подлатать волчика.

Горло болезненно жгло. Тихонов сам не понимал, почему жив. Помнит лишь лицо Петрова перед глазами, как тот в сию же секунду юркает прочь в метель, и старлей остается один. Один на месте бойни, в кругу трупов, которые когда-то были детьми. Такими же детьми, как он тридцать лет назад, впервые надевший маску Волчика и потерявший своих друзей. Маски на его лице уже не было. Зайчик быстро раздробила ее острыми когтями сразу перед тем, как Тихонов впился зубами в ее хребет. Правда, потом она вгрызлась зубами в его шею. Теперь она лежит. Мертвая. Девочка, которая вместе с ним оказалась в Черном гараже, которой когда-то досталась роль Зайчика, теперь — мать двух детей, оставшихся сиротами. Костя сам не знал, как ему удалось найти в себе силы встать. Вжал пальцы в горло, из которого фонтаном струилась кровь. Было адски больно, хотелось покончить с этим как можно скорее, разбив голову о заледеневшую землю. Но слишком много несказанного еще осталось. Возможно, он выжил только благодаря удаче. Возможно, это ее амулет помог ему, защитив от объятий смерти. И теперь он идет ее благодарить, уже предчувствуя, что эта местная сумасшедшая будет ему выговаривать. Снег хрустел под ногами, словно кости тех, кто сейчас лежал на земле, истекая кровью. Кладбище оказалось уже позади. Где-то вдалеке — за холмом, на котором утрами и вечерами паслись яки женщины, чей дом для него сейчас является единственным спасением — засияли тусклые фонарные столбы. Было много времени подумать. О своем прошлом, которое Тихонов теперь вряд ли забудет, о своем настоящем, которое теперь обрело новую главу — если он, конечно, доживет. И самое главное — о женщине, которую избегал, к которой сейчас волочит свое обмерзшее тело в надежде на спасение. Хозяина леса больше нет. Пропавшие дети — мертвы. Пятифанов со своей подружкой исчезли, а Петров с сестрой, как он надеялся, нашли спасение и живы. Ему удалось уцелеть не без потусторонних сил — это точно. И если Диляра к этому причастна — он сделает все, чтобы свою вину искупить. Улочки поселка, нашпигованные косящимися черными от опустившейся темноты избами, становились все ближе. Вместе с ними приближался к горлу ком из крови, рвоты и останков мяса. Тихонов даже думать не хотел о том, что сделал — загрыз таких же детей, как он. Набросился как зверь, в маске которого он и был. Он ведь всех спас. Никаких больше маньяков, никаких зверей и пропадающих зверей. Вот только кто поблагодарит? Кто узнает? Никто не должен знать. Заветный дом все ближе, как и осознание этого. Поднялся на порог, морщась от мерзкого скрипа деревянных ступеней. Они тут же окрасились его кровью, ручьем стекающую по куртке и щеке. Слышал, как в морозной тишине алая жижа струится по коже, как бурлит в его ушах, как бьется сердце. Стучит ослабевшей рукой, сжатой в кулак. Сил уже нет — даже на то, чтобы придумать оправдание, когда она его увидит. Ноги ватные, чувствует, как свербят раны, коими покрыто все тело. Дверь отворяется с протяжным скрипом. Мужчина вот-вот потеряет равновесие, но быстро облокачивается о стену, чуть ли не встречаясь с открывающейся на его лицо дверью. За ней она, в белой длинной ночнушке, растрепанная и сонная. — Старший лейтенант? — видимо, только пробудившись ото сна, Диля даже не сразу разглядела то, в каком состоянии находился Тихонов. Ее голос был протяжным и спокойным, как и выражение ее лица. Секунда — и темные лисьи глаза раскрылись в немом ужасе и удивлении. Женщина сдерживает нервный вздох. Руки предательски задрожали — то ли от вида его разорванной щеки, то ли от того, как он сжимает пальцами кровоточащую шею. Осматривает Тихонова с головы до ног — весь в крови, одежда изорвана будто когтями животных. Она сглатывает и отворяет дверь шире — как бы он не относился к ней, как бы не относилась к ней вся деревня — она не откажет в помощи. — Быстрее заходите, — проронила она, поддерживая его под руку. — БетӀергьан, блядь... Тихонов корчится от боли, чувствуя, как режущая боль раздражает его живот. Сквозь сжатые зубы шипит, пытаясь сдержать гортанный рык, будто все еще оставался в личине Волчика. Она проводит его в гостиную: стены увешаны животными черепами, по углам комнаты под потолком висят цветочные букеты, которыми весь дом благоухает и будто дышит. Усаживает на диван. Тихонов пытается промычать хоть слово — ком из плоти, крови и рвоты не дает продышаться, и он глотает несказанное, облокотившись о мягкую спинку дивана. Перед глазами, точнее, глазом все начинает размываться. Четкий контур женского силуэта, что торопливо скрывается в кухне, становится еле различимым на фоне темных стен дома. В голове каша. Изуродованное лицо, вспоротая шея и жгучая боль по всему телу заставили его туго сжать челюсти, вдыхая сквозь них. И ведь даже спасибо не скажешь. Он прикрывает оставшийся в целости глаз, окуная себя во тьму. Уцелевшим ухом едва слышит различимые от своего сердцебиения шаги: Диля подбегает к нему, держа что-то в руках. Ящик, таз, непонятно что. Да имеет ли это смысл? Он может умереть в любую секунду, вот только страх перед смертью затмевает страх перед осознанием того, сколько он еще не успел ей сказать. — Ди… — хрипит, заставляя кровь, осевшую на стенках горла, булькать. Благодаря движениям мышц кусочки мяса проходят по пищеводу, и Тихонов наконец глубоко, очень шумно вздыхает, — Диля… — Молча посидите, товарищ лейтенант, — женщина останавливает его. Чем больше он пытается заговорить, тем обильнее льется кровь из его горла. Открывающаяся перед ней картина казалось сюрреалистичным, психоделическим сном. Будто она, как в старые добрые времена, в кои еще занималась шаманизмом, посетила ритуал своих соплеменников и приняла слишком большую дозу отвара и теперь видит больные, опьяненные сны. Казалось бы, когда на твой порог заявляется человек, считавший тебя сумасшедшей дурочкой, с выколотым, если не выдранным, глазом, разорванной шеей и с пеленой на глазах, тебя, очевидно, окутает страх. Тревога, испуг, неприязнь. К горлу подкатит ком от вида крови и мясистых тканей. Затем начнутся вопросы, размышления, голова начнет гореть. Но Диля, за годы шаманских практик повидавшая и более ужасные вещи, хоть и была изумлена и напугана, но нерасторопность не выказывала. В ее руках — бинты, отвары, лечебные пойла, иглы и нитки, все то, что могло пригодиться. Диляра пропитывает марлевую ткань какой-то настойкой, что хранилась у нее на черный день еще с подростковых лет, после чего бережливо подносит к шее лейтенанта. Тот и не думает выпускать горло из хватки собственных окровавленных пальцев: вцепился, словно волк в ягненка. Женщина берет его руку в свою, отцепляя пальцы от кожи, а затем быстро прикладывает пропитанную отваром марлю к месту, из которого в моменте начала неконтролируемо литься кровь. Теперь она уже впитывалась в белую ткань. Тихонов оскалился. От этого щека заболела только сильнее, и, казалось, даже кожа порвалась чуть дальше к уху. Нет, это не выносимо. Боль пронзала его по всему телу, заставляя едва сдерживать агонию, а он все никак не встретится со смертью. — Не двигайтесь, ну, — ее голос, нежный, обычно такой спокойный, сейчас дрожал, эхом отдаваясь в его ушах. Он чувствует, как на щеку ложится очередная марлевая ткань, становится сначала прохладно, затем неистово начинает щипать. Хочется завопить, заорать во все горло: только вот даже на это у него сил нет, — Гьел дир ботӀроде ккана... Диля видела. Видела, как он мучается. Как мучается мужчина, который корил себя за пропавших детей, который всю свою жизнь убил на то, чтобы найти преступника, который, сука, личную жизнь свою отринул ради этого дела. И на душе стало паршиво. Она обязано его спасти. Спасти так же, как он пытался спасти этих детей. У Тихонова перед глазами стояла темнота. Лейтенант слышал лишь свое дыхание, скрип половиц, диванных пружин. Где-то в далеком углу комнаты — шум телевизора. Возле уха — шорох ее одежд, ее дыхание, вздохи, которые сопровождали ее бережные движения. Женщина обработала глазницу. Морщилась, когда смахивала с тряпки ошметки кожи в принесенный таз. Отвар должен помочь. Должен, иначе она себе этого не простит. Костя на мгновение перестал дышать. Будто почувствовал, как там, на разодранной щеке, исчезает боль. Горло, нещадно режущее и отдающее болью во всем теле, перестало так неистово болеть. Как мерзкая, ужасная щекотка в глазнице утихала. Вот только шум в ушах не утихал. И в голове тоже. Там, к слову, он только нарастал. Диля видела, как марля перестала впитывать его кровь. Видела, как он внезапно, даже ошарашено, задержал дыхание, чувствуя, как боль спадает. Ему становилось легче, и это заставило женщину облегченно вздохнуть. Сработало. Тихонов открывает уцелевший глаз. Вдыхает — горло не болит. Выдыхает — все так же не болит. Лишь изредка в районе шее ощущает покалывание, но оно настолько ничтожно по сравнению с тем, что он испытывал ранее, что мужчина даже не чувствовал его. Лейтенант смотрел строго перед собой, видя голую черную стену, на которой красовался череп оленя. Его рога вились к потолку, будто ветви лесного дерева, желающего подняться высоко в небеса. Переводит взгляд на маячащую рядом фигурку. Снова все плывет, но Костя успел отчетливо увидеть ее лицо: лицо, покрытое испариной, держащее на себе маску тревоги, страха и испуга. Ему стало так стыдно. Это было удивительно — сейчас, когда он на волоске от смерти, стыд был последним, что он в целом мог бы испытывать. Но он испытывал. Диля смотрела на него все еще ошарашено. Скорее, удивленная тому, что отвар действительно помог. Она приготовила его еще будучи несмышленой ученицей горного шамана: не знала, сработает ли, поможет ли. Но, раз уж он способен на нее так смотреть — испепеляюще, жадно и даже печально, — видимо, сработало. — Ну как? — на удивление тихий ее голос, который всегда казался Тихонову слишком резким, громким, особенно когда она ругалась матом или говорила на своем родном аварском, заставил мужчину сглотнуть. Не от того, что в горле пересохло. Не от того, что дышать стало тяжелее. А от того, насколько приятно заскрежетало в груди после ее слов, учитывая то, насколько больно ему было. Лейтенант кивает, все еще облокотившись о спинку мягкого дивана. Он уляпал ее своей кровью, как и ковер, лежавший на полу, как и порог, ступени возле дома, снег на тропинке, ведущей в лес, из которого он едва вышел в живых. Где-то в районе бедра начало жечь. Амулет, который он принял от нее в качестве суеверного подарка. Как же ему тогда плевать было на этот амулет. И ведь даже думать не мог, что она ему спасет жизнь дважды. Первый — на кладбище, второй — здесь, у себя дома. Диля продолжала смотреть на старлея недоверчиво. Будто пыталась найти в его эмоциях, в его строгом, непроницаемом и изувеченном лице хоть намек на то, что ему все еще плохо. Но он выглядел уже чуть более лучше, чем было до этого. Протягивает руку к его лицу, убирая пропитанную кровью марлю — шрам остался, огибая пустую, черную глазницу, которая зияла на лице лейтенанта черной дырой. Вздохнула, почувствовав слабый укол печали где-то внутри — там, куда она закрыла вход всем и каждому. Убирает марлю с шеи — теперь там лишь пара длинных шрамов, затянувшихся поперек. Теперь он хотя бы говорить и дышать может спокойно. На левой стороне его лица, тоже изувеченной, красовалось покрасневшее пятно: ему с кожей выдрали волосы, задев ухо. На секунду ей показалось, что даже лесные звери на такое не способны. Тихонов дышит ртом, вбирая в себя воздух, будто был голоден и питался только им. Прокашлялся, чувствуя, как по губам стекает струйка крови: прокусил губу, когда корчился от боли, что теперь его вовсе не беспокоила. Мужчина смотрит на колдовку завороженно, из-под полуприкрытого века единственного глаза: перед ним больше не сумасшедшая, которую он подозревал в похищениях детей и ритуальных убийствах, а женщина, кажущаяся ему теперь самой прекрасной на свете. Мессией, что дважды уберегла его от смерти. Диля тоже сверлила его взглядом. Видела, что он вот-вот что-то скажет. Но глаза его говорили больше слов. Он едва приоткрыл губы, выдыхая. Его голос хриплый, низкий. — Скажешь кому-то — уши откручу. Диля молчала. Секунда — и ее прорывает на нервозный смешок. Константин Владимирович как всегда — это в его репертуаре. Любит он говорить то, о чем не думает, лишь бы скрыть то, что действительно чувствует. — Как скажете, товарищ Лейтенант, — она отвечает так же тихо, голос все еще дрожит — хотелось узнать, что произошло с ним такого, что ему на смертном одре приспичило к ней прискакать, а не в местную больницу. Что-то здесь явно не так. Тихонов слабо улыбается. Только он успел на мгновение облегченно вздохнуть вслед покинувшей тело боли, как на ее место пришла усталость. Мысли спутались, затихали в собственной голове, будто покрываясь белой пеленой. Диля сглотнула. Ее руки — всегда уверенные, резкие, — бережно опустились на мужскую щеку. Это показалось ему ожогом. Тихонов шумно вздохнул, стиснув зубы. Не от боли, а скорее от осознания того, насколько он в этом прикосновении сейчас нуждался. — Отдыхайте, товарищ лейтенант. Аромат ее домашних высушенных цветов тянул в сон. Он прикрыл веко, поднимая ослабевшую в секунду руку к собственному лицу. Пытался вслепую найти ее ладонь, и сделав это, коснулся своими пальцами ее. Этот жест — намного интимнее, чем любая сексуальная близость, — теперь давал ему возможность со спокойной душой отдохнуть. Он жив. Он выжил, и все благодаря ей. — Завтра расскажете, что ж произошло. Гьел дир ботӀроде ккана. Слышит, как скрепит пружина на диване. Шлейф ее почти неощутимого аромата, смесь хлеба и лаванды, исчезает из-под носа. И когда опасность смерти миновала, когда он исполнил свой долг настолько, насколько позволяли его силы — он мог дать себе возможность быть слабым. И ожидание спасения от гибели сменилось ожиданием завтрашнего дня.