Beau

Комната тонула в густых, бархатных сумерках. Последние лучи солнца, подобно жидкому золоту, пробивались сквозь французское окно, запыленное у рамок, и ложились длинными, искаженными прямоугольниками на серый паркетный пол, усеянный небольшими брызгами красок. Свет цеплялся за кисти в стакане, за тюбики на полу, которые лежали в своеобразном порядке, установленном Оскаром. В центре этого творческого хаоса сидел сам Оскар, облокотив на диван холст, где рождался осенний парк: рыжее буйство листвы, глубокие, холодные тени аллей и небо, только начавшее окрашиваться в предзакатные тона. Оскар сидел неподвижно, замерший в тихом диалоге с пространством. Его пальцы, длинные и умелые, даже в состоянии покоя казались готовыми к движению, к еще одному мазку на картике, были испачканы багрово красным и темно синим – следами только что смешанных цветов. Он чувствовал запах: едкий, терпкий, глубокий запах масляных красок, который смешивался с запахом остывшего кофе. Но взгляд, скользнувший с мазков на холсте к его собственным запачканным ладоням, зацепился и утонул в другом зрелище. На мягком диване, в луже последнего солнечного света, лежал Ландо, практически засыпая. Он был растянут, как большая, довольная кошка, руки закинуты за голову, обнажая напряженные сухожилия на сгибе локтей. Его простая чёрная футболка слегка задралась, открыв плоский живот с обозначенными, словно намеченными углем, кубиками пресса. Полоска кожи от пупка до резинки спортивных серых шорт была бледной, почти фарфоровой с едва заметным загаром, который казался натуральным в мягком свете заката. Ритмичные подъем и опускание живота в такт дыханию были гипнотичны. Ландо был прекрасен в глазах Оскара. Совершенство линий, игра света и тени, живая, теплая, дышащая текстура. Мысль возникла не как вспышка, а как медленно поднимающаяся из глубин волна: Холст. Он – идеальный холст. — Ландо, — голос Оскара прозвучал приглушенно, словно он боялся спугнуть тишину, идею и самого Ландо. — Мм? — Ландо повернул голову. Его лицо, обычно оживленное улыбками, было расслаблено, губы слегка приоткрыты. Глаза небесно голубые смотрели сквозь дымку легкой дремоты. — Что? Закончил шедевр? — Нет. Только начинаю. Идея. Глупая, — Оскар сдвинулся от мольберта, и тень от его тела упала на Ландо. — О, — Ландо приподнялся на локтях, и в его взгляде проскользнул знакомый огонек любопытства. — Мне нравятся твои глупые идеи. Рассказывай. — Я хочу нарисовать кое что. Прямо здесь, — Оскар указал кистью, все еще влажной от масла, на пространство от нижних ребер Ландо до ключиц. Оскар наблюдал, как слова оседают. Ландо замер, его взгляд метнулся от палитры в руке Оскара к собственному торсу, затем обратно к лицу Оскара. В его глазах читалось не недоумение, а скорее глубокий интерес, как у ребенка, которому предлагают новую, захватывающую игру. — Красками? Этими? — он кивнул на тюбики. — Это же… вечно сохнуть будет. — Акрил, — Оскар уже двигался к шкафу, его движения стали целеустремленными, точными. — Он на водной основе. Быстро сохнет, нетоксичен. Смоется под душем теплой водой. Это будет… как живопись по шелку. Только шелк – ты. Он дастает выкладывал тюбики на маленький столик рядом с диваном. Звук падающих тюбиков был звонким в тишине. Ландо откинулся на спинку дивана, и по его лицу расплылась медленная, сговорчивая улыбка. —Ладно, Оск. Твори. Но предупреждаю, если оно не отмоется, я тебя прибью. В его тоне не было ни капли сопротивления, только вызов и полное, ошеломляющее доверие. Этого было достаточно, чтобы сердце Оскара сжалось от нежности и жгучего азарта. Он накрыл диван то ли простыней, то ли чем-то другим, Ландо не особо разбирался. Расставил баночки с водой – одну для чистки кистей, другую, с теплой водой и мягкую ткань, для коррекций. Кисти – тончайшие, для прорисовки деталей, плоские синтетические для заливок, мягкие беличьи для растушевки. Запасная палитра была чистой, готовая чтобы ее заполнили цветам. — Поднимись, — мягко сказал Оскар. Ландо послушно приподнялся,и Оскар помог ему стянуть футболку через голову. Ткань мягко шуршала, и вот он сидел, слегка сгорбившись, его спина, плечи, вся верхняя часть тела предстала перед Оскаром во всей своей уязвимой красоте. Вечерний свет теперь лежал на его коже не просто пятном, а сложным узором, подчеркивая выпуклость грудной клетки, каждое движение мышц спины, когда он откинулся назад. — Ложись на спину. Постарайся найти удобное положение и не двигаться. Это займет время. Ландо покорно лег, и Оскар поправил подушку под его головой. Его взгляд скользнул по этому живому полотну: от ямочек над ключицами, через равнину груди, где соски уже стояли от прохладного воздуха помещения мягкими, розовыми островками, вниз, по едва заметной линии темных волосков, ведущей от пупка к кромке шорт, и дальше, к натянутой ткани шорт. Он видел не тело, а композицию. Горизонт будет здесь, по нижним ребрам. Облака – здесь, у ключицы. Отражение в воде – здесь, на плоскости живота. Оскар окунул тончайшую кисть в воду, стряхнул капли, смешал на палитре акрил цвета темной охры и кирпичной красного. Намечая контур неба. — Может быть прохладно, — предупредил он шепотом. Первое прикосновение кончика кисти к коже чуть выше пупка было похоже на прикосновение снежинки. Ландо резко вздрогнул всем телом, и по его спине пробежала мелкая дрожь. Его пресс напрягся, заставляя Оскара успокаивающе погладить его. — Тихо, — Оскар приложил свою левую руку - широкую, теплую, немного шершавую – на его бок, чуть выше талии. Контраст был поразительным: прохладная влажность кисти и сухое, обжигающее тепло ладони. — Расслабься. Просто дыши. Оскар глубоко вздохнул и через мгновение Ландо, все еще с закрытыми глазами, начал синхронизировать с ним свои вдохи и выдохи. Оскар почувствовал, как под его ладонью мышцы постепенно отпускают напряжение, становятся податливыми. Только тогда он снова коснулся кистью. Он начал писать. Сначала – легкая, почти невесомая полоска чуть выше пупка, у линии шорт, ближе к изгибу бёдер. Кисть скользила, оставляя влажный, сияющий след. Он чувствовал под ней каждую крошечную неровность кожи, небольшие шрамы, тепло, идущее изнутри. Это было невероятно интимно – не просто касаться, а ощупывать поверхность, наслаждаться, изучать. — Боже, Ландо, — прошептал он, и его голос был низким, густым, как сами краски. — Ты такой красивый... идеально. Твоя кожа так хорошо впитывает все. Ландо не ответил, только губы его слегка дрогнули. Его руки лежали вдоль тела, пальцы слегка подрагивали, сжимая простыни. Оскар сменил тонкую кисть на плоскую, взял тёмную охру, смешал его с кирпично красным прямо на палитре, но не до однородности, чтобы сохранить живое смешание цвета. Он нанес мазок выше, создавая градиент. Кисть была шире, ее прикосновение – более размашистым, охватывающим. Она скользнула по ребру, обогнула пупок, и Оскар почувствовал, как Ландо снова замер, затаив дыхание. — Вот так, — ласково проворковал Оскар, его дыхание касалось влажной краски на животе, отчего Ландо снова вздрогнул. — Ты – мой идеальный холст. Теплый, отзывчивый. Смотри, как это красиво. Он слегка наклонил голову, чтобы оценить. На бледной коже действительно разгорался пожар. Но нужно было больше глубины. Он взял ультрамарин и начал вводить его в нижнюю часть «неба», у самого «горизонта», и в верхнюю, у ключиц, создавая ощущение наступающей ночи. Цвет ложился насыщенными, полупрозрачными лессировками. Он использовал почти сухую кисть, чтобы растушевать границы, и его движения теперь напоминали не письмо, а ласку. Он тыльной стороной его пальцев, костяшками, касался груди Ландо, скользя по соскам, которые моментально полностью затвердели под легчайшим, случайным прикосновением. — Оск… — имя сорвалось с губ Ландо, и в нем слышалась хрипота, напряжение. — Я здесь, прелесть, — Оскар не отвлекался. Его мир сузился до палитры, кисти и этого трепещущего под ним тела. Он рисовал облака – нежные, размытые пятна фиолетового и розового, используя для растушевки чистую запасную кисточку. Он прикладывал ее к коже, мягко вбивая акрил, и его пальцы нежно прошлись по шее Ландо и чуть выше, по скуле. — Ты делаешь это так хорошо. Ты сам становишься красотой. Похвала лилась, как мед, густая и сладкая. Каждое слово было словно поцелуем, каждое одобрение словно тягучее прикосновением. Ландо больше не лежал спокойно. Его дыхание стало прерывистым, грудь вздымалась резко, сбивая ритм, заставляя кожу под рисунком гореть. Руки его сжались в кулаки, ноги слегка раздвинулись. Оскар видел, как на серой ткани его шорт обозначилась явная, не скрываемая теперь выпуклость возбуждения. Жар от тела Ландо начинал чувствоваться даже сквозь краску. Оскар заставлял его гореть, мучительно подрагивать от каждого мазка кистью, вплоть до завершающего этапа – бликам на воде. Тончайшей кистью он нанес длинные, дрожащие мазки светло желтого и оранжевого от линии горизонта вниз, по животу. Эти линии вели прямо туда, к источнику напряжения, к тому месту, где под тканью, под кожей, скручивался узел возбуждения. Оскар нарисовал блик – крошечную точку чистейших белил прямо над резинкой шорт, в самом эпицентре этого скрытого шторма. — Почти… почти готово, — выдохнул Оскар, и его собственные руки дрожали от нарастающего откровенного желания. Он видел все: капельку пота, скатившуюся с виска Ландо по щеке, мерцание ресниц, влажный блеск прикушенной нижней губы. Он видел, как нарисованный закат жил своей жизнью – краски слегка растеклись от тепла и влаги кожи, создавая эффект акварели, еще более нежный и эфемерный. Он отложил последнюю кисть. Картина была завершена. На теле Ландо, от ключиц до низа живота, пылало нечто потусторонне прекрасное: глубокое, переливчатое небо с облаками, яркая полоса заката и ее дрожащее отражение. Он был ходячим произведением искусства, воплощенным желанием. — Готово, — сказал Оскар, и его голос звучал хрипло. Он откинулся, чтобы увидеть всю картину целиком. В этот момент Ландо открыл глаза. В них не было ни дразнящего огня, ни смущения. Они были темными, почти черными от расширенных зрачков, которые полностью скрыли голубые радужки, полными такой нагой, животной потребности, что у Оскара перехватило дыхание. Ландо выглядел так, будто на нем не рисовали, а изводили несколько часов: потерянным, жадным и таким чертовски слабым. Он не смотрел на свою расписанную грудь, он смотрел только на Оскара. Его рука, которая все еще слегка дрожала, поднялась, пальцы были вымазаны в темном ультрамарине, но он этого, казалось, не замечал. Он потянулся к лицу Оскару, но не дотянулся, его рука упала обратно на диван, отпружинив. Оскар понял. Все. Медленно, не сводя с него глаз, он протянул руку. Но не для того, чтобы взять его за руку. Он положил свою широкую, испачканную краской ладонь прямо в центр картины, на живот Ландо, где сходились отраженные лучи заката. Он слегка надавил. Он просто чувствовал. Чувствовал под своей кожей жар, дикую пульсацию, напряжение каждой мышцы, готовой сорваться. Он видел, как взгляд Ландо затуманился, как его голова запрокинулась назад, обнажая длинную линию горла. Этого контакта, этого последнего - разрешающего прикосновения, было достаточно. Тело Ландо выгнулось дугой, оторвав поясницу от дивана в немом, захлебывающемся крике. Его глаза закатились, веки сомкнулись. Тишину разорвал резкий, прерывистый выдох, затем еще один. Он кончил, интенсивно, почти болезненно, под пристальным, восхищенным и влажным от возбуждения взглядом художника, который только что не просто создал искусство, но и довел свой живой холст до самого края, до пика, где творчество и плотское наслаждение слились воедино. Краски смешались в новый, хаотичный и невероятно эротичный узор. Наступила тишина, нарушаемая только хриплым, восстанавливающим ритм дыханием Ландо и тихим стуком собственного сердца Оскара меж ребер. Закат на теле Ландо теперь был другим – влажным, смазанным, оживленным внутренним катаклизмом. Он был еще прекраснее. Оскар наклонился, положив руки на бедра Ландо, минуя свежую краску, и прижался губами к тому чистому месту на шее, где бился пульс, такой же частый, как его собственный. —Совершенство, — прошептал он в его кожу, и в этом слове было все: оценка художника, благодарность любовника, изумление перед чудом, которое он только что держал в своих руках. — Абсолютное, божественное совершенство. Мой. Ландо, постепенно возвращаясь к реальности, слабо, беззвучно рассмеялся, его тело обмякло, стало тяжелым и расслабленным. —Это… — он с трудом выговорил, — …лучше, чем гоночный подиум. Оскар улыбнулся, глядя, как последние отблески дня за окном гаснут, и понимая, что поймал самый яркий, самый мимолетный и самый личный закат в своей жизни – не на холсте, а на теплой, отзывчивой, мягкой коже.