Месть

Тишина в трейлере была густой, липкой, как и пот на ладонях Джонатана Байерса. Гнев, который он носил в себе неделями — тихий, тлеющий — наконец выкристаллизовался в холодный, отточенный план. Каждый раз, когда он видел, как Стив Харингтон своей ослепительной ухмылкой склоняется к Нэнси, как его пальцы ненароком касаются ее руки, в Джонатане что-то отмирало. «Говнюк. Самодовольный, избалованный бабник». И сегодня он положит этому конец. Не кулаками — это слишком благородно для Харингтона. Нет. Он унизит его на том уровне, до которого сам Стив, вероятно, даже не додумался бы. Аргайл, его друг-сторонник альтернативного взгляда на мир, без лишних вопросов вручил ему маленький флакон с прозрачной жидкостью. «Сильный дез, братан. На слона. Используй с умом», — только и сказал он. Джонатан чувствовал тяжесть флакона в кармане, словно гранату. Звонок Стиву дался нелегко, голос дрожал от напряжения, которое можно было принять за нервозность примирения. —Приходи. Поговорим. Надоело это… противостояние. Стив явился через час, в своей безупречной куртке-бомбере, с привычной настороженной легкостью во взгляде. Он переступил порог трейлера, и его нос чуть сморщился от запаха старой пыли и одиночества. —Очень странно, что ты решил позвать именно МЕНЯ, Байерс, — произнес он, медленно оглядывая комнату. Его взгляд скользнул по разбросанным фотографиям, гитаре в углу. В его голосе звучало неподдельное подозрение, смешанное с снисходительным любопытством. Джонатан, стоя у стола, сделал глоток воды, чтобы смочить пересохшее горло. —У нас давняя вражда. Я подумал… пора бы помириться. Жизнь слишком коротка, — он произнес это тихо, уставившись в пятно на столешнице, не в силах поднять глаза. Каждая клеточка в нем кричала от ненависти. Он повернулся, держа в руке два стакана с колой. В один, незаметным движением, он вылил содержимое флакона. Лед звякнул, когда он протянул напиток Стиву. —За перемирие? — глухо спросил Джонатан. Стив колебался всего секунду. Но, видимо, решив, что Джонатан просто неловкий чудак, неспособный на подлость, взял стакан и отпил большими глотками. Его доверчивость была последней каплей. Эффект наступил быстро. Сначала у Стива поплыл взгляд, он неуверенно поставил стакан. —Что за хрень… — он пробормотал, голос стал густым, замедленным. Его тело обмякло, он осел на потертый диван, будто его ноги превратились в вату. Длинные ресницы опустились, веки слиплись. — Голова кружится… Байерс, что ты… Через мгновение его дыхание стало глубоким и ровным. Он был в отключке. Джонатан застыл, наблюдая. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Не торопись, сказал он себе. Пусть провалится глубже. —Наконец-то, — тихо прошипел он в тишину, и в этих словах был лед и огонь одновременно. — Наконец я отомщу этому бабнику. Посмотрим, как ты теперь будешь ухмыляться. Он подошел к дивану, его тень накрыла бесчувственное тело Стива. Дрожащими, но решительными пальцами Джонатан расстегнул пряжку ремня, спустил молнию на джинсах Стива и стащил их вместе с боксерами на пол. Худые, но подтянутые бедра, аккуратный темный пушок между ног — картина, от которой у Джонатана перехватило дыхание. Это была не просто месть. Это было вторжение в самое сокровенное пространство того, кто считал себя королем. Собственные штаны он сбросил резко. Его член, уже давно твердый и налитый кровью от адреналина и ненависти, болезненно дрогнул в прохладном воздухе. Он взял себя в руку, провел большим пальцем по багровой, влажной головке, издав низкий стон. Ненависть и похоть сплелись в тугой, неразрывный узел у него внизу живота. Он пристроился между бедер Стива, грубо раздвинув их шире. Кончиком члена он провел по промежности, дразняще похлопал по щели, чувствуя, как все его тело сжимается в ожидании. —Уффф… эй… что ты делаешь… — внезапно из груди Стива вырвался сонный, густой, абсолютно нечленораздельный звук. Его веки дрогнули, но не открылись. Тело, под воздействием химии, слабо дернулось, попытка бессознательного сопротивления. Этот звук, эта беспомощность стали последней искрой. —Получай, гандон, — сквозь зубы прошипел Джонатан, и, направив член, одним резким, жестким движением вошел в него. Тугая, обжигающая теплота охватила его. Стив на диване издал глухой, задыхающийся звук, что-то среднее между стоном и хрипом. Его тело напряглось в дуге, но не отпрянуло — наркотик держал его в мягких, но неразрывных тисках. Джонатан замер на секунду, наслаждаясь этим ощущением абсолютной власти, проникновения в запретную крепость. А затем он начал двигаться. Сначала медленно, вымеряя каждый толчок, чувствуя, как мышцы Стива безуспешно сжимаются вокруг него. Потом быстрее. Жестче. Каждый удар бедер был звучным, влажным, наполненным яростью. Он одной рукой вцепился в тонкую талию Стива, притягивая его к себе, а другой придавил его плечо к дивану. Его взгляд не отрывался от лица Харингтона: разметавшиеся волосы, полуоткрытый рот, из которого срывались прерывищие, хриплые выдохи. На щеке блестела слюна или слеза — Джонатану было все равно. — Вот кто теперь король? А? — он рычал, ускоряя темп, диван скрипел в такт его яростным толчкам. — Кто тут бабник? Кто всё забирает? Тело Стива было куклой в его руках, податливой и горячей. Джонатан трахал его с ожесточением, вымещая каждый унизительный взгляд, каждый смешок, каждый момент, когда он чувствовал себя нищим у витрины с Нэнси. Это было слияние, уродливое и неистовое, где боль и унижение одного питали экстаз и торжество другого. Дыхание Джонатана стало рваным, внизу живота заклубился знакомый, неудержимый пожар. Он вогнал себя в Стива в последний, самый глубокий раз, пригвоздив его к дивану всем своим весом, и с тихим, сдавленным рыком кончил, изливая в него всю свою ярость, всю горечь, всю темную, искаженную страсть. Тишина, наступившая после, была оглушительной. Только тяжелое дыхание Джонатана и слабый, почти неслышный стон Стива нарушали ее. Он вытащил себя, глядя на то, как его семя вытекает на потертую ткань дивана. Он отошел, натягивая штаны. Гнев ушел, оставив после себя пустоту, холодную и зияющую. Стив лежал неподвижно, на грани сознания и забвения, его тело было свидетельством, картиной, которую он, возможно, даже не вспомнит.