выбор. Моя работа. Моя истинная сущность, которая так ярко проступила на том рваном рисунке. Желание, которое тлело где-то на задворках сознания всё это время, запрокинутое туда Катиным звонком, вдруг разгорелось ровным, спокойным пламенем. Если бы папа тогда меня не остановил я бы убил Алису. Я бы предотвратил смерть мамы…Я бы смог. Зачем мучиться? Зачем подвергать других опасности? Я устал. Устал бояться самого себя. Устал видеть этот ужас в глазах тех, кто меня окружал. Устал носить в себе этого зверя, не имея сил ни выпустить его, ни задавить. Устал от этих голосов.  Смерть казалась не страшной. Даже наоборот. Моя смерть - единственный верный конец. Да и в этой запертой комнате я все равно что в горбу. Без воздуха. В холоде. Покой… Избавление для всех – для Оли, для отца, для мира, которому не придётся больше опасаться, что я сорвусь. И для меня самого. Не надо будет притворяться, что что-то из этого можно исправить. Я положил телефон на тумбочку и перевернулся на спину. Смотрел в потолок, где косо висела люстра. Мысль была тяжёлой и простой, как камень. Нужно лишь решить, как. И сделать это так, чтобы больше никого не потревожить. Чтобы на этот раз меня уже точно не нашли. Я вглядывался в темноту, и постепенно она превратилась в ничто. Сознание медленно, без борьбы, сползло в сон. И снились мне звери. Волк, вынюхивающий мои следы на границе леса. Сова, бесшумно облетающая спящий посёлок огромными кругами. Лиса, мелькающая рыжим пламенем между стволов. И тяжёлый, неторопливый медведь, обходящий свои владения. Они искали меня. Не для расправы – для объединения. Распознавая во мне ту же суть, что и в них самих. Вот она, разница. Не между тварью и человеком. А между тварью и между раскольниковской «тварью дрожащей». Они были сильны в своей природе. А я – дрожал. Мне не было места среди людей. И даже среди зверей я был лишь жалкой пародией, знающей свою сущность, но не осмеливающейся ей быть. Я открыл глаза. Проспал часов двенадцать. Но даже после этого долгого забытья не было сил подняться. Я просто лежал, уставившись в потолок, где всё так же криво висела люстра. Мысль, посетившая меня прошлым днем, не ушла. Не была такой импульсивной, как в прошлый раз. Инструментов нет. Ничего крепкого, чтобы завязать. Да и люстра была ненадежная, старая. Единственное, что она смогла бы сделать, так обрушить потолок на соседей снизу, но никак не выдержать мой вес. Нужен другой способ. Надёжный. Тихий. Я прислушался. Дом жил своей отдельной, чужой жизнью. Сверху доносился мерный топот, будто кто-то расхаживал по комнате. Оттуда же, сквозь перекрытия, бубнил телевизор – приглушённый, неразборчивый поток чужих голосов. Как и в квартире, в которой мы с родителями жили до проблем отца на работе. В своих стенах мы никогда не были одни. Сейчас же, даже будучи втроем в одной комнате - никогда большего одиночества никто из нас не испытывал. Но в нашей квартире, стояла абсолютная тишина. Ни шагов, ни звяканья посуды, ни приглушённого разговора. Может, они ушли. Эта мысль пронеслась с леденящей ясностью. Если они ушли, то это идеальный момент. Никто не войдёт внезапно, не закричит, не остановит. Можно всё сделать спокойно, методично, как последнее, что я бы контролировал в этой жизни. Я медленно приподнялся на локте. Взгляд скользнул по комнате, оценивающе. Нужно проверить, одни ли мы. А потом… потом найти то, что сработает наверняка. В этой новой, неуютной квартире наверняка должно было быть что-то подходящее. Что-то простое и безотказное. Из комнаты я вышел сразу в гостиную – она была пуста, и лишь слабый свет из окна падал на неубранный диван. Шаги привели меня на кухню, и в проёме я замер. Оля стояла у открытого шкафчика, на цыпочках, пытаясь что-то достать с верхней полки. Услышав мое присутствие, она резко обернулась, и её лицо исказилось чистейшим, неконтролируемым страхом. Она отпрянула, вжавшись спиной в столешницу, и её пальцы впились в край так, что побелели суставы. Она не сказала ни слова, но в её широко открытых глазах читалась вся правда. Я был для неё не братом, а воплощением кошмара, живым напоминанием о той ночи. Она медленно, не отрывая от меня взгляда, двинулась к выходу, и как только между нами образовалось расстояние, рванула в коридор. Через мгновение донёсся щелчок ключа в замке её комнаты. Этот звук прозвучал громче любого обвинения. Это был последний замок, запертый между мной и тем, что раньше было семьёй. Её молчаливый ужас был яснее любых слов: мое существование здесь было невыносимо. Теперь я знал, что отец, скорее всего, ушёл. Я остался в одиночестве с собственным решением. Осмотревшись на кухне, мой взгляд скользнул по блоку с ножами. Старый план, простой и прямой, всплыл в памяти. Но теперь я не выбрал этого. Не потому, что не хватило смелости, а потому, что сама идея казалась теперь слишком личной, слишком вовлечённой. Это требовало усилия, близости к самому акту. Мне же нужно было что-то резкое, что-то, что не оставит пространства для сомнений или случайного спасения. Я отвернулся от ножей, и мой взгляд упал на два простых деревянных стула у окна. Окно выходило на глухую стену соседнего дома, но внизу зияла пустота – прямой полёт до асфальта. Подойдя, я с усилием открыл заклинившую створку. Холодный воздух ворвался внутрь, пахнущий бензином и зимой. Ночью снова выпал снег. Я поставил один стул прямо перед проёмом и встал на него. Высота оказалась подходящей, чтобы сесть на подоконник. Пластик был холодным и мокрым даже сквозь ткань. Я свесил ноги наружу, глядя вниз на серый, припорошенный асфальт двора. В одном месте поблёскивала голубоватая корка льда от замёрзшей лужи. Я представил падение, удар об эту твёрдую поверхность, короткий хруст и тишину после. Моя кровь смешается с обмороженной грядной водой. Мысль приносила почти физическое облегчение, как решение долгой и мучительной задачи. Где-то там за этими панелями под снежным покрывалом своими зоркими глазами на меня смотрят звери. Я чувствовал их взгляд, как в первую ночь, будучи двенадцатилетним мальчиком. Это конец. Я уже собрался сделать последнее движение, чтобы соскользнуть вперёд и отпустить себя в свободное падение, как вдруг сзади раздался громкий, чёткий звук шагов по коридору. Я обернулся, и в проёме кухни появилась фигура отца. Он остановился, его взгляд скользнул по мне, по открытому окну, по стулу на котором я взобрался, и его лицо, усталое и осунувшееся, на мгновение стало совершенно пустым, прежде чем на нём отразилось что-то тяжёлое и невыносимое. — Антон, — сказал он тихо, но так, что слово прозвучало как приговор. — Прости меня, папа…Мама..я.. — я тяжело сглотнул, веки стали тяжелыми. — Слезай оттуда. Быстро. — он сделал осторожный шаг ко мне. Я помотал головой не в силах что-либо сказать. В этот момент я почувствовал сильный толчок в спину. Я потерял равновесие и соскользнул с подоконника. Я люблю свою семью. Я не чу... Пронеслось в моей голове в последние секунды. Но почти сразу тело дёрнулось вниз, и край свитера с силой зацепился за что-то. Ткань натянулась, впившись мне в горло удавкой. Воздух перехватило. Я услышал его голос уже совсем рядом, низкий и напряжённый:  — Дай мне руку, Антон! Быстрее! В глазах потемнело, сознание начало уплывать. Я не хотел протягивать руку. Я ненавидел этот инстинкт самосохранения, который цеплялся за жизнь даже сейчас. Но рука, предавшая разум, сама метнулась вверх, навстречу его хватке. Отец ухватился за неё, и последовал резкий, болезненный рывок. Что-то хрустнуло в плече – тупая, разрывающая боль. Подоконник врезался мне в спину, выжимая последний воздух из лёгких. Штаны сползли и зацепились за край, задерживая падение. Потом – ещё один рывок, отчаянный и мощный. И я рухнул вниз, прямо на отца. Отец приземлился первым, приняв мой вес на себя, и от удара о кафель у него вырвался глухой стон. Но даже сейчас, лежа подо мной, его руки всё ещё мёртвой хваткой впивались в мою руку и живот, пальцы побелели от напряжения. Он тяжело, прерывисто дышал, уставившись в потолок широко открытыми, ничего не видящими глазами.  Потом папа пошевелился и грубо перевернул меня к себе. Его лицо было мокрым. По щекам, в бороздах у рта, текли слёзы – тяжёлые, грязные. Я никогда не видел его плачущим. Даже на маминых похоронах он сдерживал себя. От этого зрелища что-то дрогнуло и во мне. Горячая волна подкатила к горлу, и мои собственные слёзы, долго сдерживаемые, хлынули потоком, смешиваясь с болью от вывихнутого плеча. Он не отпускал. Он тряс меня за плечи, не сдерживая силы, и в его движениях не было нежности, а только животная, шоковая ярость от пережитого ужаса. — Что ты, блять, творишь? — его голос сорвался на крик, хриплый и разбитый, обращённый не ко мне, а будто ко всей вселенной. — Что ты делаешь, а? Почему? На кого ты меня оставишь? На кого? Я задыхался от рыданий, слова лезли наружу клубком, путаясь и рвясь: — Пап… зачем? Зачем ты меня спас? Я же… я виноват. Я во всём виноват. Я ужасный. Я убийца. Это я… маму… Он отшатнулся, будто от удара, и его лицо, искажённое горем, вдруг сжалось. В глазах вспыхнуло нечто тяжёлое и беспощадное, что-то глубиннее злости. — Замолчи, — прошипел он так тихо, что стало страшно. Губы у него подрагивали. — Заткнись, Антон. Всё, хватит. Ты ни в чем не виноват, слышишь? Ты никак не смог бы помешать, понимаешь? Хватит. Он замолчал, переводя дыхание, смотря куда-то мимо меня, в стену. Казалось, он собирал в кулак все силы, все слова, которые никогда не говорил. — Мне завтра вставать в пять. Мне ехать надо. Кто будет вас кормить, если я сдохну от этого… от этого всего? — его голос снова поднялся, но теперь в нём слышалась не только злость, а какая-то безнадёжная, тоскливая ярость. — Ты же у меня один. Один сын. Больше никого нет. Он снова рванул меня к себе, уже не тряся, а просто прижимая так сильно, что рёбра затрещали. И когда он заговорил снова, слова его были тихими, но в них стояла вся тяжесть мира, вся невысказанная боль последних дней: — Я только что мать вашу в землю опустил. Ты что, хочешь, чтобы я и твой гроб на своих плечах нес? В его стеклянных, залитых слезами глазах я увидел собственное отражение: крошечное, искажённое, жалкое. И в этот миг всё стихло. Голоса, что шептали за спиной, смолкли. Мамина тень, что неотступно висела над плечом, будто вздохнула и отступила, растворившись в воздухе кухни. Весь этот кошмарный цирк внутри моей головы разом схлопнулся, оставив после себя лишь простую, невыносимо тяжёлую реальность. И в этой реальности я снова стал ребёнком. Не тем, кем был раньше: глупым мальчишкой, боящимся двойки или отцовского гнева за разбитое окно. Нет. Я стал чем-то более меньшим, хрупким. Просто сыном, который сидит на полу с разодранными штанами, растянутыми свитером, а перед ним – его отец. Отец, который только что выдернул его из лап смерти и теперь сам плачет, не в силах скрыть свой ужас и свою боль. И этот детский, беспомощный ужас перед масштабом содеянного, перед тем, что я едва натворил, был в тысячу раз страшнее любых призраков. Я не плакал из-за наказания. Я плакал потому, что увидел, как я его напугал. Потому что в его слёзах была не злость, а отчаяние человека, который уже потерял слишком много и едва не потерял последнее. И в этом отчаянии не было места для моих демонов, для моей вины – было только наше общее, простое, человеческое горе. Я плакал за то, что убил маму. За то, что чуть не убил себя. Потому что этим убил бы и его.