Сайтама

Информация об Институте Годалкина пришла к Сайтаме неожиданно — через вечерние новости. Сюжет, полный пафоса, рассказывал о «колыбели нового поколения героев», показывал чистые лаборатории, улыбающихся студентов в стилизованной форме, и патетические речи педагогов о «моральной ответственности перед обществом». Камера крупным планом прошлась по лицам — молодым, красивым, наполненным самомнением. Он узнал этот взгляд. Тот же, что был у тех троих в переулке. Что-то внутри Сайтамы, уже давно остывшее и окаменевшее, дало трещину. Это был не гнев. Не ярость. Это было окончательное, бесповоротное решение. Система Vought не просто развращала готовых героев. Она выращивала гниль с самого корня. В этих стенах производили не защитников, а продукты. Пустые, самовлюблённые сосуды для силы, которые потом становились либо жалкими шутами, как Глубокий, либо монстрами, как Пастырь, либо бездушными палачами, как Хоумлендер. Этот институт был фабрикой, штампующей ту самую фальшь, что наполнила этот мир до тошноты. И если он хочет проверить прочность этого мира, нужно ударить не по листьям, и даже не по стволу. Нужно выкорчевать корень. На следующее утро он стоял перед величественным, похожим на храм науки, зданием Института Годалкина. Его белый плащ был чист, жёлтый комбинезон — отглажен. На его лице не было ни ненависти, ни азарта. Была лишь пустота, настолько глубокая, что её можно было принять за спокойствие. Он подошёл к главным воротам, охраняемым двумя сотрудниками в форме Vought Security. — Предъявите пропуск, — сказал один из них, преграждая путь. Сайтама посмотрел на него,потом на массивные дубовые ворота за его спиной. —Мне внутрь, — произнёс он ровно. —Без пропуска нельзя. Отойдите. Сайтама не стал спорить. Он просто пошёл вперёд. Охранник потянулся за электрошокером. Его рука не успела завершить движение. Лёгкое, почти невесомое касание Сайтамы отправило его тело в полёт через весь парадный двор, где оно мягко приземлилось в декоративном кустарнике. Второй охранник только успел вскрикнуть в рацию, прежде чем оказался в аналогичном положении, застряв головой в клумбе. Сайтама ударом открытой ладони выбил массивные ворота с петель. Они с грохотом упали на гранитные ступени. Звон тревоги разорвал утреннюю тишину кампуса. Он вошёл внутрь. Это был не штурм. Это была прогулка. Систематичная, неспешная. Он шёл по центральному холлу, его шаги эхом отдавались под высокими сводами. Навстречу ему высыпали студенты и преподаватели. Первые реакции были смешанными: кто-то смеялся, кто-то доставал телефон, кто-то пытался применить свои начинающие силы — слабые энергетические импульсы, попытки телекинеза, иллюзии. Сайтама не уклонялся. Он шёл сквозь них. Импульсы гасли, коснувшись его плаща. Попытки сдвинуть его с места заканчивались носовыми кровотечениями у самих телекинетиков. Он не нападал первым. Но если кто-то оказывался у него на пути или пытался атаковать с явной злобой, он одним движением — щелчком, тычком пальца, лёгким шлепком — выводил их из строя. Ломались руки, которыми замахивались. Подкашивались ноги, которые пытались его ударить. Он не убивал. Он калечил. Выводил из строя продукт, который считал бракованным с самого начала. Паника нарастала. Прекрасные, чистые коридоры превращались в хаос. С визгом бежали будущие героини, падали в обморок будущие лидеры. Сайтама был неумолим, как природная катастрофа. Как Терминатор, пришедший не за одной целью, а за всем цехом. Он дошёл до центрального атриума, где обычно проходили торжественные церемонии. Здесь его ждало первое организованное сопротивление. Группа старшекурсников, более опытных и уверенных в своих силах. Среди них Сайтама узнал несколько лиц с промо-постеров института — их «звёзд». Именно здесь вперёд вышла Мари Морель (Кейт). Её способность — гипноз через прямой зрительный контакт. Она считалась одной из сильнейших в своём выпуске. Её глаза замерцали странным, затягивающим светом. —Остановись, — произнесла она голосом, в котором вибрировала сила. — Ты устал. Ты хочешь спать. Сайтама посмотрел на неё. Прямо в её гипнотические глаза. Он смотрел секунду, две. Его лицо оставалось пустым. Потом он моргнул. —Нет, — просто сказал он и прошёл мимо, как будто она произнесла прогноз погоды. Кейт отшатнулась, как от удара. Кровь хлынула у неё из носа, она схватилась за голову с тихим стоном — её сила, отражённая несгибаемой, абсолютно пустой волей, ударила по ней самой. Она потеряла сознание, рухнув на полированный пол. Её падение стало сигналом для остальных. Атаковали сразу несколько человек: один с кинетическими ударами, другой с контролем над электричеством, третий пытался связать его невидимыми нитями силы. Сайтама вздохнул. Скука. Опять скука. Он собрался разобраться с ними тем же безличным методом, как вдруг его взгляд упал на двух, стоявших немного в стороне. Брата и сестру. Люка Райли (Мар) и Сэма Райли (Люк). Они не бросались вперёд с истеричными криками. Они смотрели на него с сосредоточенной, смертельной серьёзностью. И в их глазах он увидел не бахвальство студентов, а холодную решимость солдат. Ту самую, которой не хватало всем остальным. В тот момент, когда энергетическая атака одного из студентов ударила Сайтаму в спину (не причинив вреда, но отвлекв на долю секунды), Мар сделала своё движение. Она не кричала. Она рванула вперёд с нечеловеческой скоростью — её сила была в физическом усилении. И в её руке был не кулак, а шприц, нагруженный мощнейшим паралитиком, выданным для крайних случаев охране института. Сайтама, отмахнувшись от энергетика, уже поворачивался к ней, но Люк в этот миг сработал. Его способность — тактильная иллюзия, острая, пронизывающая боль в месте прикосновения. Он не пытался ударить Сайтаму. Он метнулся и, ценой невероятной ловкости, дважды коснулся открытой кожи на его лице — у виска и на скуле. Это не было больно. Но это было неожиданно. Чувство, похожее на укол раскалённой иглой, на миг отвлекло сенсорное восприятие Сайтамы. На миг. Но этого мига хватило Мар. Она вогнала шприц ему в шею и опустошила весь цилиндр. На долю секунды всё замерло. Сайтама почувствовал, как по его сосудам разливается ледяной огонь. Его мускулы, на мгновение, дрогнули. Он замер на месте, как статуя. Паралич сработал. Триумф на лицах Мар и Люка длился меньше двух секунд. Потом они увидели, как глаза Сайтамы повернулись к ним. В них не было ни боли, ни злости. Только холодное, аналитическое любопытство. Его метаболизм, его клеточная структура, уже столкнувшаяся с попыткой полной аннигиляции в «Герогазме», обрабатывала яд с чудовищной скоростью. Паралич начал отступать так же быстро, как и пришёл. Ужас, чистый и первобытный, сковал их. Мар попыталась отскочить, но было поздно. Рука Сайтамы, ещё не полностью подчинявшаяся ему, но уже обладающая своей обычной силой, метнулась вперёд. Он не ударил её. Он схватил её за лицо. Его пальцы, как тиски, сомкнулись на её черепе. Она успела вскрикнуть — коротко, отчаянно. И затем он сдавил. Звук был ужасающим — глухой хруст кости, смешанный с чем-то влажным и мягким. Её тело обмякло, когда его пальцы продавили глазницы и сокрушили лобную кость. Он бросил безжизненное тело к ногам её брата. — МАР! — закричал Люк. Его холодная решимость испарилась, уступив место животному отчаянию и ярости. С рёвом, подкреплённым всей его силой, он бросился на Сайтаму, осыпая его ударами. Он бил по лицу, по корпусу, пытаясь применить свою тактильную иллюзию снова и снова. Удары были быстрыми, точными, отчаянными. Некоторые даже заставили голову Сайтамы слегка отклониться. Один удар, самый яростный, коснулся его щеки. Впервые с момента прибытия в этот мир, Сайтама почувствовал что-то вроде… ощущения. Не боли. Скорее, лёгкого давления. Как если бы на него села настойчивая муха. Это длилось три секунды. Потом Сайтама, уже полностью контролируя своё тело, поймал летящий кулак Люка. Он посмотрел в его безумные от горя глаза. —Ты сильнее их, — констатировал Сайтама ровным голосом. — Но этого недостаточно. Он не стал мучить его. Одним резким движением он вывернул захваченную руку, сломав её в локте и плече с чётким, сухим треском, и тут же, не отпуская, нанёс прямой, спокойный удар ладонью в центр груди. Удар был не сильным. По меркам Сайтамы. Но он передал через тело Люка достаточную кинетическую энергию, чтобы остановить его сердце и разорвать аорту. Люк отлетел на пять метров и рухнул, не двигаясь, рядом с телом сестры. Тишина, воцарившаяся в атриуме, была гробовой. Остальные студенты, ещё минуту назад пытавшиеся сражаться, в ужасе разбегались. Сайтама стоял среди хаоса, его плащ всё так же был безупречно белым, если не считать нескольких капель, упавших на него. Он посмотрел на свои руки. На каплю чужой крови на одной из красных перчаток. Он стёр её о ткань комбинезона. Он выполнил то, за чем пришёл. Корень был выжжен. Пусть даже временно. Но удовлетворения не было. Была лишь пустота и лёгкое разочарование. Даже те двое, что показали проблеск чего-то настоящего, оказались слишком слабы. Просто чуть менее хрупкие изделия с той же фабрики. Он развернулся и пошёл к выходу, оставляя за собой разгромленный храм иллюзий Vought и два тела, которые, возможно, были единственными, кто в этом месте заслуживал звания «героев» — потому что попытались встать на пути бури, зная, что погибнут. Сигнализация выла. Вдали слышались сирены. Но его это больше не интересовало. Он вышел на залитый солнцем парадный двор. Первая фаза его плана была выполнена. Теперь система точно ответит. И когда она ответит, он, наконец, узнает, где найти тех, кто с ней воюет по-настоящему. Где найти Бутчера. И где найти самого Хоумлендера. Охота продолжалась. *** Весть о резне в Институте Годалкина достигла верхних этажей Vought Tower быстрее, чем туда успели стянуть полицию и спецназ. Сначала это была просто тревожная сводка по внутренним каналам безопасности. Потом — хаотичные кадры с камер наблюдения, вырванные ворота, тела в холле. И наконец — чёткая, леденящая душу запись из атриума. Тот самый момент, когда его пальцы сомкнулись на лице Мар Морель. Хоумлендер смотрел эту запись в своём кабинете. На этот раз он не откинулся в кресле. Он стоял, уперев ладони в стеклянную столешницу, его спина была напряжённой струной. Рядом, бледная как полотно, замерла Эшли. На её планшете гудели десятки входящих звонков от прессы, политиков, родителей. Она не смела ответить. Экран застыл на кадре: лысый человек в плаще стоит среди разрухи, его пустое лицо повёрнуто почти прямо в камеру. На полу рядом — два тела Райли. Остальные студенты были ранены, покалечены, в шоке. Но этих двоих он убил. Хладнокровно. Эффективно. Без малейшей эмоции. — Он… он убил Мар Морель и Люка Райли, — прошептала Эшли, как будто сама не верила словам. — Они были нашими лучшими… потенциальными кандидатами в «Семёрку» через пару лет. Их способности были… — Неважно, — отрезал Хоумлендер. Его голос был тихим, но в нём бился странный, сдержанный гул, как далёкий гром перед бурей. — Смотри. Он перемотал запись назад. К моменту, когда Кейт пыталась его гипнотизировать. Увеличил изображение её лица в момент, когда её сила обернулась против неё, и она рухнула с кровотечением из носа. —Гипноз не сработал. Вообще. Перемотка вперёд.Момент, когда Мар вгоняет ему в шею шприц с транквилизатором, рассчитанным на слона. —Паралич. Сработал на… полторы секунды. Может, на две. И снова— кульминация. Люк Райли, чьи тактильные иллюзии могли свалить с ног даже опытного героя класса Б, бьёт его в лицо с отчаянием обречённого. Кадр за кадром. Удары, которые должны были вызвать невыносимую боль, заставляли лишь слегка отклоняться его голову. На его лице не было ни гримасы, ни даже мимолётного раздражения. Только то самое пустое, оценивающее внимание. — Он их даже не считал угрозой, — произнёс Хоумлендер, и в его голосе впервые зазвучало нечто кроме привычной самоуверенности. Интерес. Глубокий, острый, почти клинический. — Он пришёл не мстить, не грабить. Он пришёл… чистить. Как дезинфектор. Он откинулся от стола и медленно обошёл его, не сводя глаз с застывшего изображения. —Все эти дни… уличная потасовка, побег с места Герогазма… я думал, это случайность. Сильный мутант. Головорез с удачей. Но это… — он ткнул пальцем в экран, — это заявление. Он атаковал не символ. Он атаковал систему на самом уязвимом месте — в её колыбели. Он понимает, как всё устроено. Эшли молчала, боясь вставить слово. Хоумлендер был сосредоточен так, как она видела лишь несколько раз — когда речь шла о Бутчере или… о Солдатике. — Измени его статус, — приказал он, не глядя на неё. — Немедленно. —С-сэр? — пролепетала Эшли. — В протоколе он числится как «неустановленный субъект с повышенной опасностью, приоритет 3»… —Приоритет 1-А, — перебил её Хоумлендер. Его голос стал стальным. — Наравне с Уильямом Бутчером. Выше всех прочих активных угроз. Все ресурсы, все данные. Я хочу знать о нём всё. Откуда он взялся. Ел ли он сегодня утром яйца. Какое мыло использует. И главное… — он повернулся к ней, и его ледяные глаза заставили её съёжиться, — я хочу его живым. Не тронутым. Поняла? Никаких зачисток. Никаких дронов-ликвидаторов. Я хочу его в целости и сохранности. — Но… сэр, после такого… общественность, совет директоров… они потребуют его голову! —МОЁ дело, что им показывать! — рявкнул он, и комната содрогнулась от низкочастотного губа. Картины на стенах затрепетали. Эшли чуть не упала. — Ты будешь кормить их любой ложью, какую я скажу. Скажи, что это был теракт заблудшего культа. Скажи, что это была несчастная случайность при учениях. Скажи, что их съел мутант-страшила! Мне плевать! Но этот… этот человек… — он снова посмотрел на экран, и в его взгляде смешались холодная ярость и жадное любопытство, — он интересен. Впервые за долгое время что-то действительно интересно. Он подошёл к окну, спиной к Эшли и к хаосу на экране. Его отражение в тёмном стекле было напряжённым, сосредоточенным. —Бутчер — это больной зуб. Его нужно вырвать. Солдатик — это призрак прошлого, который нуждается в перезахоронении. Они — проблемы. А этот… — он кивнул в сторону монитора, — это загадка. И загадка, которая одним визитом нанёсла Vought ущерб на миллиарды и уничтожила наше будущее… такая загадка заслуживает моего личного внимания. Может, в нём наконец-то есть что-то настоящее. В его голосе прозвучала странная, почти ностальгическая нота. Как будто он устал бить картонных солдатиков и вдруг увидел вдалеке фигуру, которая хоть как-то напоминает противника. — Найди его, Эшли. Используй всё. Спутники, прослушку, аналитиков, гадалок, чёрную магию — мне всё равно. Найди его логово. И как только найдешь… доложишь лично мне. Я сам займусь этим интервью. Он обернулся. На его лице не было улыбки. Было выражение хищника, учуявшего наконец запах достойной добычи после долгого блуждания среди падали. —А теперь иди и сделай так, чтобы этот бардак исчез из всех новостей. У тебя есть два часа. Эшли, дрожа, кивнула и выбежала из кабинета. Хоумлендер остался один. Он снова запустил запись. Смотрел, как тот лысый методично, без всякой спешки, движется по коридорам. Как он сокрушает всё на своём пути, не прилагая видимых усилий. Как он убивает двух самых перспективных учеников института — не в ярости, а с той же безразличной эффективностью, с какой он разбил бы таракана. «Кто ты? — мысленно спросил Хоумлендер у изображения. — Откуда у тебя эта сила? И главное… зачем ты это сделал?» Впервые за многие годы у него не было готового ответа. Впервые за многие годы он почувствовал не раздражение, а азарт. Тусклый, извращённый, но азарт. Этот человек был не просто угрозой. Он был вызовом. Вызовом его силе, его власти, его пониманию того, как устроен мир. И Хоумлендер решил принять этот вызов. Лично. Прежде чем заняться Бутчером. Прежде чем докопаться до Солдатика. Потому что иногда нужно сначала раздавить самую интересную букашку, чтобы она не отвлекала от более скучных дел. Статус «лысого головореза» был кардинально пересмотрен. Из любопытного артефакта он превратился в главный приоритет. Игра только что перешла на новый уровень. И Сайтама, сам того не желая, наконец-то заставил «сильнейшего героя на планете» по-настоящему посмотреть на него. *** Пока в Vought Tower кипела лихорадочная деятельность по сокрытию следов и переписыванию нарратива, волна от взрыва в Институте Годалкина расходилась по подполью города, достигая самых тёмных и отдалённых его уголков. В убежище «Пацанов» Уильям Бутчер щурился от синего света экранов, на которых в режиме нон-стоп крутились повторяющиеся обрывки новостей. Картинка была уже отредактирована — вместо лысого мужчины в плаще показывали размытый силуэт, а диктор вещал о «трагическом столкновении студенческих группировок с применением запрещённого нейро-оружия». Но для Бутчера, который знал реальные возможности Vought по цензуре, сама ярость, с которой они пытались всё замять, была ярче любого признания. — Чёрт возьми, — хрипло пробормотал он, затягиваясь сигаретой. — Кто этот уёбок? На диване, скрестив ноги, сидела ММ (Марвин), его лицо было серьёзным. Он медленно покачивал головой, глядя на статистику «пострадавших» — десятки раненых, двое убитых, имена которых уже стирали из баз данных. —Не наш почерк. Слишком… публично. И слишком жестоко для простого сообщения. — Жестоко? — фыркнул Френчи (Француз), возясь с проводкой от прослушки у стола. — Эти сопляки из Годалкина — будущие нацисты в трико. Для них любое воспитательное воздействие будет жестоким. Но Марв прав. Это не наш метод. Мы режем тихо. А этот… этот устроил карнавал. — Карнавал, на который Хоумлендер ещё не пришёл, — тихо добавила Кимико. Она сидела в углу, её пальцы быстро двигались, общаясь на языке жестов, который переводил Хьюи Кэмпбелл. — Его нет на кадрах. Его реакция запаздывает. Он… спрятался? Хьюи, выглядевший более взволнованным, чем обычно, покачал головой. —Он не прячется. Если бы он был там, там была бы дыра в земле размером с квартал. Он что-то замышляет. Этот лысый парень… он его заинтересовал. И это плохо. Когда Хоумлендер чем-то заинтересован, это обычно кончается огнём и руинами. Звёздочка (Энни), прислонившись к дверному косяку, смотрела на экран с каменным лицом. В её глазах не было сочувствия к студентам Vought — она слишком хорошо знала, чему их там учили на самом деле. Но была тревога. Новая, непредсказуемая переменная в уравнении, которое и без того было на грани взрыва. —Он напал на институт, — сказала она тихо. — Не на торговый центр, не на церемонию вручения наград. На то, где выращивают новых солдат для Vought. Он видит систему. И он пытается её сломать. Не так, как мы… а так, как будто ему просто надоело на неё смотреть. Бутчер презрительно фыркнул, стряхивая пепел. —Не строй из него революционера, девочка. Он мог просто с катушек съехать. Маньяк с силой. Таких полно. Хоумлендер рано или поздно найдёт его и размажет по стенке, а мы останемся с кучей лишнего внимания и ещё более параноидальной корпорацией. Но в его голосе не было привычной уверенности.Он снова посмотрел на застывший кадр — на пустое, безэмоциональное лицо нападавшего, разглядывающее хаос вокруг. В этом взгляде не было безумия. Была… скука. Та самая, что бывает у профессионала, выполняющего грязную, но необходимую работу. Бутчер это знал. Он видел этот взгляд в зеркале. — В любом случае, — заключил он, давя окурок в переполненной пепельнице. — Он не наш союзник. Он — хаос. А хаос мешает планам. Следим за ним, если сможем. Но не лезем на рожон. У нас и своих проблем хватает. — Он имел в виду Солдатика. Мысль о живом, настоящем Солдатике заставляла его челюсть непроизвольно сжиматься. Это была угроза другого порядка, куда более личная и опасная. В мрачной квартире на окраине Тем временем, в съёмной квартире, пахнущей пылью, дешёвым кофе и старыми книгами, другой человек смотрел на ту же новость. Солдатик (Бен). Он сидел перед маленьким старым телевизором, его поза была прямой, даже сейчас. Руки, покрытые сетью старых шрамов, лежали на коленях. Он видел не отредактированную версию. У него были свои, очень старые и очень глубокие каналы для получения информации. Он видел сырые кадры с камер наблюдения. Видел, как тот человек двигается — без суеты, без гнева. Как солдат на задании. Видел, как падают его атаки, как ломаются самые многообещающие «герои» будущего, словно они сделаны из папье-маше. И впервые за долгие десятилетия истинной жизни и вечного бегства, на лице Бена появилось выражение, которое трудно было назвать улыбкой. Скорее, это было пробуждение острого, давно забытого интереса. «Интересно, — подумал он про себя, его голос был тихим скрипом в пустой комнате. — Ни страха, ни злости. Ни тщеславия. Просто… действие. Эффективное действие против машины, которую я когда-то помог создать». Он не видел в этом лысом человеке союзника. Он слишком долго жил, чтобы верить в случайных спасителей. Но он видел в нём симптом. Признак того, что монолит власти Vought, казавшийся незыблемым, дал трещину, в которую ворвалось нечто абсолютно чужеродное. Не бомба, не армия — один человек. И этот человек, сам того не зная, отвлекал на себя львиную долю внимания и ресурсов всей корпорации. Включая, что было наиболее важно, внимание её главного пса — Хоумлендера. Это создавало окно возможностей. Небольшое, но реальное. Пока этот лысый шторм бушевал в центре системы, тени по её краям могли двигаться свободнее. Можно было искать. Можно было планировать. Можно было, возможно, наконец закончить дело, которое он не закончил почти восемьдесят лет назад. Он медленно поднялся с кресла и подошёл к запылённому окну, глядя на ночной город. Где-то там бродил Бутчер, одержимый слепой местью. Где-то там был Хоумлендер, почуявший новую игрушку. И где-то там был этот загадочный разрушитель, который, возможно, сам не понимал, какую игру начал. «Кто бы ты ни был, — мысленно обратился Джон к невидимому незнакомцу, — продолжай. Сея хаос, ты невольно роешь могилу для настоящего зла. А я… я посмотрю, не упадет ли в неё что-нибудь ценное». Он не собирался искать этого человека. Но он будет внимательно следить. Потому что в войне, которую он вёл почти целый век, любое смещение баланса, любая новая сила — будь то молот или просто тяжёлый камень, брошенный в окно, — могла стать решающей. В городе теперь бушевали три бури: холодная, методичная ярость Бутчера; древняя, неумолимая решимость Солдатика; и абсолютно новая, пугающая своей безэмоциональной эффективностью сила Сайтамы. И над всем этим, как грозовая туча, нависал Хоумлендер, который только что решил, что пришло время лично вмешаться. Столкновение стало неизбежным. И его эпицентр всё больше смещался к одинокой фигуре в белом плаще, которая даже не подозревала, сколько глаз теперь следило за каждым её шагом, и сколько судеб начало зависеть от её следующего движения.