divorced

      У Сумина был простой план — помирить разведенных родителей. У Хантера был простой план — выжить после идеи Сумина.       Шансы у обоих — никчемные.       — Пап, ну просили же один раз не ругаться. Мы и так редко собираемся вместе, — бубнит Хантер, обнимая отца со спины и оттаскивая на кухню. — Что опять произошло?       Юнхо закатывает глаза и позволяет увести себя, смотря на Минги с таким осуждением, на какое только способен.       — Твой отец только о работе и говорит, будто сегодня не день рождения Сумина, ради которого мы здесь.       Он знает, что ведет себя дерьмово. Знает, но ничего с собой поделать не может. Обида на бывшего мужа велика — слишком. Годы накопленных ссор, пропущенных праздников, сорванных планов и забытых дней рождений, потому что Минги работал. Работал и преподносил так, будто Юнхо не отбывал сутки на скорой, не ломал режим сна и не оставался без нервных клеток.       Минги всегда считал, что альфа должен больше, а Юнхо не понимал — схуяли? В их жестоком мире разделения по вторичному полу было очевидно явное неравенство, но Юнхо считал, что общество приходит к чему-то разумному, пусть и медленно. Минги разумного не хотел — он пахал едва ли не без выходных, приходил домой спать и уходил снова на работу, завязывая галстук и цепляя дорогие запонки на манжеты, чтобы разносить в суде очередного обвиняемого.       Его — бывший — муж хорош в своей работе, но плох во всем, что касается человеческого — быть родителем и мужем, пусть дети его и простили за отсутствие рядом в праздники и выходные, которые другие семьи проводили вместе.       Юнхо себя за многое винит, как родитель. Осуждает за то, что должен был выбирать между работой и временем с теми, кому подарил жизнь, над кем рыдал вместе с Минги, когда еще маленькие дети хныкали по ночам от режущихся зубов. Ненавидит себя за то, как быстро прошло время, которое Юнхо мог бы проводить с ними, но вынужден был работать и падать после дома без сил лицом в кровать, не всегда находя силы переодеться.       — Пап…       Хантер, как и Юнхо, тактильный. Он обнимает Юнхо всегда, когда только есть возможность, и вцепляется едва ли не ногтями в кожу, особенно в такие моменты.       — Прости, милый, — шепчет, разворачиваясь и оставляя поцелуй на лбу. — Мы стараемся придерживаться нейтралитета, но получается плохо.       — Знаю, Сумин тоже знает, но… — замолкает и фыркает, как умеет только он, — вы ведь прожили вместе двадцать лет, и когда-то было хорошо, неужели сейчас не может быть так?       Юнхо хмыкает и ерошит волосы Хантера, улыбаясь мысли, каким высоким тот вырос, и как Сумин умудрился оказаться самым низким в семье.       — Никогда не будет так, как двадцать лет назад, но ведь и не нужно, так? Иди за стол, я вернусь через минуту.       — Будешь снова курить, да? — качает головой и не двигается.       — Буду, но не тебе меня осуждать, маленький засранец, у кого пачка недавно выпала из кармана?       — Пап!       Смех разряжает обстановку, и на секунду становится лучше — без сигарет, без дурных мыслей, без клокочущей в душе обиды. Секунда быстро проходит. Юнхо выходит на террасу и щелкает зажигалкой, смотря на огонь дольше нужного прежде, чем подкурить. Сладкий привкус вишни останется на губах, напоминая студенческие годы, когда Минги оставлял вкус табака и вишни на Юнхо, касаясь губами по всему телу, и от вспышек удовольствия темнело в глазах.       Тогда любовь казалась бесконечной, а оборвалась о взрослую жизнь и рутину. Юнхо себе до конца простить не может разочарование и обиду на лицах детей, когда те услышали новость о разводе. Для него самого мысль о таком конце истории их любви оказалась жестоко болезненной, и мысль о детях — всегда о них — была еще хуже, когда Минги съехал в квартиру, а Сумин и Хантер были вынуждены разрываться, чтобы провести время с обоими отцами.       Юнхо не считает себя ужасным родителем, но и лучшим никогда не был. И уже не станет.       Машина Минги припаркована на подъездной дорожке, сверкает под солнцем и навевает воспоминания, как Юнхо прогибался в пояснице, а лицом вжимался в кожаное сиденье. Тепло ладоней Минги все еще преследует его — даже спустя пять лет.       — Знаешь, ты опять ведешь себя, как ублюдок, — раздается возле двери.       Ему не нужно поворачиваться, чтобы понять, кто стоит в паре шагов в своих идеально сидящих на бедрах джинсах и белой рубашке. Все еще красивый даже в свои сорок — до скрипа зубов красивый.       — Знаешь, можешь пойти на хуй из моего дома, и вопрос решится, — хмыкает, затягиваясь и закрывая глаза.       Не видеть Минги будто бы проще, даже если и слышно шаги, а после сигарету вырывают и тушат о пепельницу на столе. Юнхо открывает глаза и щурится от яркого солнца — и вовсе не из-за Минги, который стоит перед ним почти нос к носу.       — Имей уважение, Юнхо, это был наш дом.       — А сейчас ты живешь в нашей квартире.       — Я куплю себе другую, если тебе будет легче спать.       Конечно, блять, ты купишь, дядя адвокат. Юнхо потряхивает от простоты чужих слов, будто деньги — ветер. Минги много работал ради легкой жизни, но цена, которую он заплатил, — развод, и Юнхо не желает прощать ему ни минуты того времени.       — Мне будет легче, когда ты перестанешь вести себя так, как ведешь.       — Тебя давно не трахали? Хули ты вечно злой?       У Юнхо в глазах красная пелена и боль в ладони, которой тот проезжается по щеке Минги. Хруст чужой шеи соблазнительный — Юнхо жаль, что не с концами.       — Пошел вон из моего дома, сукин сын.       Минги игнорирует горящую щеку и кладет ладонь Юнхо на грудь, вдавливая и вынуждая вжаться в стену. Он никогда не был выше, но разница в росте все еще незначительная, и Юнхо смотрит в глаза не отрываясь. Когда-то Минги нравилась уверенность, с которой нетипичный омега обращался к альфе так, как не могли себе позволить другие.       Он не изменился — они оба, потому что Юнхо уверен, что его запах стал ярче, слаще и горечь обиды скрывается под интересом, который Минги всегда вызывал.       Юнхо ненавидит свою природу — и Минги он тоже ненавидит.       — Я уйду, — шепчет, — но ты задолжал извинения Сумину.       — Мы оба задолжали и ему, и Хантеру бесконечность извинений, но ты снова спихиваешь ответственность на меня.       — Какой же ты тупой, блять, поверить не могу, Юнхо, что купился на тебя тогда.       — Отойди от меня, — шепчет, запрокидывая голову и ударяясь о стену.       Он больше не хочет говорить — от обиды, от желания расплакаться, от слабости и той любви, что в нем никогда не угасала. Минги делает ему больно своим существованием, и Юнхо хочется зарыться в нору и больше никогда не выходить из нее, лишь бы и мимо бывшего мужа не проходить.       — Варись дальше в своем коконе отрицания, если тебе так легче. Бежать всегда было проще, правда, Юю?       — Уйди, — громче. — Уйди, блять, пока не получил еще раз, Минги-я.       — Рад был встретиться.       Юнхо сползает по стене, зная, что со двора Минги увидит. Да пошел он к черту, если считает, что Юнхо легко переносит каждую такую ссору. Пустую, бесполезную и всегда одинаковую. Юнхо каждый раз выгоняет его из дома — Минги каждый раз уходит.       — Пап, — два голоса одновременно раздаются рядом, и Юнхо еле сдерживается от скулежа, когда дети обнимают его с двух сторон. — Он просто тупой, пап, — шепчет Сумин, — он — наш отец, но мы не можем отрицать его очевидной тупости. Пожалуйста, не плачь из-за него.       — Сумин прав, — урчит Хантер, проводя по волосам, — мы не можем оправдывать его действий, когда он, очевидно, не прав.       — Вы — лучшее, что со мной случалось, — сопит и целует обоих в лоб по очереди. — Прости, что сорвали твой день, милый, — шепчет Сумину.       Сумин бурчит едва разборчивое «больше никогда не извиняйся» и поднимается, помогая и брату, и Юнхо встать. Он наблюдает, как Сумин достает сигарету из пачки, толкает Юнхо между губ и щелкает зажигалкой, молча поднимая бровь.       Затяжка бьет в голову.       Юнхо сжимает сигарету между пальцами и опускает взгляд на ту, которую Минги затушил пару минут назад. Им понадобилось несколько минут на очередную ссору, никого больше не удивляющую.       — Вы выросли слишком быстро.       — Нет, просто ты быстро постарел.       Сумин дает Хантеру по голове, и Юнхо не понимает, смеяться или плакать, какие дураки выросли. Абсолютные их с Минги копии.       — Засранец. Можешь ударить сильнее, Сумин.       — Пап! Почему ты поддерживаешь насилие над младшими?       — Сам факт насилия тебя не смущает? Только над младшими? — Юнхо склоняет голову и улыбается, когда Хантер театрально прикладывает ладонь к сердцу.       — Я уйду от вас!       — Давай-давай, только чай завари, пожалуйста, — добавляет Сумин, заботливо открывая дверь.       Детский сад в прямом эфире без регистрации и смс. Юнхо их обожает.       — И никуда я не пойду, — бубнит, — хочу с вами вечер провести.       Юнхо чувствует много всего, начиная от благодарности и заканчивая некоторой обидой за Минги, потому что дети за ним не пошли. Сам он бы за таким родителем тоже не пошел, но Юнхо испытывает вину за них, как родителей. Снова.       — Расслабься, я ему позвонил, — спустя время говорит Сумин. — Он зол, но и расстроен, что испортил день. Как и ты. Вы оба… с вами тяжело, но мы вас любим.       — Мы вас тоже любим, глупые, но мы родители и должны нести хороший пример, а вы видите лишь ссоры и ненависть.       — Мы не считаем, что между вами ненависть, но вам лучше знать.       Ненависть между ними есть, но больше обиды, за болезненные слова, за упущенное время, за все оскорбления, брошенные в гневе, за пощечины в пылу и невозможность перебороть себя ради разговора.       Ком — огромный — копится между ними годами, и они ничего с ним не делают. Юнхо устал, и Минги, вероятно, тоже, но ситуация становится хуже, а желания что-то исправлять — меньше.       Хочется верить в лучшее — Юнхо старается.

🥀

      В клубах всегда душно и шумно, от запахов мутит, а алкоголь обжигает внутренности, но Юнхо хочет отдохнуть, лишь предупреждая сыновей, в какой клуб уходит, не желая тех беспокоить своим отсутствием дома.       Сан — бармен и давний друг — стелится перед клиенткой, ставя очередной коктейль на барную стойку, и у Юнхо брови взлетают от количества сладкого в нем.       — Сан-а, ты хочешь убить ее?       — Лучше пусть упьется, чем еще раз назовет сладким меня, — говорит и резко дергает головой. — Сколько ты выпил?       — Достаточно, чтобы с кем-нибудь переспать.       — Юнхо…       В ответ только тишина. Он не должен всю жизнь соблюдать целибат, будучи разведенным. На трезвую голову Юнхо никогда не решится на одноразовый секс, но алкоголь затуманивает разум и развязывает руки. Ему нужен отдых — оргазм тоже.       — Так и знал, что тебя никто не трахает.       Он знает этот голос. Этот шепот рядом с ухом. Этот резкий выдох, который Минги всегда делал, когда вставал за его спиной. Этот пожар, исходящий от тела рядом.       — Отойди от него, Минги, — плюется Сан. — Сейчас.       — Расслабься, Сан-а, просто не обращай на него внимания.       Минги фыркает за спиной и отходит, давая Юнхо расслабиться. Сан наливает ему коктейль, смутно напоминающий водку с водкой и разбавленный водкой, и в целом Юнхо не сопротивляется, разве что запивает соком, умоляя самого себя через пару часов не выблевать все кишки после такого.       Алкоголь расслабляет до состояния, когда Юнхо хочется танцевать. Жар тел, шум толпы, крики кого-то рядом — он так давно не расслаблялся, что забыл, каково просто отдыхать, не думая о работе или домашних делах.       Его касаются — случайно и не очень, разные ладони ведут по ткани белой рубашки и черно-бордовому корсету на талии, по пояснице и бедрам. Юнхо позволяет себе получать удовольствие от внимания, двигается медленно в такт музыке и дышит с трудом, когда слишком долго чувствует жар за спиной.       Пальцы оплетают кисть и тянут, вынуждая развернуться.       Только не ты.       Не ты.       Минги тащит его через толпу туда, где — Юнхо все еще помнит — туалеты, и не сопротивляется, когда оказывается прижат к стене одной из кабинок. Ему наплевать, видели ли их. Все, о чем думает Юнхо, как Минги чертовски хорош собой в жилетке на голое тело и классических брюках.       Стон рвется наружу, стоит Минги вклинить колено между бедер Юнхо и надавить сильнее, вынуждая едва ли не оседлать ногу.       — Я ненавижу тебя, но все еще хочу только тебя.       Голос Минги обволакивает — Юнхо тонет в нем.       — Мне будто снова двадцать, Юнхо, и ты двигаешься в центре танцпола только ради меня, знаешь, что делаешь, и намеренно ведешь бедрами так, что челюсть сводит. Для кого ты старался сегодня?       Юнхо смеется и цепляется за волосы Минги, натягивая и заставляя откинуть голову. Смотреть ему в глаза вовсе не хочется, даже под градусом алкоголя Юнхо помнит, кто перед ним и что он сделал.       — Плевал я на тебя, Минги-я, — выдыхает в самую шею. — Ты только и можешь выводить меня на злость и слезы, а путного от тебя — ни-че-го. Мне нет нужды танцевать для кого-то конкретного, когда я и так знаю, что хорош.       — Ведешь себя, как последняя шлюха, Юю.       — Скажи еще раз, Минги, и я оставлю след на второй щеке. Тебе понравилось в прошлый раз?       Тишина громкая. Минги дышит тяжело, но не пытается выбраться, лишь прижимается ближе, вжимая в стену.       — А если понравилось, а, Юнхо? — хрипит. — Может быть, после развода я открыл парочку интересных вещей о себе, когда заталкивал омег на заднее сиденье машины, которую ты так любил обливать слезами и спермой.       — Сука.       Юнхо тянет сильнее до болезненного стона, вынуждает выгнуться в пояснице и сам вжимается в ногу между бедер сильнее.       — Так, Минги, может быть, тебя надо трахнуть?       — Смелости не хватит, — усмехается. — И член ты любишь в себе до визгов.       — Ты поэтому пришел сюда в таком виде, чтобы засунуть член в очередную омегу? — мычит, свободной рукой сжимая шею.       Чувствовать Минги так близко слаще меда. Юнхо отвык от кого-либо рядом с собой, но Минги и жар его тела, божественные бедра и губы, в которые хочется вцепиться — или ударить посильнее...       — Может быть, — стонет оттого, как Юнхо проезжается по ноге, — я искал тебя.       — Прошу прощения?       Какого хера, Минги?       — Я должен был извиниться, — шипит на натяжение волос, — но не сдержал язык за зубами.       — Детишки тебе рассказали, где я? — щурится.       — Да, и дали пиздюлей, сказав, что больше не будут со мной разговаривать, если я ничего не сделаю. В планах не было траханья моей ноги, Юнхо.       — Похуй, что было в твоих планах, и извинения твои ничего не изменят, но… — выдыхает, — я не против объездить не только твою ногу.       — Ты пьян.       — На трезвую предлагать не стану.       — Трезвый ты много плачешь и кричишь.       — И по чьей вине?       Минги стонет, не находясь с ответом, и сжимает бедра Юнхо в ладонях, прижимая ближе. Конечно, он помнит, как Юнхо любит.       — Я — кретин, идиот и самый ужасный человек в мире, не заслуживаю быть рядом с тобой и называться отцом наших детей. У меня есть много того, что хочется сказать, но на трезвую, а сейчас… — мычит, — позволь вылизать тебя так, как ты любил, и трахнуть до дрожи. Заслужил ли я ощутить твою всегда мокрую задницу на члене?       Внутренности выворачивает от таких разных слов, от желания расплакаться и сказать, что вина есть и Юнхо, что они оба не были лучшими родителями, и заскулить на мысль о члене Минги.       — Нет, ты, блять, ничего не заслужил, — шипит на трение о ткань, — но ты можешь.       — Спасибо, — шепчет на ухо, когда Юнхо отпускает волосы и позволяет рукам повиснуть вдоль тела. — Поехали отсюда?       Юнхо кивает в ответ и поправляет рубашку, из вредности проводя ладонью по груди Минги, наслаждаясь его нервным выдохом. Он скучает по чувствительному к касаниям телу Минги, пусть и старается не думать об этом.       Дорога до квартиры предательски знакомая, как и кожа сиденья под пальцами. Юнхо кончал здесь не раз и не два, когда в течку забирался на Минги везде, где было возможно. Те шлепки о кожу и громкие стоны, сладкий шепот Минги и обожание, с которым он отзывался о теле Юнхо, — он помнит многое, что не дает спать по ночам.       Минги рыкает, когда Юнхо кладет ладонь ему на член и сжимает, мысленно урча от осознания, что тот возбужден. Играться с Минги весело, но ответственный взрослый в Юнхо напоминает о себе до момента, когда они не оказываются у входной двери в квартиру. Юнхо жмется к Минги со спины, проникает кончиками пальцев под ремень и брюки, гладит кожу и задыхается, не чувствуя ткани белья.       — Удивлен?       Совсем немного. У Минги была ужасная привычка ходить в клубы без белья, зная, чем заканчивается каждый их поход, но Юнхо не думал, что тот делает так до сих пор. Частично обидно, но Юнхо отбрасывает мысль о других в руках Минги, отлипая и заходя в квартиру.       Все еще пьяный мозг узнает знакомые мелочи, которые были здесь и раньше, но задница Минги маячит перед глазами прямо сейчас.       Минги оборачивается и подает руку, делая с внутренностями Юнхо что-то сумасшедшее. Он принимает, конечно, принимает, и идет в спальню, намеренно не смотря по сторонам, опускаясь коленями на кровать, раздвигая ноги и прогибаясь в пояснице.       — Привычкам не изменяешь, да?       Юнхо смотреть на него не хочет, да и говорит не очень-то, игнорируя слова и расслабляясь. Минги встает сзади, вжимаясь между ягодиц, и Юнхо хочется плакать, как он скучал по Минги и его торопливым движениям.       — Дыши, Юно.       Дышать становится и правда легче, когда Минги распутывает ленту на корсете, вынимая из петель и оставляя плотную ткань валяться на кровати под Юнхо. Вынимает рубашку из брюк и тянет наверх до самой шеи, не удосуживаясь снять.       Думать получается плохо, но Юнхо все равно цепляется за давно забытое — любовь Минги к сексу в одежде, к талии Юнхо, к теплу в комнате, когда после становится огненно-жарко, а пот пропитывает простыни и одеяло.       — Иногда я вспоминаю о твоих ногах, заднице и руках, которыми ты сам себя растягивал, показывая свою открытость. Представляю, каково было бы снова увидеть, как держишься за ягодицы, позволяя толкаться глубже. Дрочить на тебя кажется кощунством, но другие образы не лезут в голову.       — Иногда? — хмыкает. — А в остальное время потрахиваешь вчерашних школьников?       — Ты — дерьма кусок, Юнхо, — вздыхает. — Я не трахался с тех пор, как подписал бумаги о разводе. О тебе, конечно, такого не скажешь.       Юнхо от вспышки агрессии почти подскакивает, остановленный только ладонью Минги на пояснице.       — Как и говорил — хорош лишь в доведении меня на слезы, — бросает. — Лучше бы молчал.       — В слезы ты впадаешь не только во время ссор, — шепчет, целуя в позвонки. — Расстегни брюки.       Слабость перед Минги была худшим в Юнхо, и спустя пять лет он снова делает то, что ему говорят, слыша на фоне звук падающего на пол ремня и расстегивающегося замка. Минги цепляется за брюки и белье Юнхо и тянет вниз, зная, что будет дальше.       Юнхо делает то, что делал всегда, сдвигая ноги и ложась, позволяя стянуть ткань с себя, и становится в прошлую позу, шипя из-за трения головки о ткань корсета, все еще лежащего под ним.       Ладони скользят по ногам, и между ягодиц упирается уже мокрый член, выбивая из Юнхо такой отчаянный стон, что становится стыдно. От возбуждения, от понимания кто с ним, в какой они позе и что делают, Юнхо плачет, зарываясь носом в плед под собой. Минги был прав — плачет он не только во время ссор.       И задница его течет так, как давно не случалось. Юнхо чувствует смазку между ягодиц, длинные пальцы, размазывающие ее по коже, едва слышный стон из-за спины.       Минги плохо, как и Юнхо, — в этом есть очарование.       — Забыл, как ты всегда течешь, — шепчет, отодвигаясь и шурша пледом.       Юнхо вскрикивает от давления языка и пошлого звука, когда Минги толкается внутрь, держа ягодицы разделенными, и Юнхо прячет вдруг возникшее смущение, отталкивая чужие руки и заменяя своими.       Он открыт только для Минги — и всегда был. За последние пять лет ничего не изменилось, как бы они не пытались задеть друг друга, но ни на кого у Юнхо не встает, когда сердце все еще рвется к одному конкретному придурку.       Ему будет стыдно вспоминать, сколько из него течет, но сейчас Минги не требуется искусственная смазка, потому что его пальцы проникают и без того легко, сдавленные отвыкшими от проникновения мышцами. Юнхо чувствует себя девственником во время первого секса.       — Когда в последний раз у тебя был секс, Юнхо? — сквозь стон тянет, надавливая головкой и не проникая.       — А есть разница?       — Когда, Юнхо?       Юнхо шипит на пустоту внутри себя и цепляется сильнее в кожу ягодиц, насаживаясь на головку и не двигаясь.       — Пять лет назад.       — Когда мы развелись… — выдыхает и шипит, позволяя Юнхо насаживаться.       — Я кому попало не даю, Минги, — бубнит, тяжело дыша и прогибаясь, пытаясь ослабить давление и болезненные ощущения, к которым никогда нельзя привыкнуть.       — Значит, я не «не кто попало»?       Идиот.       — Хуже, Минги, — хмыкает, — ты все еще мой бывший муж.       — И ты сжимаешь мой член так, будто вовсе не бывший, — рыкает, толкаясь до упора. — Вот так, я жду. Начнешь двигаться сам, когда отпустит.       Вот за что Юнхо его ненавидит. За внимание, за мелочи, за то, что помнит, как Юнхо любит и как ему нравится. Знает, и терпит, не показывая своего альфу, как многие в их мире, — только в сексе и не показывает.       Юнхо кажется, что он трезвеет с каждым толчком, стоит двинуться первым. Минги над ним — гора, опирается руками в кровать рядом с головой Юнхо и двигает бедрами со всеми силами, обидами и любовью, которые между ними скопились за годы.       Минги стонет, как порнозвезда, даже будучи сверху, и Юнхо нравится его честность, и сам он ничем не лучше, когда рыдает от напряжения и давления в таких давно забытых местах. Секс с Минги — лучшее, что произошло с момента развода, и Юнхо не стыдно признаться, как быстро хочется кончить.       Он не удивлен, когда Минги вынимает член преступно быстро для всемогущего альфы, кончая Юнхо на поясницу.       — Я исправлюсь, — шепчет.       Юнхо потными пальцами сжимает бедра, кусает плед и воет, потому что Минги его трахает пальцами, испачканными в собственной сперме. Кусает за бедра и засасывает кожу, оставляя следы, смотря на которые, Юнхо, вероятно, захочет проблеваться уже завтра вечером.       Кончает он с опухшими от слез глазами, со слабостью в теле и рукой Минги на талии, который помогает перевернуться, ложась рядом.       Говорить с ним совершенно не хочется, как и смотреть на него до сих пор, но Юнхо позволяет себе быть слабым только сегодня, поворачивая голову и прижимаясь задницей к паху Минги.       Целовать его, словно вернуться на двадцать лет назад, когда они трахались на каждом углу, пачкали себя и одежду, ведя счет местам, где смогли кончить. Губы Минги все еще такие, какими их помнит Юнхо, только не чувствует того, что делало их ими.       Минги больше не курит, и Юнхо от этого даже грустно, потому что вкуса вишни на губах нет, — лишь влажность от слюны.       — Я все еще тебя ненавижу, Минги-я.       Ему больно, и Минги, пожалуй, больно, но Юнхо знает, что это взаимно. Кашу они заварили вместе, и разбираться с последствиями придется рука об руку, но впервые за долгое время Юнхо не хочется закричать на него.       — Я тебя тоже, Юю, с каждым днем все больше, — замолкает на секунду, — потому что тебя нет рядом.       Смешок вырывается непроизвольно, и он громче любых слов.       Юнхо смотрит на Минги внимательно, вглядывается в темные глаза, и улыбается едва заметно, когда обращает внимание на родинку на щеке. Он скучал по ней.       И по Минги тоже.       Звонок телефона пугает обоих, но Минги качает головой и отключает звук, бормоча «Сумин звонит, перезвоню позже». Юнхо чувствует себя неловко, совсем немного, — игнорировать сына не привык, но в руках Минги приятно, и сегодня весь день полон исключений, пусть будет еще одно.       Секс не лечит — Юнхо уверен, что создает лишь больше проблем, с Минги особенно. И поговорить они смогут даже не завтра, и не послезавтра, а вернуться к истокам и вовсе не смогут, но Юнхо попытается, в первую очередь, ради самого себя. Впервые за долгое время, и правда, ради себя.