Рождество без Рона

Гриммо-плейс 12 был тихим в тот вечер — тихим так, как он не был никогда за годы войны. Снежный ветер стучал в окна, стараясь пробраться внутрь, но в доме было тепло: камин потрескивал, а елка — высокая, пахнущая хвойной смолой и чем-то детским — мягко светилась разноцветными огоньками. Гарри и Гермиона сидели на мягком ковре прямо перед ней, спиной к дивану, как когда-то втроём в Хогвартсе, когда казалось, что впереди — ещё тысячи праздников. Но сегодня их было только двое. Гарри держал в руках кружку остывшего какао; Гермиона поджала ноги под себя и закуталась в его старый свитер. Некоторое время они молчали. Им обоим казалось, что любое слово может разбить хрупкий покой, что витал между веток елки и огоньков. — Помнишь… — тихо начала Гермиона. — Как Рон ворчал, что мы опять будем искать подарки в последний день? Гарри усмехнулся, но это была грустная улыбка. — Он всегда так делал. А потом сам находил подарок за пять минут и говорил, что так и задумано. Они оба тихо рассмеялись. Смех оказался крепче боли. — Он бы хотел, чтобы всё было так, — сказала Гермиона, глядя на огонь. — Елка, дом. Спокойствие. Чтобы мы… жили. Гарри кивнул. Он уже много раз вспоминал тот день у замёрзшего озера. Как ледяная вода захлопнулась над его головой, как туман в голове стал тянуть его вниз. И как Рон… Рон, который боялся холодной воды с детства, рванул за ним без раздумий. — Он спас меня, — наконец произнёс Гарри. — И я всё ещё думаю… должен ли был он это делать. — Он бы сделал это снова, — мягко сказала Гермиона. — И ты это знаешь. Гарри наклонил голову, пряча глаза. Она осторожно дотронулась до его руки, словно проверяя, не хрупок ли он, не разобьётся ли от одного прикосновения. Но Гарри только сжал её пальцы, словно цепляясь. — Ты когда-нибудь… — он запнулся. — Думаешь, он злился бы, что нас теперь только двое? Гермиона выдохнула — долгий, почти невесомый вдох, в котором было всё: боль, память, любовь и бесконечная благодарность. — Рон всегда хотел, чтобы мы были счастливы, Гарри. Даже когда ревновал, даже когда был упрямым идиотом, — она улыбнулась чуть-чуть. — Он любил нас обоих. По- своему. И… я думаю, он бы понимал. Они сидели рядом, плечо к плечу, и вдруг тишина перестала быть тяжёлой. Она стала… близкой. Домашней. Гарри осторожно повернулся к Гермионе. Её глаза были влажными, но спокойными — тёплыми, как огонь за их спинами. — Гермиона… — сказал он почти шёпотом. Она подняла взгляд — и этого оказалось достаточно. Их губы встретились медленно, как будто они боялись спугнуть что-то невидимое. В поцелуе не было торопливости — только долгие годы дружбы, утрат, спасений, ночных разговоров, недосказанной любви. Он был нежным и тихим, как первый снег. А свечи на елке вспыхнули чуть ярче, будто подмигнули им. И там, где тень от веток скользила по полу, что-то пошевелилось. Едва уловимый силуэт — высокий, лохматый, немного сутулый… мальчишеская фигура с рыжеватыми отблесками. Она стояла у стены, наблюдая за ними. Рон — или то, что осталось от его тепла в этом доме — улыбался. Не горько. Не обиженно. А так, как он улыбался в лучшие свои дни: широко, глуповато, по-настоящему радостно. Он поднял воображаемую кружку горячего масла, будто в тосте, и, качнувшись, растворился в мягком свете елочных огней. Гарри и Гермиона ещё долго сидели, обнявшись, не зная, что кто-то — или память о ком-то — благословил их новой жизнью. И рождественская ночь, впервые за долгие годы, оказалась по-настоящему светлой.