Ночное опыление

Лето дышало на землю горячим, влажным дыханием, которое даже ночью не приносило облегчения. Городской воздух был густым и спёртым, пропитанным выхлопами и пылью. Никита, семнадцатилетний парень с вечно бунтующим огоньком в глазах, не мог этого выносить. Его комната казалась клеткой, а стены — давили. Ему нужен был ветер. Нужна была тьма. Нужен был риск. Надвинув на уши капюшон темной толстовки, несмотря на тепло, он вышел из дома далеко за полночь. Его маршрут лежал к старому лесопарку на окраине, тому месту, о котором взрослые шептались — мол, там «нехорошо», там пропадали домашние животные, и однажды не вернулся пьяный дедок. Для Никиты это было не предупреждением, а приглашением. Лес встретил его стеной мрака и густого, сладковато-прелого запаха гниющей листвы, влажной земли и чего-то цветочного, неуловимого. Фонарь телефона выхватывал из тьмы корявые стволы, колючие кусты, путанные тропинки. С каждым шагом звуки города умирали, заменяясь симфонией сверчков, шорохом листьев и далёким уханьем совы. Никита шёл глубже, сердце стучало не от страха, а от восторга. Он был здесь один. Совершенно один. И это было прекрасно. И тогда он увидел Свет. В глухой чаще, куда, казалось, не ступала нога человека, в небольшой прогалине, посреди бурелома, рос куст. Невысокий, с тёмными, почти чёрными листьями. А на нём — цветы. Они светились. Теплым, молочным, внутренним светом, словно сотканным из лунного сияния и фосфоресцирующей пыли. Форма была идеальной, неземной: пять тончайших, остроконечных лепестков, образующих безупречную звезду, а в центре — короткая, утолщённая жёлтая палочка-пестик, которая отдавала мягким золотым свечением. Этот свет был настолько чистым и притягательным, что Никита на мгновение забыл дышать. «Это же… нереально», — прошептал он про себя, опускаясь на корточки перед кустом. Разум, затуманенный жаждой открытий, отключил все внутренние тревоги. Он протянул руку, не касаясь цветка, просто ощущая исходящее от него тепло. Потом, движимый непреодолимым любопытством, наклонился ближе и глубоко, полной грудью, вдохнул аромат. Запах был головокружительным. Сладкий, как мёд и спелые тропические фрукты, с горьковатой ноткой миндаля и пыльцы. Он обволакивал сознание, проникал в каждую клетку. Никита успел подумать, что никогда не нюхал ничего подобного, как мир вокруг него накренился, поплыл. Звуки леса превратились в глухой, нарастающий гул. Яркий свет цветов расплылся в пятно, затем поглотил всё. Последним, что он почувствовал, было ощущение падения в мягкую, пушистую темноту. --- Сознание возвращалось обрывками, через толщу ваты и боли. Сначала пришло осязание. Он лежал на чём-то холодном, влажном и неровном. Корни. Мох. Земля. Затем слух — та же лесная симфония, но теперь казавшаяся громкой, агрессивной. Потом попытка пошевелиться — и осознание. Он не мог пошевелиться. Паника, острая и ледяная, вонзилась в мозг, ещё не до конца проснувшийся. Он попытался дёрнуть руками — они не слушались, были плотно прижаты к бокам. Ноги тоже. Шея затекла от неудобного положения. Он лежал на спине, раскинутый, словно для какого-то жертвоприношения. И он был голым. Абсолютно. Толстовка, футболка, джинсы, боксёры — всё исчезло. Холодный ночной воздух ласкал его кожу, и это было самым жутким ощущением на свете. Никита открыл глаза. Над ним смыкался тёмный полог листвы, сквозь который пробивались редкие звёзды. Он пытался крикнуть, но из горла вырвался лишь хриплый, сдавленный звук. Челюсти сводило. Он повёл глазами вниз, насколько мог. Его тело, бледное в призрачном свете звёзд, было опутано лианами. Не верёвками, не шнурами — именно живыми, древесными лианами, тёмно-зелёными, с шершавой, узловатой корой. Они обвивали его запястья, бицепсы, грудь, лодыжки и бёдра с неумолимой, растительной силой. Не пережимая до боли, но и не оставляя ни миллиметра для побега. Самое странное и постыдное — его член, полностью эрегированный от адреналина, страха и непонятного воздействия, стоял колом, подрагивая на холодном воздухе. И он тоже был опутан — тонкой, гибкой побег обвил его у самого основания, словно тугой браслет, заставляя вены пульсировать сильнее. «Что за хуйня?!» — пронеслось в паническом сознании. Он забился, напряг все мышцы, пытаясь разорвать путы. Лианы лишь слегка подались, затрещав, и с ещё большей силой стянулись, впиваясь шершавой корой в кожу. Отчаянный рёв, наконец, вырвался наружу, но заглох в лесной чаще, никем не услышанный. Беспомощность охватила его с новой, тошнотворной силой. И тогда он услышал Шуршание. Оно исходило не откуда-то извне, а от самого куста, того самого, с светящимися цветами. Из тени под ним, из сплетения его корней и стеблей, выползали новые лианы. Они двигались не как растения, а как змеи — плавно, целенаправленно, с тихим шелестящим звуком. Часть из них была обычными, тёмными. Но некоторые, самые тонкие и гибкие, на концах несли те самые светящиеся звёзды-цветы. Белые лепестки пульсировали мягким светом, а жёлтые пестики выглядели теперь почти фаллически, влажно поблёскивая. Никита замер, затаив дыхание, с ужасом наблюдая, как они приближаются к его беспомощному телу. Первыми пришли простые лианы. Они скользнули по его торсу, обвили рёбра, ещё больше зафиксировав его. Потом одна потолще обмоталась вокруг его шеи — не душа, а просто как намёк, обещание. Он сглотнул, чувствуя, как под шершавой поверхностью бешено бьётся пульс. Затем подползли те, что с цветами. Они колебались в воздухе, как змеи перед броском. Одна медленно, почти нежно, коснулась светящимся венчиком его левого соска. Прикосновение было прохладным и… липким. Лепестки сомкнулись, прилипли к плоскому кружочку, и Никита почувствовал, как из центра цветка что-то выпускается — тонкие, невидимые усики, которые вопьются в кожу. Не больно. Наоборот. От точки контакта по груди разлилось странное, обволакивающее тепло, за которым последовала волна тягучего, наркотического удовольствия. Он ахнул. Второй цветок проделал то же самое с правым соском. Ощущение удвоилось. Его соски затвердели под плотью растений, стало невыносимо чувствительно. Он застонал — и на этот раз в этом звуке была не только паника, но и предательская нота наслаждения. Но это было только начало. Тонкая лиана, уже обвивавшая основание его члена, пришла в движение. Она поползла вверх, по набухшему стволу, шершавая кора создавая невыносимое, мучительное трение. Никита закинул голову назад, стиснув зубы. А потом к самой головке, к её тёмно-багровому, источающему каплю пре-эякулята кончику, подобрался один из светящихся цветков. Он был меньше тех, что на сосках. Белые лепестки мягко обхватили всю головку, а тот самый жёлтый пестик, влажный и тёплый, нацелился точно в крошечную щелевидную дырочку. «Нет… нет, нет, НЕТ…» — бешено застучало в висках. Но протестовать было бесполезно. Кончик пестика, упругий и невероятно тонкий, нашёл вход. И без всякого сопротивления, будто его там ждали, скользнул внутрь уретры. Ощущение было неописуемым. Не боль. Острая, жгучая, невыносимая странность проникновения в самую интимную, узкую трубку его тела. Никита завизжал, затрясся в путах, но лиана лишь плотнее прижала цветок, и пестик вошёл глубже, на добрых три сантиметра. Оттуда, из глубины, полилось тепло. Какое-то сладкое, разжижающее разум вещество. Член вздрогнул и выделил новую порцию смазки, которую цветок тут же впитал. Тело Никиты уже не принадлежало ему. Им управляли дикие всплески гормонов, инъектируемые растением, и животный ужас. Он извивался, стонал, чувствуя, как от сосков, члена, отовсюду, куда дотронулись эти цветы, по его жилам разливается горячий, тягучий яд удовольствия. Он был твёрд как никогда, каждое биение сердца отдавалось пульсацией в пленённом растением органе. И тогда он почувствовал новое прикосновение. Холодное, влажное, шершавое. У самого сфинктера его ануса. Он замолк, глаза широко распахнулись от ужаса. Нет. Только не это. Он инстинктивно сжался, пытаясь закрыться, но тело, размягчённое наркотиком, ослушалось. Толстая, мощная лиана, лишённая цветка, настойчиво упёрлась в кольцо мышц. Она была покрыта какой-то едва уловимой, скользкой слизью. «Не-не-не-а-а-а!» — закричал он снова, отчаянно дергаясь. В ответ в его открытый от крика рот с силой ввинтилась ещё одна лиана, тонкая и гибкая. Она проскользнула за зубы, прижала язык и устремилась вглубь глотки. Никита захлебнулся, давясь, слёзы хлынули из его глаз. Лиана не остановилась, пока не достигла самого входа в пищевод. И тогда из неё хлынуло. В горло, а затем и прямо в желудок, мощной струёй полилась тёплая, густая, сладковатая жидкость с тем же миндально-медовым привкусом. Никита бессильно булькал, чувствуя, как его живот начинает раздуваться, наполняясь неведомым соком. Ощущение было чудовищным — насильственное кормление, растягивание внутренностей. Его плоский, подтянутый живот округлился, стал тугим и тяжёлым. Жидкость продолжала поступать, заставляя его чувствовать себя безвольным сосудом. А в это время лиана у его задницы, пользуясь его шоком и отвлечением, настойчиво давила. Мышечное кольцо, ослабленное наркотиком и абсолютной беспомощностью, наконец, поддалось. Шершавый, скользкий кончик проник внутрь. Никита взвыл сквозь лиану в горле, но звук был глухим и бессмысленным. Растение входило медленно, неумолимо, растягивая его узкий, никогда не знавший проникновения проход. Боль была тупой, разрывающей, смешанной с невыносимым чувством осквернения. Оно продвигалось глубже, с каждым сантиметром заполняя его, и эта наполненность, противоестественная и чужеродная, сводила с ума. Когда лиана вошла полностью, началось движение. Она не просто замерла — она начала ритмично, с медленной, неумолимой силой растения, двигаться внутри него. Вперед-назад. Шершавая кора царапала нежные внутренние стенки, каждый толчок отдавался эхом в его раздутом животе. Одновременно с этим лиана, обвившая его член, тоже пришла в движение, начиная ритмично сжимать и разжиматься, имитируя стягивающую длань. Цветок на головке продолжал свою работу, его пестик пульсировал внутри уретры, вливая туда новые порции разогревающего, разжижающего волю вещества. Никита потерял берега. Его сознание раздвоилось. Одна часть металась в животном ужасе и отвращении. Другая — тонула в вихре насильственного, химически вызванного удовольствия. Каждое движение лианы в его заднице, каждое сжатие у основания члена, каждый толчок пестика в уретру отправляло в мозг новые разряды огня. Он стонал, слюнявя лиану во рту, его тело, предательски, начало отвечать на эти ласки. Ягодичные мышцы сжимались вокруг захватчика, член пульсировал, предвещая нежеланную, но неизбежную развязку. Цветы на сосках вытягивали из них что-то, заставляя грудь гореть. Это продолжалось вечность. Час. Два. Он не знал. Временные ориентиры стёрлись. Он был просто телом, полем битвы между ужасом и экстазом. Живот его был тугой шар, движения лиан стали яростнее, глубже. Он чувствовал, как нарастает неконтролируемая волна внизу живота. Оргазм, чудовищный и мощный, смыл его, выкручивая всё внутри. Он кончил молча, судорожно, потому что кричать уже не мог — спазмы сотрясали его горло, сжатое лианой. Семя выстреливало, но его тут же впитывал в себя светящийся цветок на головке, не выпуская ни капли. И когда его тело, измученное и опустошённое, обмякло, главная лиана в его заднице сделала последнее. Он почувствовал, как её кончик, глубоко внутри него, раздувается. Что-то круглое, гладкое и твёрдое выдвигается из неё, проходя по растянутому, разогретому проходу. Объект был размером с крупное куриное яйцо, может, чуть больше. Он двигался медленно, неотвратимо, заполняя собой всё. Ощущение было таким же инопланетным и пугающим, как и всё предыдущее. Лиана протолкнула это яйцо в самую глубь, прямо к самому входу в прямую кишку, и там оставила, запечатав своим телом. Потом начался обратный процесс. Лианы, одна за другой, стали отползать. Та, что была во рту, выскользнула, оставив горло саднящим и пустым. Цветы отлипли от сосков и члена с тихим, влажным звуком. Основные путы ослабли и скользнули на землю. Толстая лиана вышла из его задницы, но яйцо осталось внутри, ощутимое и чужеродное. Никита лежал, не в силах пошевелиться. Дрожа всем телом, покрытый потом, слюной, собственной спермой и липкими следами растительной слизи. Его живот был по-прежнему раздут выпитой жидкостью, а в глубине тела покоилось инородное тело. Член, наконец, опал, но уретра горела огнём. Соски пылали. Задница была растянута и пульсировала. Он с трудом повернул голову. Светящийся куст стоял неподалёку, его цветы пульсировали чуть ярче, будто насытившись. Лианы скрылись в тени. Лес жил своей жизнью, совершенно безразличный к тому, что только что произошло. Никита попытался подняться. Тело не слушалось. Он был пустой, разбитый, опылённый. Он лишь смог сжать руку на своём раздутом животе и тихо, безумно зарыдать, понимая, что это, возможно, ещё не конец. А что будет, когда проснётся? И что это за яйцо теперь внутри него? Ответа не было. Только тёмный, пахнущий мёдом и миндалем лес, хранящий свою ужасную тайну.