После смены

Пётр Пастухв нервно постучал в кабинет главврача. – Здравствуйте, Вера Георгиевна. – Здравствуй, Петя. Что-то хотел? Он переступил с ноги на ногу, глядя на строгие, но усталые глаза Зименской. – Не знаю, как сказать... – Говори прямо, – она отложила папку. – Опять конфликт с ординаторами? – Нет. Я... хотел бы пригласить вас на кофе. Сегодня. После смены. Вера удивленно приподняла бровь. Молодой, талантливый хирург, её коллега – и вдруг такой порыв. – В честь чего? – Без повода. Просто поговорить. Поужинать, – Пётр не отводил взгляда. Вера вздохнула, смахнув со лба прядь волос. Склиф вымотал всех, а вечное одиночество в своей безупречной квартире вдруг показалось невыносимым. – Ладно. Согласна. В восемь у главного входа в НИИ Склифосовского. Пётр ждал, пряча руки в карманы осеннего пальто. – Ещё раз здравствуйте, – он нервно улыбнулся. – Здравствуй. Может, уже на «ты»? – предложила Вера, чувствуя неловкость. – Давай. Они зашли в тихий ресторан недалеко от института. За столиком у окна разговор сначала вертелся вокруг работы: сложная операция, кадровые перестановки, вечная нехватка сна. Пётр заказал стейк, Вера – фрикасе. Вино лилось легко, снимая напряжение месяцев совместных дежурств, спасений и потерь. Разговор коснулся детей. Её сыновья в языковом лагере, его приемная дочь – молодая мама, которая «пилит за все». Они смеялись. Вера впервые за долгое время расслабилась, позволив плечам опуститься. За разговором умолкли две бутылки. – Может, ко мне? – неожиданно для себя предложил Пётр. – Выпьем чаю. Я живу недалеко. Вера, с легким головокружением от вина и внезапной свободы, кивнула. В его квартире пахло кофе и книгами. Он помог ей снять пальто, их пальцы на секунду соприкоснулись. На кухне он налил коньяк в две стопки, не чай. – Выпьем... на брудершафт? – его голос был тихим и хрипловатым. – Давай, Петя, – она выпила залпом, чувствуя, как жар разливается по телу. Он взял у неё стопку, и в этот момент его рука коснулась её щеки. Вера замерла. А потом, словно рухнула последняя плотина усталости и условностей, она сама потянулась к нему и поцеловала. Глубоко, с отчаянием, которого не позволяла себе годы. Он ответил сразу, с такой же жадностью, притянув её к себе. Действия их были стремительными, будто на операции, где каждая секунда на счету. Он сбросил свой пиджак, расстегнул её блузку тонкими пальцами хирурга. Пуговицы звонко упали на паркет. Его рубашка полетела следом. Он приподнял её, и она обвила его ногами, позволяя снять юбку и колготки. Дальше были поцелуи, жаркая кожа, тихие стоны в полутьме гостиной и забытье, в котором не было ни званий, ни возрастов, ни протоколов – только два уставших одиноких человека. Наутро Вера проснулась одна в его постели. Солнце резало глаза. В голове гудел тяжёлый хмель и нарастающая паника. – Что здесь было?.. – прошептала она, натягивая на плечи простыню. На прикроватной тумбочке лежала записка аккуратным врачебным почерком: «Спасибо. Аспирин и вода на кухне. Пётр». Она сжала бумагу в ладони, не зная, смеяться ей или плакать. А за окном уже спешили машины скорой помощи, везя в их Склиф новую боль и новые спасения. День начинался.