Знаешь, бриз

Ведь я смотрю в твои голубые глаза,

Нервно касаюсь кудрей из золота,

Я теперь могу говорить так всегда,

Ведь сердце моё, моё, наше

Пиво блестит на солнце, разливается по руке, пенится на асфальте. Джастин обходит лужу и смеётся, сталкиваясь с Эмилем плечами. С друзьями Рокэ, пьяными и громкими, было до странного легко. И эта лёгкость, а, может, опьянение, переполняет, подбирается к горлу, но это не тошнота, нет, это смех, и Джастин смеётся, залпом допивает пиво из стаканчика и бросает его в урну.        Сырой ветер приносит солёный запах воды. Данар, могучий и старый, делит город, делит людей, потому что чья-то рыжая голова, машущая ему (почему именно ему?) находится на той стороне. Данар делит Джастина пополам. На.. На Джастина и Юстина. Рассвет холодный, но так тепло не было никогда. Рассвет приносит лёгкость, рассвет приносит первое утро на чужой кухне. — И хорошо, хорошо же.. — мечтательно вздыхает Эмиль с короткого, в половину его роста, дивана. Пиво давно закончилось, опьянение давно закончилось. Голова кружилась, а Джастин собирал рюкзак, собирался домой. А рассвет слепил, забираясь в квартиру через тонкие занавески. Рассвет никогда не любил Джастина, он всегда проникал в комнату, когда Джастин собирался спать, всегда непрозрачно намекал, что невозможно избегать проблемы вечно, что новый день — новый, всегда новый, в зависимости от времени на часах, а не от времени сна. Джастин выходит из подъезда Рокэ и встречает этот новый день — холодный рассвет и влажный ветер, неприветливых людей, редкие машины, дворовых собак. Он встречает этих людей без улыбки, даже в метро, сталкиваясь плечами с солнцем — дневным, ярким, жарким, как с картинки из учебника по астрономии. Джастина обжигают холодным взглядом и неловкой улыбкой. — Я тебе махал, ты не увидел меня? — у Лео голос такой тихий, что необходимость прислушаться перекрывает все звуки вокруг. И становится всё ясно, всё прозрачно — и то, зачем Юстину новый день, и то, зачем ему глупое воспоминание, глупое сокращение имени, и то, зачем так хотелось отказаться от алкоголя и скорее вернуться домой. Было ведь куда. Потому что Лео любило солнце, и Юстин множество раз в этом убеждался. Потому что Эмиль дурак, ему бы весело и громко смеяться, а дома.. Первые касания, первые мгновения, когда сердце частит не от страха, первые робкие поцелуи, первые игры. Глупые, словно бы взрослые, игры в обожание. Лео так говорил. А Юстин обожал и Лео не верил.

***

У закатного солнца лучи прохладные, золотые. Они ложатся на пол, подсвечивая пылинки, они отражаются в зеркале, пуская зайчиков по стенам, они мягко забираются на край постели, по смятому пледу, теряются в складках одеяла и простыни, путаются в волосах Юстина рядом с вплетёнными в них пальцами. Солнце целует Лео. Солнце любит Лео, солнце оставляет на его коже свои следы, мелкие соцветия веснушек, румянец и рыжеватый загар. Они виднеются, словно лучики из-за занавесок, сквозь мягкий белый шёлк. Кожа горячая, кожа мягкая, её так хочется ласкать, её так хочется касаться, целовать, лишь слегка прихватывать губами, не смея пометить. Лео уже весь, весь принадлежит солнцу. Лео сам как солнце. Юстин безропотно опускается перед ним на колени. Юстин целует его щиколотки, скрытые белыми носками своды стоп, целует розовые атласные ленты, обнимающие ноги Лео поверх рыжих мягких волосков, поднимающиеся выше, выше, украшающие нежные бёдра бантами, словно самый желанный подарок. Юстин смотрит на Лео снизу вверх, тянет за край сорочки, словно капризный ребёнок – посмотри же на меня, хороший мой, посмотри. У Лео алые пятна румянца прячутся под завитой чёлкой – растекаются по ушам, щекам, укрывают шею, даже плечи и грудь. Лео смотрит на Юстина, прищурившись. Лео мнёт в пальцах белый шёлк, поднимает, открывая Юстину вид на нежное розовое кружево. Кожу опаляет горячее дыхание, но Юстин не касается кромки белья, лишь кончиками пальцев задевает его, придерживая беспокойного Лео на месте. Смотрит, смотрит, не может оторвать взгляд, прихватывает губами кончик ленты и тянет, тряхнув головой. Атласная змейка вьется на полу, вокруг белых рюш носков. Юстин целует бедро, касается губами каждой рыжей родинки, прижимается щекой к колену и поднимается выше, зацеловывая розоватые следы, которые на коже оставила его неровная, едва заметная щетина. И невольно сжимает пальцами мягкие бедра, слыша сверху дрогнувший вздох. Наконец, можно подняться с пяток, можно приникнуть губами к шву на белье, собрать с ткани влагу, сжать, пока через преграду, мягкий член. Рот наполняется слюной, Юстин уже представляет, как он тяжестью ложится на язык, как заполняет изнутри так хорошо и как правильно, как помещается во рту полностью, головкой упираясь в глотку. И Лео, вот как сейчас, сжимает волосы на макушке, пытаясь то ли оттянуть, то ли насадить поглубже, но пока Юстин лишь ласкает его сквозь намокнувшую ткань белья, пока Юстин лишь мнёт его бедра и ягодицы, не сжимая, не притягивая к ближе. Юстин раздевает его сам, снимает белье, стягивает белые носки, целуя костяшки, лижет между пальцами, прижимается к стопам щекой. Следом идёт тонкая ленточка с другой ноги, Юстин и её стягивает сам, медленно, прихватывая губами на каждом перекрестье. От кожи Лео пахнет гелем для душа, молочком, которое Юстин уговорил его купить после того, как они обгорели в Эпине, и возбуждением. Солоноватый вкус оседает на языке с самого начала, но теперь, когда можно коснуться напрямую, когда нос щекотно утыкается в рыжие завитки в паху, когда нужно держать Лео, чтобы тот, ёрзая, не уходил от прикосновения.. Это сводило с ума. Белые полоски на бёдрах, едва заметные, Юстин зацеловал самыми первыми, после спустился к яичкам, лаская языком тонкую кожу, и широко облизал член, потираясь сомкнутыми губами о головку. Лео выгибался, старался упираться пяткой в матрас, чтобы не толкаться Юстину в горло, пришлось даже жалобно что-то пробормотать, заставляя Лео терять остатки самообладания. Лео редко позволял растягивать пальцами ягодицы и вылизывать его, прихватывая кожу губами, Юстин никогда не жалел времени и смазки на это, только бы Лео наверху сбивался на вскрики, только бы слышать свое имя, сбивчиво, задушенно, особенно когда Лео содрогается, кончая себе на живот. Тогда можно подняться, можно слизать семя с груди, куда задралась сорочка, можно обвести губами соски, приласкать, можно целовать живот, забираясь языком в пупок и в последний раз полностью вобрать обмякший член в рот, стирая остатки влаги. — Хорошо, Леонард? — у Юстина даже язык не ворочается, имя срывается с губ мягким и разомлевшим, как сам Манрик. У Лео в глазах сонная нега и желание отомстить, хотя бы чуть-чуть. Он берет Юстина за ту руку, которой он себя ласкал, и целует костяшки, не в силах побороть ни свою нежность, ни свою брезгливость. Зато в состоянии найти компромисс. — Хорошо, Юстин.. — Лео неловко валится со спины на бок, впечатываясь в Придда всем собой и нетерпеливо дёргая за футболку. Зато терпеливо ждёт, когда Юстин разденется, стянет с него шёлковую сорочку, и залезет к нему, накрывая одеялом по пояс. — Ich liebe dich, Licht. Солнце любит Лео, солнце ласкает его спину и голые плечи тёплыми лучами. Солнце любит Юстина, солнце обнимает его руками Лео, каждой рыжей веснушкой жмётся к бледной, как у настоящего сына Луны, коже. А Юстин и Лео, в общем, любят друг друга.