ИДЕИ ДЛЯ ФФ(М и С)

Звон будильника, резкий и безжалостный, оглушил тишину комнаты, пронзив ее, как раскаленный гвоздь. М застонал, низкий, животный звук, рожденный где-то в глубине грудной клетки. Он не открывал глаз, надеясь, что звук испарится сам по себе, но он лишь нарастал, превращаясь в механическую пытку. Рука, тяжелая и непослушная от сна, дрогнула что бы потянуться через холодный край простыни, нащупать на тумбочке холодный пластик телефона. Но пальцы уперлись не в ожидаемую гладкость, а во что-то теплое, упругое, дышащее. Кожа, прикрытая тонкой тканью майки. — Ммм… Убери свою лапу, — пробурчал сонный, густой от сна голос где-то у него под боком.  М открыл глаза, и мир собрался из туманных пятен. Свет раннего утра, сизый и недобрый, пробивался сквозь щели в жалюзи, полосами ложась на пол. Его рука действительно лежала на плоском, гладком животе С, который лежал к нему спиной, укутавшись в одеяло. Одеяло, М, теплое и тяжелое, было целиком на нем. М лежал на краю своей кровати, прикрытый лишь уголком простыни. Ему было холодно. Они снова так спали. Это было абсурдно. В комнате стояли две совершенно нормальные односпальные кровати, купленные в одном магазине в день заселения. Они стояли параллельно, у противоположных стен, разделенные метровым пространством и двумя письменными столами, заваленными бумагами, книгами, графическими планшетами и чашками с давно высохшим чаем. Каждое утро они давали себе и друг другу слово спать на своих местах. И каждую ночь происходила миграция. То М просыпался от того, что ему дует в спину, и обнаруживал С, свернувшегося калачиком у его спины, тихо посапывающего. А иногда, как сегодня, М, движимый сонным инстинктом к источнику тепла, сам перебирался на территорию соседа. Без всяких на то причин. Просто так было удобнее. Теплее. Привычнее. Как будто их тела, уставшие от дневных споров и взаимного раздражения, ночью заключали перемирие и инстинктивно тянулись к знакомому, живому теплу. — Ты опять стащил всё одеяло, — констатировал М, голос его был хриплым, невыспавшимся. Он сел, и костяшки позвоночника хрустнули. Сегодня у него контрольная по истории с 7 «Б», а после обеда – педсовет. Голову сжимал тугой обруч начинающейся мигрени. — И во сне пинал меня ногой. — А ты опять завел этот адский будильник на шесть ноль-ноль, — парировал С, не оборачиваясь, зарываясь лицом в подушку М. Это было еще одним пунктом в их странном ритуале: С всегда спал на подушке М, утверждая, что она «правильной степени жесткости и пахнет цивилизованно» (М пользовался одним и тем же дорогим шампунем и антиперспирантом без запаха уже десять лет). — Цивилизованные люди в субботу спят до полудня. Это закон. — Сегодня четверг, гений, — М с трудом поднялся с кровати, его тело сопротивлялось, каждая мышца ноя о вчерашней пробежке и неудобной позе. Он потянулся, и суставы снова отозвались сухим треском. — И мне нужно быть в школе в восемь. Вставай. У тебя семинар по типографике в девять. Тот, на который ты уже опоздал в прошлый раз. Из под одеяла донесся протяжный, мучительный стон.  — Отмени его. Объяви, что я умер. Скажи, что меня похитили инопланетяне для вдохновения. Или что я открыл портал в другое измерение и застрял там, изучая законы перспективы. М уже стоял на ногах и наблюдал, как С, словно под действием гравитации какой-то далекой, ленивой планеты, медленно и мучительно отрывается от матраса. Сначала появилась рука, беспомощно шарящая по полу в поисках телефона. Потом взъерошенная макушка, из-под которой выбивались темные, вьющиеся пряди. Наконец, все существо С, завернутое в одеяло, село на кровати, спиной к М. Он сидел, сгорбленный, обхватив голову руками, как человек, переживший катастрофу. Их утро было отработанным, почти сакральным ритуалом противостояния двух вселенных. М, собранный и молчаливый, двинулся к комоду. Каждое его движение было экономным, лишенным суеты. Он достал свежую, пахнущую чистотой рубашку – неяркую голубую в тонкую белую полоску. Разложил ее на гладильной доске, которая стояла в углу комнаты, и включил утюг. Пока он нагревался, М прошел на совмещенную кухню-гостиную. Комната была просторной, но находилась в состоянии перманентного хаоса, границы которого устанавливал С. На большом дубовом столе царил творческий хаос: груды эскизов, кисти, чашки с карандашами. Стол М был островком идеального порядка, стол С — археологическим раскопом под слоями бумаг и стикеров. М подошел к кофемашине – дорогой, купленной на их первые общие сбережения. Для М это была инвестиция в эффективность утра, для С – «арт-объект, рождающий вдохновение в жидкой форме». М засыпал молотые зерна, поставил под носик свою керамическую кружку – простую, темно-синюю, без изысков. Нажал кнопку. Аппарат заурчал, и по кухне пополз бодрящий, горьковатый аромат. Пока кофе готовился, он открыл холодильник. И замер. На полке, где вчера вечером аккуратно стояли два одинаковых йогурта без сахара, остался один. Рядом с ним лежала чистая ложка. — Ты съел мой йогурт? — спросил М, не повышая голоса. Его интонация была плоской, как поверхность стола. С, бледный призрак в одеяле, появился в дверном проеме. Он потер глаза, оставив на щеках розовые пятна. — Возможно. Ну, да. Я. Я проснулся среди ночи от голода. А там был только твой йогурт. Я оставил тебе ложку в банке. — Он попытался улыбнуться, но получилась жалкая гримаса. — Это считается жестом заботы? Типа, я ее даже помыл. М вынул оставшийся йогурт, затем наклонился и из нижнего отсека, за пачкой гречки и банками с тушенкой («на случай апокалипсиса», как иронизировал С), достал точно такой же йогурт. Он купил вчера не два, а три. Просто на всякий случай. — Это считается жестом невоспитанности и слабости характера, — ответил М, вскрывая упаковку. Но в голосе не было злости. Была усталая констатация факта, как прогноз погоды. С, фыркнув, поплелся в ванную. Через мгновение оттуда донесся шум воды. М выпил кофе, чувствуя, как горечь прогоняет остатки сна. Потом тщательно погладил рубашку, следя за тем, чтобы стрелки на брюках были идеально острыми. К тому времени, как М был полностью одет – рубашка заправлена, ремень застегнут, волосы, еще влажные от умывания, аккуратно зачесаны, – С вышел из ванной. На нем были черные узкие джинсы с прорехой на колене и огромная, бесформенная серая кофта, почти полностью скрывавшая его худощавое телосложение. Волосы, мокрые, казались темнее и еще больше вились, на лоб падали непослушные пряди. — Ты как учитель из фильмов о старых добрых временах, где детей пороли линейкой, — заметил С, разглядывая М, пока тот надевал на запястье простые черные часы. — Не хватает только жилетки. — А ты как бродячий подросток, которого вот-вот выселят за неуплату, — отрезал М, беря портфель. — Который, напомню, должен сегодня к четырем отправить макет буклета. Или тебе снова придется выслушивать нытье заказчика. Лицо С на мгновение исказила гримаса ужаса. Он, кажется, вообще забыл об этом. — О, черт… Ладно, ладно, успею. После семинара… может быть. — «Может быть» — не стратегия, — сказал М уже из прихожей, надевая пальто. — Ключи на месте. Не забудь вынести мусор. И… постарайся не спалить квартиру, экспериментируя с кофе и корицей. — Да-да, мамочка! — крикнул ему вдогонку С. Дверь закрылась, и в квартире воцарилась тишина, нарушаемая только тиканьем настенных часов – больших, круглых, в стиле баухаус, которые М повесил, чтобы «привить чувство времени».    •   •   • День М прошел по накатанной, но напряженной колее. Контрольная, проверка тетрадей, разбор чьей-то драки на перемене, педсовет с бесконечными обсуждениями новых методичек. Его мозг, отточенный, как скальпель, решал задачи, раскладывал проблемы по полочкам, искал логичные решения. Но где-то на задворках сознания, как назойвая мелодия, крутилась мысль о С. Успел ли он на семинар? Пообедал ли? Не забыл ли про тот проклятый буклет? Он вернулся домой ближе к семи, усталый, с тяжелой сумкой тетрадей. В прихожей его встретил хаос: кроссовки С, брошенные посреди коридора, куртка, соскользнувшая с вешалки на пол. Но пахло едой. Не просто едой – пахло чем-то сложным, с пряностями. М нахмурился. На кухне царил апокалипсис. Казалось, каждый предмет был извлечен из шкафов. На столе стояли три кастрюли, сковорода, вокруг – обрезки овощей, пустая упаковка от риса, разлитое масло. А в центре этого шторма, с сосредоточенным видом полководца, стоял С. На нем был фартук с ироничной надписью «Шеф-повар», подаренный кем-то из друзей, и он что-то энергично размешивал в миске. — Что это? — спросил М, сдерживая первый порыв – начать немедленно все мыть и раскладывать по местам. — Ужин! — торжествующе объявил С, не отрываясь от своего занятия. — Я понял, что мы едим одно и то же. Гречка, курица, овощи на пару. Это скучно и убивает творческий дух. Я нашел рецепт паэльи! Ну, адаптировал. — Паэльи, — безжизненно повторил М. Он посмотрел на рис в кастрюле – он казался немного переваренным. — Из того, что было. А было, насколько я помню, куриное филе, замороженные креветки и паприка. — И шафран! — с гордостью добавил С. — Ну, куркума. Это почти одно и то же, просто другое географическое происхождение и цена. Не смотри так, как будто я готовлю зелье из лягушек. Иди переодевайся, скоро будет готово. М, смирившись, пошел в комнату. Он переоделся в домашние темные тренировочные штаны и простую футболку. Разложил тетради на своем столе для проверки. Его стол был островком порядка: стопки бумаг ровные, ручки в стакане, монитор компьютера чистый. Стол С напоминал археологический раскоп: под слоем эскизов и стикеров можно было отыскать крошки, забытые чашки и, возможно, древние артефакты. Ужин, вопреки ожиданиям М, оказался съедобным. Даже неплохим. Они ели молча, если не считать восторженных комментариев С и скупых кивков М. После еды М, не дожидаясь, встал и начал мыть посуду. Это был его долг по негласному соглашению: кто не готовит, тот моет. С, довольный, устроился на диване в гостиной с планшетом, дорисовывая что-то. В десять вечера М закончил проверять тетради. Он чувствовал усталость, давившую на виски. Завтра нужно было составлять планы уроков. Он принял душ, надел пижаму (темно-синюю, строгого покроя) и лег в свою кровать, взяв с тумбочки книгу по педагогической психологии. Он читал, но мысли путались. В одиннадцать он выключил свет на своей стороне. В комнате теперь освещена была только лампа на столе С, отбрасывающая теплый круг света. С сидел, склонившись над планшетом, его профиль был резким в полумраке, брови сведены в сосредоточенной гримасе. Он что-то стирал, потом снова рисовал, его пальцы быстро двигались по поверхности. — С, уже одиннадцать, — сказал М, глядя в потолок. — Тот буклет не нарисуется, если ты свалишься замертво от недосыпа. — Сейчас, сейчас, еще немного, — пробормотал С, даже не обернувшись. — Здесь нужно доработать шрифт… Он не дышит. М вздохнул. Он слышал этот бред про «дышащие шрифты» уже сто раз. Он повернулся на бок, спиной к свету, и попытался уснуть. Но свет лампы резал ему даже закрытые веки, а тихий скрежет стилуса по планшету действовал на нервы, как звук сверления. Полчаса спустя М понял, что не уснет. Он лежал, напряженный, чувствуя, как раздражение нарастает внутри него, как пузырьки в газировке. Его логичный, упорядоченный мир требовал тишины и темноты в положенное время. А С, со своим хаосом, нарушал этот порядок. Еще через пятнадцать минут М не выдержал. Он резко сел на кровати. С даже не пошевелился, полностью погруженный в работу. М встал. Босиком, бесшумно, он подошел к столу С. Тот что-то бормотал себе под нос, сравнивая два варианта логотипа на экране. М не стал ничего говорить. Слова были бесполезны. Он действовал. Он положил свою большую, теплую ладонь на затылок С, на эти мягкие, непослушные завитки. С вздрогнул от неожиданности. — Что?.. — начал он, пытаясь обернуться. Но М не дал ему. Его другая рука легла на планшет и выключила его, нажав кнопку. Экран погас. Затем М, выключил и ненавистную лампу, он без лишних усилий, развернул кресло С к себе. С уставился на него широко открытыми, уставшими глазами, в которых плавала тень испуга и вопроса. — М, что ты… М наклонился. И закрыл его рот своим. Это не был нежный, вопрошающий поцелуй. Это был акт тихого, решительного захвата. Губы М были суховаты, тверды, они подавили лепет С, заставили его умолкнуть. С издал глухой, подавленный звук где-то в горле. Его руки, сначала повисшие в воздухе, инстинктивно ухватились за футболку на груди М, но не отталкивали, а скорее искали опору. Поцелуй был долгим, властным, лишающим воздуха и мыслей. Когда М наконец оторвался, С был полностью обездвижен, его губы приоткрыты, дыхание сбилось. Он смотрел на М, как кролик на удава. Не говоря ни слова, М взял края огромной серой кофты С и потянул вверх. С машинально поднял руки, позволив снять ее. Под ней оказалась простая белая футболка, тонкая, почти прозрачная. М взялся и за нее, медленно, не отрывая взгляда от растерянного лица С, потянул вверх, обнажая сначала плоский живот с тенью ребер, затем грудную клетку, и наконец – снял через голову, запутав на мгновение в этих светлых волосах. С сидел теперь перед ним полуобнаженный, только в джинсах. Его кожа была очень бледной в тусклом свете, просачивающемся с улицы. Он пытался скрестить руки на груди, но М мягко, но неумолимо отстранил его руки, разведя их в стороны. — Холодно… — прошептал С, и голос его дрогнул. М не ответил. Он снова наклонился. Но не к губам. Его губы коснулись ключицы С, той выступающей хрупкой косточки у основания шеи. Потом ниже. Он целовал его кожу, не спеша, оставляя на ней нежные, но отчетливые розовые следы. Он чувствовал, как под кожей бьется быстрый, как у птицы, пульс. Словно пробуя на вкус, М провел кончиком языка по соску, и С резко вдохнул, все его тело вздрогнуло, выдавая шок и пробуждающееся, смутное возбуждение. Он замер, не зная, куда деться, краснея не только лицом, но и всей обнаженной грудью. М снова выпрямился и посмотрел на него. Он смотрел, как тот сидит, потерянный, с расширенными зрачками, как он прячет пылающее лицо в ладонях, издавая тихий, беспомощный стон. И М довольно, почти неслышно хмыкнул. Этот звук, низкий и удовлетворенный, заставил С выглянуть сквозь пальцы. Затем М действовал решительно. Он наклонился, просунул одну руку под колени С, другую – вокруг спины, и без видимых усилий, как перышко, поднял его на руки. С весил совсем немного, и М, регулярно занимавшийся спортом, даже не напрягся. С ахнул, его руки инстинктивно обвили шею М. — М, что ты делаешь?.. — его шепот был полон паники и чего-то еще. — У меня есть своя кровать… — Твоя кровать существует номинально, — сухо констатировал М, делая три шага через разделяющее их пространство. — Ты все равно перебрался бы ко мне. Как всегда. Он не бросил С на кровать, а положил, осторожно, как что-то хрупкое, на свои простыни, которые пахли его шампунем и чистотой. Затем, не давая опомниться, лег рядом, поверх него, одним движением накрыв их обоих одеялом. Он прижал С к матрасу всем весом своего тела, обхватив его снова в объятия, уже не для поцелуя, а будто заключая в клетку из мышц и тепла. — Спать, — приказал М голосом, не терпящим возражений. Его губы были рядом с ухом С, и от его дыхания по коже побежали мурашки. — Сейчас же. Если я услышу хоть один звук про «недышащие шрифты», последствия будут серьезнее. С замер. Он лежал, прикованный тяжестью и теплом М, прижатый к его груди. Его собственное сердце колотилось где-то в горле. Он чувствовал тепло кожи М сквозь тонкую ткань пижамы, твердость его мышц, запах – чистый, мужской, знакомый до боли. Это был не секс. Это было что-то другое. Принудительное успокоение. Поглощение его ночного хаоса тишиной и порядком М. Он попытался шевельнуться, протестующе. — Но… буклет… — выдавил он. М в ответ лишь плотнее прижал его к себе, и С почувствовал, как напряглись мышцы его спины и рук. Угроза была немой, но абсолютно четкой. И странное дело – через пару минут напряжение стало покидать тело С. Борьба была бесполезна. Тепло, теснота, тяжесть – все это было… ужасно успокаивающе. Как будто его безумные, скачущие мысли наконец-то приземлились. Его веки стали тяжелыми. Дыхание М у его уха стало ровным, медленным. Сердцебиение успокоилось, подстраиваясь под ритм более крупного, мощного сердца под его щекой. Он не заметил, как уснул. Глубоким, беспробудным сном, без снов про шрифты и паэлью. М лежал, глядя в темноту. Он чувствовал, как тело в его объятиях постепенно обмякло, как дыхание стало глубже и ровнее. Он слышал тихий, беззащитный всхрап. Только тогда он позволил своим мышцам расслабиться. Он не отпустил С, лишь слегка ослабил хватку, но продолжал держать. Это было практично. Так С не будет ворочаться и будить его. Так он сам, наконец, сможет уснуть. «Идиот, — подумал он о спящем, глядя на смутный силуэт его головы у себя на груди. — Беспомощный, хаотичный идиот». И с этой мыслью, которая почему-то не была злой, а лишь устало-снисходительной, М тоже закрыл глаза. В их комнате, где стояли две отдельные кровати, воцарилась тишина, нарушаемая лишь синхронным дыханием двух тел на одной из них. И утром, когда зазвонит будильник, они снова обнаружат себя в этом переплетении, и М снова будет ворчать об украденном одеяле, а С – о слишком раннем подъеме. И так будет продолжаться. День за днем. Как у давно прожившей вместе супружеской пары, которая уже и не помнит, как это – спать по отдельности.