Обратно к свету

                              

«Во всем есть трещина — и именно через неё пробивается свет»

Леонард Коэн

      И в самый тёмный предрассветный час помни: только пожелай спасения — и будешь спасён.       Если вдруг её кто-то когда-то спросит, — не спросят, глупости, дела до этого никому нет, но всё же, если когда-нибудь вдруг, — Макс не сможет назвать точный миг, когда происходящее стало до такой степени очевидным, обрело вес и форму колючего снежного обвала так, что это уже нельзя было и дальше оставлять без внимания, — да и никто не сможет вычленить из общего потока времени ту самую решающую секунду, потому что это, — всё это, — было предначертано заранее, как предначертаны только рождение и смерть.       Десятки, сотни раз кости падали на затёртое суконное полотно стола нужной гранью, сводя всё воедино, судьбоносные нити сплетая в паутинистый узор крючком, узелок к узелку, потому что если бы Макс не переехала в Хоукинс из солнечной Калифорнию с семьёй — её брат был бы жив и тогда их с матерью путь не завершился бы в унылом трейлерном парке Форест-Хиллз;       если бы Макс не терзали кошмары, рвущие её по ночам на части, заставляющие жадно ловить ртом воздух и бросаться прочь из мучительно-жаркой постели, — словно и не кровать с подушками вовсе, а раскалённые угли, — то в уличной прохладе не бродил бы её силуэт;       и если бы дядя Эдди, — о чудное совпадение! — не работал именно в ночную смену, то он не оставлял бы племянника, беспокойного и вечно засиживающегося допоздна, в его неуютно-тесной комнате, из которой тот вырывался порой во двор, как из капкана, — и тогда, только тогда, Макс и Эдди не соприкоснулись, не столкнулись бы, как порох и пламя, как дерево и молния, как волны и скалы, раз за разом пересекаясь, запутываясь в тенях, узнавая друг друга украдкой в школьных коридорах, незнакомое одиночество в полуночно-тёмных окнах напротив рассматривая с напряжённым любопытством чужаков.       Весь иссушливый август и золотистый сентябрь Макс с мамой, — бледные, осунувшиеся, тихие и серые от обрушившихся ударов, — перевозили свои вещи в трейлер, разгружая и распаковывая на лужайке у входной двери, а Мансоны по соседской доброте молчаливо вызывались им помочь, — и в какой-то миг Эдди, вынув коробку из ледяных ладоней Макс, вдруг задержался на ней внимательным взглядом, тёмным и выразительным, — по-собачьи тряхнул кудрями и чуть поднял бровь, всем своим видом дружелюбно показывая, мол, я не настаиваю совсем, но мы тут вроде как теперь зависаем, так что эй, привет?       А Макс, — уже отдалившаяся от друзей, упрятавшая мысли внутрь себя, извернувшаяся ощетинившимися колючками, потому что мама её начала пить, а рубашки Билли опускались на плечи тяжёлыми фантомными ладонями, — эта Макс ощутила страшную изголодавшуюся тоску, пронзившую её булавочно — она всегда была дерзкой колючкой, но неизменно тянулась к людям, вспыхивая спичкой от малейшего воздействия, подпитываемая неутолимой искренностью, которую тщательно скрывала за маской напускной невозмутимости, прятала заинтересованность в человеке от брата, потому что иначе… — лучше не вспоминать.       Тогда она осторожно кивнула Эдди, — не приветствие даже, а лишь его тень, — но для неё это отчего-то было так сложно, будто голова её в один миг стала чугунной, — тревожный звоночек, который она предпочтёт оставить без внимания, — и этого хватило, чтобы они с тех пор всё время здоровались подобным образом.       Не мост — ниточка над бездной.       Но крепкая, как судовой канат.       Теперь Макс замечала его даже безлунными ночами, когда у них снова гасли фонари из-за перебоев с дурацким электричеством — патлатый силуэт тёмного на тёмном, пружинисто-ловкими шагами измеряющий пространство дворика под гитару, голосящую из открытых настежь окон трейлера, — и она, непонятно почему, не отводила от него взгляд, напряжённо вглядываясь в прорезь шторы на ржаво-янтарную точку зажжённой сигареты.       Возможно, Макс просто хотелось почувствовать себя обычным подростком, сложным, противоречивым подростком, о которых так много говорят вокруг — курить травку, на полную громкость слушать музыку в старом фургончике, собираться после уроков дружной компанией, — не спасая мир, — и гордо нести своё знамя бунтарства.       Эдди был именно таким — со стороны казалось, что он лёгкий, почти невесомый, резкий и мягкий одинаково, с маленьким солнцем в кармане, он улыбается широко и светло, лучистые морщинки собирая вокруг матово-дымчатых глаз, — она видит, как к нему тянутся Дастин и Майк в школе, как за ним заворожено шагает вереница непонятых и тех, кому не хватило места, потому что Эдди — магнит для подобного, утешительный приз, который на самом деле лучше главной награды.       Но Макс чувствует: если поглубже ковырнуть — обнажится червоточина тревоги, не дающая ему покоя, разлагавшая изнутри ядом, и именно поэтому он такой громкий, собой наполняет пространство вокруг — чтобы заглушить назойливые мысли.       Макс знает, как это работает.       Если честно, в любом другом случае Эдди был бы худшим вариантом определения «нормальности», — серьёзно, этот парень не окончил школу к двадцати годам, — но Макс сражалась с изнаночными монстрами, на её глазах потустороннее чудовище убило её сводного брата, её единственная подружка выросла в лаборатории и умеет швыряться автомобилями, — Господи, для Макс всё его странности — знакомые мелочи.       Ей есть, чем их крыть ответно.       У него — исключительная любовь к гитаре.       У неё — к скейту.       У него дядя — вечно уставший, пропадающий на ночных сменах, неласковый и безучастный.       У неё мама — надрывающаяся на двух работах, топящая горе в дешевом пиве, обессилевшая, измученная.       Макс и Эдди похоже ещё и в том, что их ни в чём не обвиняют — просто жизнь такая паршивая, кому-то сливки снимают серебряной ложкой, а кто-то крысой возится на помойках, с малых лет заботясь о себе самостоятельно.       Эдди слишком долго уже барахтается в этом дерьме, за копейки рвёт пальцы о струны в подвальных закусочных, хранит в своём чемоданчике для завтраков травку на продажу, по кругу бежит от самого себя, ребёнка не повзрослевшего, да только итог для таких, как он всегда очевиден — школу так и не окончить, всё же присесть на что-то крепкое, пару месяцев корчиться от ломки под надзором дяди, к батарее прикованным, и, в конце концов, сгнить где-нибудь в ядовитой жиже сточных вод на заводе, — Эдди хмыкает, ведёт плечом, — к чёрту, — и придумывает новую партию в игре для развлечения таких же потерянных и безнадёжных.       У Макс — травма за травмой, удар за ударом: распад семьи, этот проклятый город, попытки вписаться в новую компанию, пугающая правда о реальности под боком, переезд в жестяную коробку, смерть Билли…       мысль-опасно-спотыкается       Макс знает, что так бывает иногда, что порой мёртвые занимают в головах места больше живых, но о них ведь ничего, кроме правды, так ведь? волноваться не о чём, верно? — хотя вся проблема в том, что она же хорошая девочка, она всё плохое забывает как можно скорее, задвигает в самый дальний уголь под кровать, стирает влажной тряпкой с доски воспоминаний и оставляет размокать под дождём, — поэтому она правду помнит всё хуже.       Макс Билли себе придумывает — это всегда опасный путь, затянутся трясиной болотистая тропа, но живое хотя бы снова и снова разрушает эти воздушные замки, сминает картонную коробку макета этого ненастоящего, гвоздями вколачивая правду, — а вот мёртвое…       Мёртвое о себе говорить не может.       Макс носит его рубашки и часы, спит в его футболках, пользуется плеером, окружённая его запахом, затянутая его отголосками, — в её голове Билли лучше, чем был по отношению к ней когда-либо, у него длинные ресницы и сильные руки, он принимал удары на себя, весь колкий и ломкий, как лопнувший хрусталь, — он лишь часть этих ударов возвращал Макс, лишь малую часть, так он говорил, а у неё не было никогда другого старшего брата, она сравнить не может, она привыкает жить с там, что есть, — с криком его за каждую оплошность, с чувством никчёмности и беззащитности под его ненавидящим взглядом, с треском его кулака о стену рядом с её головой, с запретами, контролем, игнорированием, — и с ревностью страшной и неуместной, словно она не сестра его вовсе, а кто-то другой.       Словно она — его. Без уточнений.       Макс думала раньше, что он монстр.       А затем столкнулась с настоящими чудовищами.       И, словно глумясь, в тот самый миг — его смерть сделала всё хуже, гораздо, намного хуже, словно даже сейчас Билли тянулся со дна своей ловчей ямы, чтобы вцепиться в её горло и забрать с собой, потому что Макс не спасла его, она стояла и смотрела, остолбеневшая в ожидании… — чего? — ведь если бы он был жив, всё было бы так же хорошо, как раньше.       Но вся правда в том, что раньше не было хорошо.       Да только Макс этого не помнит.       Густые тени кружат вокруг неё, мотыльками летят к её рыжим косам, заметным даже сквозь предрассветную дымку тумана, — Макс вся серая, поблекшая, выцветшая, но её волосы не спрятать — маяк для худших мыслей из глубин темноты, оттуда, где никак не может стоять кто-то из плоти и крови.       Ведь не желание смерти другому открывает в ней дорогу кошмарам, — а чувство, что она не заслуживает спасения.       Демоны Хоукинса прожорливы и хитры, они знают, как добраться к ней, ведь если долго смотреть в бездну…

— Ты жаждала моей смерти, Макс, ты просила о ней, ты молилась, — Билли шепчет ей в ухо окровавленными губами, жёстким шёпотом, нависает сверху, сбоку, снизу, отовсюду, тянется к ней так, как никогда не должен тянуться брат, даже сводный, вонзается пальцами в её бёдра, всё выше и выше, глубже и глубже.

      Проснуться, пожалуйста, только бы проснуться!       Макс дрожит всем телом, вырывает из омута-сна рывком, хрипом душит крик, глотает слёзы — и ослепшим от страха и боли сгустком бросается за дверь.       Один и тот же маршрут недели подряд.       В конце концов, в одну из таких ночей, она просто обязана была пересечься с Эдди, — кости порой долго кружатся по столу, но всегда останавливаются, так это работает, — тот рывком вскакивает со ступеней своего трейлера, бросает окурок в траву, приближается к ней мягким шагом, протянув ладонь вровень с грудью, словно она не соседская девчонка, а бешеная лиса, — и всё же уводит её в беседку, — она светлая из-за фонарей и пахнет деревом, — трясущимися руками предлагает тёплое пиво из банки, хлебные палочки из кармана, сигарету, свою куртку, заплетающимся языком рассказывает самый дурацкий каламбур на свете, — весь рваный и нервный, словно флажок на ветру, — а затем, хлопнув себя по лбу, включает ей музыку из своей коллекции, и Макс кривится сквозь слёзы.       Тогда он со вздохом, — серьёзно, этот парень откусил летучей мыши голову, а ты не хочешь слушать его песни, никакого уважения, — отдаёт ей кассету чего-то «девчачьего и попсового», что остальные приносят в Клуб Адского Пламени для атмосферной игры.       Так к ней попадает Кейт Буш.       И они идут кормить собаку хлебными палочками, потому что для Макс этот пёс — единственное, что заставляло её выходить из комнаты вечерами изо дня в день, — а у Эдди ладони в заживших царапках — все хоукинские коты побывали на его коленях, изласканные вниманием, так что он не против продлить абонемент на благосклонность и на этого голодного приятеля.       От Эдди пахнет костёрным дымом и металлом колец — тот вращает их на пальцах безостановочно, позвякивает браслетами, весь смешливый, шарнирный, гуттаперчевый, словно сотканный из одних пружинок.       От Билли всегда пахло потом, кисло-горьким одеколоном и злостью.       И Эдди никогда не был страшным — даже в тревоге он казался забавным и нелепым, как взъерошенная птица.       В следующий раз, когда он подвозит её после уроков домой, Макс замечает — они сидят за рулём схоже, стучат пальцами по клаксону в такт музыке, нервно дёргают коленом, почти не смотрят в зеркало заднего вида, поздно входят в повороты и успевают курить, — но вся разница только в том, что Билли готов был навредить всем вокруг, а Эдди же, хоть и водит как дьявол, пропускает школьников и собак, притормаживает заранее, не забывает включать поворотник и заставляет её пристегнуться, потому что вредить готов он только самому себе — и в этом они похожи уже с Макс.       Музыка у Билли была рычащая и яростная, всегда громкая до болезненности — как и он сам, жёсткий и тяжёлый, словно оживший камень, с пылающей кожей и опасно сверкающим взглядом, — точно остриё охотничьего клинка чуть показывалось из ножен, готовое в любой момент ударить по самую рукоять в горло.       Эдди же слушает музыку так, словно это лучшее, что есть в мире — жмурится от наслаждения и перебивает пальцами невидимые струны, ртутно-ловкий, беспорядочно-лохматый, с лёгким шагом и клыкастой улыбкой, — тонкий и быстрый, подобно тренировочной рапире, театрально кружится, но никогда не ранит насмерть.       Они настолько непохожи, насколько это вообще возможно.       Все мысли о Билли — в беспокойном прошедшем.       Об Эдди — в затихшем настоящем; Макс плечом чуть вжимается в его плечо и чувствует себя хорошо.       С ним она смеётся впервые за долгое время не таясь, запрокидывая беззащитно голову, закрывая глаза, обмякая всем телом, — минута безопасности, без кошмаров и глубокого омута тёмных вод, без рук-цепей со дна воспоминаний и прикосновений липких и жёстких, без взглядов неправильных и страшного воздействия на неё, надломленную, испуганную, — Эдди держит её за плечи своими ладонями, словно то самое солнце, которое всё это время прятал в кармане, не привлекает ближе, улыбается ей зеркально, внимательный и чудаковатый.       И Макс, — пока ещё не слишком поздно, пока небо над ней не затянулось тенями окончательно, пряча тропу, — наконец-то целует Эдди в улыбчивые, дрогнувшие удивлённо, губы — коротко и мягко, восковым оттиском.       И идёт обратно к свету.