Сожми крепче

За всё дерьмо в жизни Му Цина постоянно отвечал Фэн Синь. Будь то первая серьёзная драка, первое соперничество, первая влюблённость или первый поцелуй — за этим всем всегда стоял Фэн Синь, и Му Цину уже пора было бы перестать удивляться, что все самые неприятные открытия в себе он делал с подачи этого придурка, но каждый чёртов раз это так ошеломляло, что он терял дар речи. — Да ладно тебе, — пробухтел Фэн Синь, поглаживая его по оголённому плечу. — Ничего же плохого в этом нет. — Легко тебе говорить, — глухо отозвался Му Цин. В любой другой момент он бы напитал голос привычным ядом, но сейчас он всё ещё прибывал в процессе принятия произошедшего и не мог тратить силы на препирательства. Зато Фэн Синь был полон не только сил, но и готовности подбодрить своего извечного соперника, и потому, подползя на мятых простынях вплотную к нему и дав возможность почувствовать жар своего обнажённого тела, вслух зарассуждал: — Нет, ну ты сам посуди, — начал он, наклоняясь и осторожно заглядывая в опущенное лицо юго-западного бога, — что такого страшного произошло? У всех есть свои… предпочтения. Я же, например, не страдаю от того, что мне нравится, как ты бранишься и унижаешь меня. Му Цин скосил на него непроницаемый взгляд. — Тебе это нравится? — спокойно уточнил он, но закравшаяся в уголок губ усмешка выдала его истинные эмоции. Точно так же себя выдал Фэн Синь, глаза которого на миг испуганно расширились, будто он только сейчас понял, что именно произнёс, но который, нужно отдать ему должное, быстро вернулся к спокойствию и открытому выражению, от которого сердце Му Цина вот уже восемьсот лет ускоряло бег. — Когда ты делаешь это в постели — очень, — кивнул Фэн Синь и, положив свою огромную и горячую ладонь на прикрытое простынёй чужое бедро, стал его ненавязчиво поглаживать. — А ещё я на самом деле люблю, как сильно ты расцарапываешь мне спину, хоть и каждый раз говорю, чтобы ты сдерживался или стриг ногти. Му Цин едва сдержал надменное и торжествующее «Я так и знал!». Несмотря на всё чужое недовольство, он видел, с каким вниманием и горящим взглядом Фэн Синь рассматривал свою спину в зеркале после их занятий любовью. Придурок даже не трудился залечить самые глубокие и слегка кровоточащие полосы, хотя с его уровнем духовных сил мог избавиться от подобных следов за считанные секунды, возвращая своему телу первоначальный идеальный вид. Но Фэн Синь словно наслаждался и лёгкой болью, и тем, что с ним это сделал именно Му Цин, и потому сам Му Цин, почти сразу же раскусивший чужую тактику брать его так, чтобы он точно «пометил» его, не отказывал себе в наслаждении цепляться за широкую и бугрящуюся мышцами спину. К тому же, ему и вправду было настолько хорошо, что, даже не знай он о чужом предпочтении, всё равно бы оставлял свои метки на чужом теле. Но в этом всём не было ничего такого. Даже в наслаждении его ругательствами во время близости Му Цин не видел ничего особо зазорного и нового — как и с исцарапанной спиной, он давно смекнул, что Фэн Синь совершенно терял голову и трахал его жёстче и приятнее, когда задыхающийся Му Цин приговаривал что-то вроде «и это все? ты что, устал от пяти минут?» или «трахаешься так же никудышно, как и дерёшься». Всё это раскрепощало Фэн Синя и вынуждало его откидывать бесящую Му Цина осторожность — он, в конце концов, был равным этому бугаю по силам и не рассыпется от того, что его согнут пополам и насадят на член. Хотя, конечно, в первые пару раз ему всё же казалось, что он вот-вот низвергнется с небес и станет призраком, ведь не зря же генерал Наньян получил своё широко распространённое прозвище Генерала Огромного Члена, в первый раз вошедшего в Му Цина даже не на половину и заставившего его рыдать так, что испуганный Фэн Синь потом неделю отказывался повторять этот опыт и бормотал что-то о том, что, вероятно, станет таким же бессильным, как Се Лянь, если испытает подобное ещё раз. Но Му Цин оказался крайне настойчив в своём решении лишиться невинности с тем, по кому томился сотни лет, и спустя ещё несколько попыток он уже не мог представить, как все эти годы жил без ощущения распирающей нутро наполненности, глубоких толчков и искажающегося любовью и наслаждением лица Фэн Синя, шепчущего в губы о том, как хорошо и идеально в нём было. Со временем Му Цин практически перестал испытывать некоторую зажатость, впившуюся в его сознание вместе с сутрами и долгими годами следования своему пути самосовершенствования, и мог почти напрямую сказать о том, чего желал, хотя чаще всего и продолжал выбирать провоцирующее поведение, заводящее Фэн Синя с пол-оборота. Но то, что он сделал сегодня… — Это как-то ненормально, — выдохнул он, прикрывая глаза и пытаясь сосредоточиться не на плотном комке непринятия в груди, а на успокаивающей ладони на своём бедре. — Так… так не должно быть. Фэн Синь положил вторую ладонь на тёплую, горящую стыдом щёку и, вынудив Му Цина посмотреть на себя, мягко спросил: — Кто тебе это сказал? Му Цин ощутил раздражение, порождённое собственной неуверенностью. — О таком не нужно говорить, чтобы понимать, что это ужасно. — Му Цин, — тяжело выдохнул Фэн Синь и обхватил его лицо уже двумя руками, вкрадчиво шепча: — Нет ничего ужасного в твоём удовольствии. Му Цин недоверчиво посмотрел в переливающиеся золотом глаза, выискивая в них скрытое осуждение и презрение и не находя ничего подобного. Вместо этого он почувствовал, как его напряжённая спина постепенно расслабилась, а в глазах и носу защипало от осознания, что нежность и любовь в чужом взгляде — это не очередной сон, похожий на тысячи тех, что снились ему на протяжении восьмисот лет невзаимной, как он думал, влюблённости. Но мог ли Фэн Синь действительно не осуждать его за то, что произошло сейчас? Находил ли он Му Цина нормальным? Потому что по мнению самого Му Цина, испытывать оргазм, даже не прикоснувшись к себе, только от того, что его горло слегка сжали, — это далеко, очень далеко от нормы. Это произошло внезапно. Фэн Синь уже около десяти минут был в нём, разнося по всему телу сладкие волны удовольствия, и потянулся рукой к длинной тёмной пряди, упавшей на чужое лицо, но вместо того, чтобы отнять руку от кожи постанывающего Му Цина, заскользил мозолистой ладонью по линии его челюсти и соскользнул вниз, на покрытую испариной шею. Му Цин всегда терялся в ощущениях, когда с ним бывали настолько нежны и брали его осторожно и до помутнения рассудка медленно, потому даже не сразу заметил, как собственные руки, до этого вцепившиеся в простыни по бокам, взметнулись и накрыли чужую ладонь, сильнее вжимая её в шею. Несколько растерявшийся Фэн Синь непонимающе заглянул в подёрнутые похотью глаза, а затем, на мгновение выскользнув из растянутого входа, резко загнал себя обратно на всю длину и одновременно сжал пальцы на тонкой шее. Му Цин распахнул полуприкрытые глаза, почувствовав, как перехватило дыхание, и, выгнувшись в пояснице, сразу же излился себе на живот. И только когда пальцы ошеломлённого произошедшим Фэн Синя сжались на коже сильнее, а чужие бёдра задвигались активнее, явно пытаясь догнать свой оргазм, Му Цин с ужасом понял, что произошло. Не сказать, что он не был в курсе чувствительности своей шеи и того, что чувствовал себя гораздо комфортнее, когда она была прикрыта, нежели обнажена. Он ещё со времён Сяньлэ старался выбирать себе одежду с высокими воротниками, а если возможности выбирать не было — отрезал кусочки ткани с подолов и пришивал их к воротникам. На небесах браться за иглу с нитками не приходилось, и спустя годы поиска своего универсального облачения к высоким воротникам прибавились ремешки, служащие не только частью образа, но и дарующие лёгкое, едва ощутимое давление, которое Му Цину по каким-то причинам нравилось. Он не особо задумывался, почему так и могло ли это что-то значить, просто считал, что это всего лишь его предпочтение в одежде, такое же, как и во всех остальных атрибутах образа. Но, как оказалось сейчас, это было не просто предпочтением в одежде — это было предпочтением извращенца, которым, Му Цин, очевидно являлся и что он пока никак не мог в себе принять. В конце концов, ему понадобилось восемьсот лет, чтобы смириться с мыслью о своей крепнущей и никуда не исчезающей любви, так что вряд ли бы ему хватило жалкого тления одной палочки благовоний, чтобы окончательно осознать свою новую грань. Но то, что Фэн Синь смотрел на него так и совершенно не выглядел, как отвращённый человек, всё же слегка приглушало уничижительные мысли и позволило Му Цину тихо спросить: — Тебе правда не противно? Фэн Синь посмотрел на него, как на идиота. Он часто так на него смотрел, но в последние годы, больше не наполненные бессмысленными жестокими драками и обидными словами, этот взгляд стал куда мягче и словно говорил «ты правда такой глупый у меня?». — В тебе нет ничего противного, — выдохнул он, подаваясь вперёд и соприкасаясь своим лбом с чужим. — Не понимаю, почему ты так переживаешь из-за такой мелочи? Ты всегда был любителем пожёстче, а это как раз подходит под твои вкусы, разве нет? Му Цин почувствовал, как его уши запылали. Получать в процессе это «пожёстче» и слышать напрямую о том, что ему это нравилось, было совершенно разными вещами. Да и была разница между тем, чтобы его тянули за волосы, и тем, чтобы его душили! — Может, мне это совсем и не понравилось, — фыркнул он, лишь бы оставить последнее слово за собой, но внезапно понял: а что, если это действительно было так?.. Вдруг он сейчас переживал напрасно? — Я просто… — начал он, усиленно пытаясь найти оправдания, которые бы устроили в первую очередь его самого, — просто не трогал себя, пока тебя не было, вот и… был слишком чувствительным. А ведь это походило на правду! Генерал Наньян отсутствовал в небесной столице почти три месяца, разбираясь с беспорядками на подвластной себе территории, и за всё это время Му Цин ни разу не прикасался к себе так, как к нему прикасался Фэн Синь. Он и раньше-то никогда себя не ласкал из-за своего пути, поэтому для него это не оказалось проблемой, хотя порой он всё же и ловил себя на воспоминаниях о чужих руках и губах. Так возможно ли, что его тело сейчас лишь перевозбудилось и быстрая и внезапная разрядка никак не была связана с огромной рукой Фэн Синя на его шее? — Мы можем это проверить, — вывел его из мыслей спокойный голос, так не сочетающийся с лукавыми искрами в прищуренных глазах. — Я могу снова немного сжать твою шею и… Фэн Синь не договорил, растянув пухлые, зацелованные губы в похабной усмешке, и первым порывом Му Цина было стереть эту ухмылку своим кулаком, но второй порыв, скрутившийся в животе любопытством и похотью, вынудил его прямо посмотреть в любимое лицо и воодушевлённо ответить: — А давай. В конце концов, он уже опозорился перед Фэн Синем. Если опозорится ещё раз — значит, такая у него судьба. К тому же, придурок звучал очень уверенно, когда убеждал его, что в желании быть придушенным не было ничего плохого, а значит, Му Цин сможет выползти из-под одеяла раньше, чем тогда, когда впервые взял чужой член в рот и с таким наслаждением отсосал его, что кончил, потираясь о ногу Фэн Синя. Тот тогда неделю не мог достучаться до него, закрывшегося в покоях и корящего себя за каждое движение головы между чужих бёдер, и только после того, как Фэн Синь вынес дверь под крики служащих дворца и, отнеся брыкающегося Му Цина в другую комнату, сам зарылся лицом в его пах, Му Цин смог принять в себе желание вылизывать толстый, увитый венками член. Фэн Синь вообще не страдал сомнениями и был прямым, как палка: не нравится — значит не нравится, нравится — значит не отпустит. Только с чувствами к Му Цину у него была проблема, но когда они наконец во всём разобрались (подрались и поцеловались — так в их представлении выглядело признание в любви), он совсем стал несдержанным и открытым. Порой это раздражало, особенно когда Фэн Синь приобнимал его за талию на глазах у всего небесного пантеона, но по большей части Му Цин млел от искренних слов, прямых поступков, в которых даже такой мнительный человек, как он, больше не видел подвохов, и постепенно учился у него принятию себя. — Ударь меня, если почувствуешь, что я давлю слишком сильно, — попросил Фэн Синь, толкаясь бёдрами в расслабленный вход, мягкий и влажный после предыдущего раза. Лежащий на подушках Му Цин, кусающий губы из-за того, что каждое движение твёрдого ствола в нём сопровождалось искрами удовольствия по всему телу, выдавил из себя кривую усмешку и пообещал: — Вмажу так, что мало не покажется. Фэн Синь отразил его усмешку и наклонился, приникая своими губами к приоткрытому рту. Му Цин закрыл глаза, впуская в себя мокрый язык, и сосредоточился на ощущении таранящего его члена, стараясь не обращать внимание на то, как одна из чужих рук медленно поползла с его талии сначала на грудь, где огладила топорщащийся сосок, а затем поднялась к шее. Кадык дёрнулся, пальцы впились в простыни, и Му Цин протяжно выдохнул, когда едва ощутимое давление на горле постепенно начало нарастать. Это было странно. Шум крови в ушах стал громче и отчётливее. Му Цин буквально чувствовал, как его лицо, и без того залитое румянцем, стало полыхать от жара, а на висках проступили вены. Он по привычке попытался сделать вдох, но на его губах всё ещё были другие губы, и потому из горла вырвался лишь какой-то сдавленный, жалкий звук. — Блять, — сильная рука сдавила пульсирующие жилки на шее, и Му Цин честно попытался сфокусировать плывущий взгляд на разорвавшем поцелуй Фэн Сине, но у него ничего не вышло. — Как же ты сжимаешься внизу… Клянусь, если бы у тебя было такое же лицо во время наших ссор, — выдохнул Фэн Синь, — я бы трахнул тебя гораздо раньше. Содрогаясь под натиском глубоких толчков, Му Цин постарался ухмыльнуться, но вышло скверно. В ушах зазвенело, в груди пекло. Он мог бы прекратить это. С его силой он мог не просто убрать чужую руку со своего горла, но и раздробить Фэн Синю кости, но он не желал этого. Во-первых, потому что несмотря на всё пережитое дерьмо, любил этого идиота и не хотел делать ему настолько больно, а во-вторых… Ему нравилось. Очень нравилось ощущение удушья, того, как не хватало кислорода, как толстые пальцы впивались в нежную кожу, на которой наверняка останутся синяки, и как всё плыло перед глазами. Му Цин наслаждался чужой силой, своей притворной слабостью и тем, как сильно тянуло в паху от каждой попытки вдохнуть кислород. — Вот так, да, — хрипел Фэн Синь, и звук его голоса доносился до задыхающегося Му Цина как из-под толщи воды. — Тебе так идёт не молоть всякую чепуху и просто рыдать подо мной… Такой красивый… Му Цин даже не знал, как давно по его щекам катились горячие слёзы. Может быть, они брызнули почти сразу, а может, появились уже под конец, когда мир перед его глазами стал постепенно темнеть и он уже почти провалился в небытие, хрипя и скребя ногтями по чужому запястью. В любом случае, он заметил их только в момент, когда его широко распахнутый рот вдруг смог вобрать в себя спасительный воздух, а по лицу заскользил горячий язык, слизывающий солёные дорожки. От кашля содрогалось всё тело. Стенки горла горели, Му Цин всё никак не мог откашляться и наполнить пылающие огнём лёгкие достаточным количеством воздуха. При этом всём он цеплялся одной рукой за плечо продолжающего двигать бёдрами Фэн Синя, прижимая того ближе к себе, а другой — дрожащими пальцами сдавливал собственное горло. В этот раз оргазм накрыл его не так неожиданно. Фэн Синь кончил первым, изливаясь внутрь судорожно сжимающегося нутра, и, сжав пальцами чужое игнорируемое возбуждение, истекающее предсеменем на втянутом от удовольствия животе, провёл по нему пару раз, доводя Му Цина до предела и сорванного крика. Он долго восстанавливал дыхание, глядя в потолок. Мышцы тлели от неги, а горло болело как внутри, так и снаружи, но Му Цину было так хорошо и свободно, что когда Фэн Синь навис над ним с явным беспокойством и сожалением за содеянное в глазах, лишь очень хрипло спросил: — А если я скажу, что хочу, чтобы ты вылизал меня сзади, ты это тоже воспримешь нормально? Ступор на лице Фэн Синя быстро сменился вожделенным обожанием и голодом. — Ты даже не представляешь, — выдохнул он, переворачивая Му Цина на живот и разводя его ягодицы в стороны, — с каким удовольствием я сделаю это прямо сейчас.