Сквозь пепел запретных лун

Первые дни пути слились в одно непрерывное полотно усталости, напряженной тишины и вечного оглядки на тропу позади. Они шли не по дорогам, а по глухим лесным тропам и горным перевалам, которые знал только Хосок, да и то по слухам да обрывочным воспоминаниям карт своего клана. Дикие земли встречали их негостеприимно: колючий подлесник, коварные болотца, затянутые туманом, и холодные ветра, пробирающие до костей даже через теплые плащи. Тэхён шел, стиснув зубы. Отвар Чимина поддерживал силы, но не заживлял рану. Каждый вечер Чимин менял повязку, и его лицо становилось все мрачнее — рана заживала слишком медленно, края оставались воспаленными, серебряная отрава продолжала тлеть внутри. Но Тэхён отказывался от предложений нести его или делать длительные привалы. Он был альфой, их лидером и щитом. Его слабость могла стоить им всем жизни. Чонгук стал их тихим, незаметным стражем. Он почти не говорил, сохраняя силы. Его глаза, казалось, смотрели не только вперед, но и внутрь, прислушиваясь к эху далеких угроз. Раз или два он останавливал группу жестким жестом, и они замирали, пока где-то вдали не прокатывался отголосок чужой магии или не пробегало стадо испуганных оленей. Его способность чувствовать «холодные» и «злые» следы не подвела — они дважды избежали встречи с бродячими отрядами магов-наемников, чьи амулеты отзывались у него в сознании болезненным звоном. Вечера были самым тяжелым временем. Холод, проникающий в кости, и неизбежные мысли. Они разбивали лагерь в пещерах или под нависающими скалами, жгли маленький, почти бездымный костер из сухого корня, который нашёл Хосок. Сидели тесным кругом, деля скудный паёк. Именно в такие вечера по кругу начинала ходить шкатулка Аркана и карта. Намджун и Хосок, склонившись над хрусталем памяти, пытались выжать из него информацию. Это была медленная, кропотливая работа — взламывать защитные заклятья такого уровня без подходящие инструменты было все равно что открывать сейф отмычкой из ветки. — Здесь что-то о... «испытании лунным светом», — бормотал Намджун, вглядываясь в едва различимые руны, проступавшие на поверхности кристалла под воздействием комбинации трав Хосока. — «Только чистый духом, чья сущность едина с ночью, может ступить на священный круг...» — Чистый духом, — с горькой усмешкой повторил Юнги, точа свой клинок о камень. — После всего, что мы сделали... — Дух — не значит невинный, — тихо сказал Сокджин. Он всегда сидел ближе к Чонгуку, его спокойное присутствие было живым щитом против внутренних демонов омеги. — Дух — значит цельный. Не разорванный между двумя природами. А он... — он кивнул на Чонгука, который молча сидел, уставившись на пламя, — после той ночи стал цельным. Он принял себя. И его зверь принял нас. — «Сущность, едина с ночью», — пробормотал Тэхён, глядя на отражение огня в темных глазах Чонгука. — Это про тебя. Значит, ты — ключ. Чонгук вздрогнул и поднял на него взгляд. — А если... если Алтарь потребует чего-то, чего я не могу дать? Если это ловушка? — Тогда мы вытащим тебя оттуда, — просто сказал Тэхён. — Как всегда. На пятый день пути лес начал редеть, уступая место каменистым предгорьям. Воздух стал тоньше и холоднее. Здесь, среди серых скал и редких, корявых сосен, они столкнулись с первой настоящей опасностью, исходящей не от погони, а от самих Диких земель. Это были духи места — древние, капризные и не любившие гостей. Не призраки в человеческом облике, а нечто вроде сгустков магии, принимающих формы ветра, внезапных камнепадов и иллюзий, играющих на самых темных страхах. Для Чимина это были воспоминания о клыках и желтых глазах. Он застыл на тропе, увидев в тумане гигантский волчий силуэт, и не мог двинуться с места, пока Юнги не встал перед ним, не обернувшись, и не рыкнул в сторону иллюзии так, что та рассеялась, как дым. Для Хосока это были голоса его клана, зовущие его назад, обещая прощение и покой в обмен на предательство новых друзей. Он просто заткнул уши и запел похабную песенку, пока Намджун не рассеял чары магией различения истины. Для Тэхёна искушение было иным. Он видел перед собой Совет Шести, но не враждебный, а приветственный. Видел себя, получившего прощение и высший пост за «устранение угрозы». Видел, как он ведет спокойного, умиротворенного Чонгука в кандалах в какую-то светлую, стерильную лабораторию «для его же блага». Искушение было не в силе, а в покое, в возвращении к порядку, к той простой, черно-белой картине мира, где он был героем. Он замер, и рана на боку вдруг заныла с новой силой, напоминая о цене этого «порядка». Он выдохнул и шагнул вперед, сквозь мираж, который лопнул, как мыльный пузырь. Но самая страшная атака была направлена на Чонгука. Для него не было иллюзий. Была тишина. Полная, абсолютная. Пропали все звуки — ветра, шагов, дыхания товарищей. Пропали все запахи. Пропало даже внутреннее ощущение его зверя, та постоянная, пусть и тревожная, пульсация в груди. Он остался один в вакууме, в абсолютной, обезумевающей изоляции. Он закричал, но не услышал собственного голоса. Упал на колени, царапал собственную кожу, пытаясь что-то почувствовать, хоть что-нибудь. И тогда сквозь эту немую тьму пробился луч. Не света. Тепла. Острого, знакомого, живого тепла, которое шло не извне, а по тонкой, невидимой нити, натянутой у него в груди. Он поднял голову и в абсолютной тишине и пустоте увидел — не глазами, а какой-то иной частью себя — Тэхёна. Альфа стоял, уперевшись руками в невидимую преграду, его лицо было искажено не болью, а яростью. Его губы шевелились, и хотя звука не было, Чонгук прочитал по ним: «ДЫШИ. СО МНОЙ». И он попытался. Он уставился на Тэхёна, на его грудь, пытаясь угадать ритм. Вдох. Выдох. Медленно, отчаянно. И по мере того как их дыхание, разделенное иллюзией, пыталось синхронизироваться, пустота вокруг стала трескаться. В ушах Чонгука снова появился звон, превратившийся в шум ветра, в голоса, зовущие его имя. Иллюзия рухнула. Он оказался на земле, его голова лежала на коленях у Тэхёна, который тяжело дышал, одной рукой сжимая свой бок, а другой — его плечо так крепко, что должно было остаться синяки. — Вернулся? — хрипло спросил Тэхён. Чонгук кивнул, не в силах говорить. — Хорошо. Больше не теряйся. После этого случая духи, казалось, отступили, удовлетворившись или испугавшись той связи, что они увидели. Путь стал чуть легче, но напряжение не спадало. Вечером седьмого дня, когда они поднялись на высокий перевал, Хосок остановился и указал вперед. — Вон там. Забытый Алтарь. Внизу, в сердце горной чаши, окруженной острыми, как клыки, пиками, лежала неестественно ровная каменная площадка. Даже с такого расстояния было видно, что это творение не природы, а разума. Концентрические круги, вырезанные в скале, странные обелиски по краям, часть из которых повалена. И в центре — темное пятно, возможно, вход в пещеру или сам алтарь. Место было погружено в глубокую тень, хотя солнце еще не село. Оно будто вбирало в себя свет, не отдавая ничего взамен. От него веяло древностью, силой и... ожиданием. — Мы здесь, — тихо сказал Намджун, сверяясь с картой. — Но «испытание лунным светом»... скорее всего, означает, что подходить можно только ночью, при луне. И, вероятно, при полной. Все посмотрели на небо, где уже висела тонкая, но быстро растущая луна. — Значит, ждем, — сказал Тэхён, опускаясь на камень. Его лицо было серым от усталости и боли. — И готовимся. Завтра... завтра мы узнаем, ради чего все это было. Они разбили лагерь на перевале, с хорошим обзором и возможностью отступления. Но никто не думал об отступлении. Они пришли слишком далеко. Внизу лежала цель, обещание ответов. И страх. Но страх был старым знакомым, почти другом по сравнению с неизвестностью, что ждала их на тех древних камнях.