к чему приводят споры на желание

Предыстория была до глупости простой. Четвертый курс, предзащита дипломов позади, рассказы лекторов больше не представляли интереса. Шла последняя пара по философии, которую никто уже не слушал. Солнечный весенний день за окном, пыль в лучах света. Феликс, сонный, смотрел в окно, чувствуя, как его нога под столом непроизвольно подрагивает. Скучно. Нудно. Не интересно. Хван Хёнджин, развалясь на соседнем стуле, что-то черкал в блокноте. Именно в эту атмосферу ленивости Хёнджин умудрился забросить бомбу. Он наклонился к Феликсу так, что его губы почти коснулись уха младшего, и прошептал, обжигающе тихо: — Спорим, не выдержишь? Феликс отвел взгляд от окна и уставился на него. — Всмысле? Не выдержу где? В чём? Хёнджин усмехнулся, его глаза блеснули озорным, опасным огоньком. Слишком опасным для простого спора. Хёнджин ухмыльнулся, как кот, получивший сливки. Он бегло оглядел аудиторию — все были поглощены своими делами, телефоном или сном. Преподаватель листал конспект. Всем плевать. Никому не интересно узнать что же творится под партой Хвана и Ли. А зря. Джин ловко расстегнул пуговицу на своих джинсах и потянул руку к Феликсу. Тот, с замирающим сердцем, сделал то же самое. Под прикрытием стола началось их тайное, грешное соревнование. Ладонь Хёнджина была теплой и уверенной. Он обхватил член Феликса, уже крепко стоявший, и начал медленно, почти лениво двигать рукой, словно ему не интересно. Феликс резко вдохнул, закусив губу. Было глупо, очень глупо соглашаться на такое, когда ты слишком чувствителен к ласкам. Его собственная рука на члене Хёнджина дрожала, движения были неуверенными, суетливыми. Хён же был мастером пыток. Он не просто дрочил. Он исследовал. Большим пальцем он провел по чувствительной головке, собирая выступившую каплю смазки и тут же размазывая ее по всей длине. Затем его пальцы сомкнулись у самого основания, создавая приятное давление, и поползли вверх, к уздечке. Он намеренно замедлялся, едва касаясь этого нежного места, когда чувствовал, как тело Феликса напрягается, предвещая скорый финал. Феликс жмурился, пытаясь загнать нарастающие ощущения куда-то внутрь. Из его горла вырывались тихие, подавленные стоны, а иногда и скулёж. Он пытался думать о противном, но это не помогало. Волны удовольствия накатывали все сильнее. Его собственная маленькая ладошка на члене Хёнджина двигалась всё быстрее, сжимала сильнее, Ликс пытался отвлечься, сконцентрироваться на том, чтобы довести старшего до края и не проиграть самому, но Хван сохранял ледяное спокойствие, лишь усмехаясь в уголке губ. — Тебе стоит быть потише, Ликси, — прошептал он, и от этого прозвища по коже Феликса пробежали мурашки. — А то все услышат, как ты скулишь. Джин снова замедлил движения, почти до полной остановки, когда Феликс был уже на грани. Ёнбок бессильно дернул бедрами, пытаясь возобновить трение, его лицо расплылось хныкающей моськой. Сопротивление было бесполезно. Он был полностью во власти Хёнджина. Целиком. С младшим творилось что-то невообразимое. Чувствительность его тела и без того высокая, взлетела до небес. Каждое прикосновение пальцев Хёнджина, каждое движение кожи по члену блондина отзывалось огненными вспышками в мозгу. Феликс больше не мог терпеть. Сдавшись, он с глухим стоном упал ртом на плечо Хёнджина, тут же начиная смоктать рубашку старшего, сладко причмокивая и скуля в неё. Его бедра сами начали двигаться, толкаясь навстречу руке Хвана, стараясь скорее кончить. Феликс затрясся, его тело напряглось в дуге, и он, сдавленно всхлипнув, излился горячей жидкостью в ладонь Хёнджина. Спазмы были такими сильными, что у него потемнело в глазах. Он не мог дышать, не мог думать, мог только чувствовать, как его захлестывает волна абсолютного, животного удовольствия. Когда сознание медленно вернулось к нему, он открыл глаза. Его взгляд был стеклянным, полным влаги от пережитых ощущений. Фел смотрел на Хёнджина с немым вопросом, стыдом и какой-то дикой благодарностью. Щеки пылали. В этом взгляде было все — и осознание поражения, и признание власти старшего, и немой вопрос «что же дальше?». Хёнджин медленно убрал свою липкую ладонь, не отрывая от него торжествующего взгляда. — Кажется, я выиграл, — тихо прошептал он, и в его глазах заплясали чертики. — Готов исполнять мое желание? Ликс промолчал. Тишина после оргазма была оглушительной. Феликс все еще тяжело дышал, прислонившись лбом к плечу Хёнджина, чувствуя, как бешено стучит его собственное сердце. Хёнджин не двигался, давая младшему прийти в себя. Его собственная рука, липкая и теплая от семени Феликса, лежала на его бедре. Он смотрел на затылок Ликса, на влажные от пота золотистые волосы, и усмешка не сходила с его лица. — Ну что, солнышко? Приятно тебе? — его шепот был обжигающе нежным и язвительным одновременно. Феликс лишь бессильно кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Стыд начал медленно заполнять его, горячей волной подступая к щекам. Он только что кончил в руку своему одногруппнику на последней парте, пока вокруг сидели люди. Безумие. — Куда?— прошептал Хван. — Мы же не закончили. Ты проиграл. А я даже не начал по-настоящему. — Тише, — снова приказал старший, его пальцы сжались у основания, заставляя Феликса выгнуться. — А то все услышат, как мой хороший мальчик вновь заскулил. Вот только Ёнбок уже не пытался сопротивляться. — Кончай, Ликси, — шёпот Джина, кажется, обжог младшему ухо. — Кончай мне в руку. Дай мне все. Я хочу видеть, как ты теряешь голову. Хочу видеть как ты принимаешь своё поражение. И Феликс не выдержал. Второй оргазм накатил на него внезапно и сокрушительно, волной, вырывая из груди глухой, подавленный стон. Он кончил снова, судорожно, почти болезненно, его тело билось в мелкой дрожи, из глаз брызнули слезы от переизбытка ощущений. Ён обмяк, полностью опустошенный, его дыхание было прерывистым и хриплым. Хёнджин медленно убрал руку, с удовлетворением глядя на результат своей работы. Он наблюдал, как Феликс, не в силах держать голову, снова упал ему на плечо, побежденный и покорный. Хён быстро привел себя в порядок, его лицо снова стало безмятежным и спокойным. Он встал, потянулся и бросил лежащему в ступоре Феликсу влажную салфетку, которую вдруг достал из кармана. — Приводи себя в норму, — сказал он уже обычным, громким голосом. — А о своем желании я тебе сообщу позже. Не сомневайся, я его уже придумал. И он ушел, растворившись в толпе студентов, оставив Феликса одного разбираться в последствиях их спора. Ликс сидел, все еще дрожа, и понимал, что эта игра только началась, и что желание Хёнджина, без сомнения, будет еще более изощренным и унизительным. И самое ужасное было то, что часть него ждала этого с нетерпением. Желание Хвана было озвучено тем же вечером, по телефону, ровным, не терпящим возражений тоном. Феликс слушал, и его ладони становились все более влажными, а по спине бегали мурашки — часть от ужаса, часть от странного, запретного возбуждения. «Носишь все выходные. Белье под запретом. Выполняешь любой мой приказ. Без вопросов, без возражений. Понял?» И вот Феликс стоит посреди гостиной Хёнджина. Его кожа, почти целиком обтянутая черным боди, кажется еще более фарфоровой на его фон. Боди было настолько облегающим, что подчеркивало каждый изгиб, каждую мышцу. Короткая плиссированная юбочка едва прикрывала его бедра, делая Фела ещё более уязвимым и невероятно соблазнительным. На голове красовались два небольших черных ушка, жгуче стыдные для парня. Самым жестоким было другое. Анальная пробка в виде кошачьего хвостика введенная Хёнджином с обильным количеством лубриканта всего полчаса назад. Она сидела глубоко, наполняя Феликса, и каждый шаг, каждое движение заставляло блондина остро ощущать ее присутствие. Длинный, пушистый черный хвост мягко покачивался у его ягодиц. Хёнджин, развалясь на диване, смотрел на него с видом искусного коллекционера, оценивающего новое приобретение. Его взгляд был тяжелым, властным. — Подойди сюда, котёнок, — мягко скомандовал он. Феликс, заливаясь румянцем, сделал несколько неуверенных шагов. Боди натирало кожу, а хвост нежно касался его голых бедер. — Не так. Встань на четвереньки. Котята так не ходят. Сердце Феликса ушло в пятки, но он, опустив взгляд, медленно встал на колени, а затем и на все четыре конечности. Пол был прохладным под его ладонями и коленями. Он пополз к дивану, чувствуя, как жгучий стыд смешивается с возбуждением. Его собственный член, зажатый в тесном боди, налился и болел. — Хорошая киска, — Хёнджин протянул руку и потрепал его за ушком. Жест был почти нежным, но унизительным до слез. Затем его пальцы опустились ниже, под юбку, и сжали упругий шарик пробки. Феликс вздрогнул и тихо вскрикнул, когда Хёнджин слегка провернул ее внутри него. — Мой котёнок должен быть всегда готов. Понял? — его голос стал низким и опасным. Хван встал с дивана, его тень накрыла Феликса. — А теперь покажи, как ты умеешь сосать. Эти выходные стали для Феликса смесью ада и рая. Хёнджин был безжалостным и изобретательным хозяином. Он доводил понятие «секс» до абсолютных пределов. Грубый, животный секс. Он прижимал Феликса к стене, задирал юбку и, не вынимая пробки, входил в его растянутый, готовый к этому зад, заставляя Ёнбока давиться, слезы текли из глаз Ликса ручьями. Джин говорил грязные, унизительные слова, хватал его за волосы и за эти дурацкие ушки, контролируя каждый его вдох. Изощренный БДСМ. Старший использовал ремешки от боди, чтобы привязать запястья Феликса к спинке кровати. Он завязывал ему глаза шелковым шарфом, обостряя все остальные чувства до немыслимого предела. Он играл с его телом, как с инструментом — то лаская его до дрожи, то причиняя легкую боль щипками или шлепками по его обнаженным под юбкой ягодицам, заставляя хвостик вибрировать от ударов. Хёнджин приказывал младшему лежать смирно и не двигаться, пока он сам медленно и методично доводил себя до оргазма, глядя на его страдающее от воздержания тело. Извращенная нежность. Иногда, после особенно жесткого сеанса, Хён мог уложить Фела на диван, положить его голову себе на колени и часами смотреть фильм, одной рукой перебирая его волосы, а другой — медленно и почти медитативно вращая анальную пробку внутри него, не давая Феликсу ни на секунду забыть, кому он принадлежит в эти выходные. Секс был везде. На кухне, когда Хёнджин кормил его с руки, а потом резко разворачивал и входил в него сзади, опрокинув на стол. В ванной, под струями горячего душа, где тело Феликса, скользкое от мыла, было особенно податливым. На полу в гостиной, где Хван заставлял Ликса снова и снова добиваться оргазма только с помощью хвоста и его приказов, не касаясь себя спереди. К концу второго дня Феликс был полностью сломлен и переполнен. Его тело было картой синяков и следов от укусов, его разум — туманом из подчинения и наслаждения. Он уже не думал о стыде. Он думал только о приказах Хёнджина. Он ел из его рук, пил, когда ему разрешали, и засыпал у его ног на ковре, ощущая каждой клеточкой своего тела и власть Хёнджина, и ту странную, извращенную заботу, что сквозила в его жестокости. Когда в воскресенье поздно вечером Хёнджин наконец вынул из него пробку — медленно, заставляя прочувствовать каждый миллиметр, — Феликс разрыдался. От опустошения, от физического облегчения и от осознания, что эта пытка, этот рай — закончились. Хёнджин посмотрел на него, на его изможденное, прекрасное лицо, залитое слезами, на тело в растерзанном боди и сбитых набок ушках. Он наклонился и поцеловал его в лоб. — Хороший котёнок, — прошептал Джин, и в его голосе впервые прозвучала не только власть, но и нечто похожее на удовлетворение. — Мой хороший котёнок. И Феликс, прижимаясь к его груди, понимал, что проиграл намного больше, чем просто спор. Он проиграл себя. И ему это, о ужас, начало нравиться. *** Прошло несколько недель с тех пор, как спор в аудитории перерос в нечто большее. Теперь это была их реальность. Феликс больше не был просто одногруппником. Он был собственностью Хёнджина. Его котенком. И он принимал эту роль с трепетом и преданностью, которые росли с каждым днем. Их жизнь превратилась в изощренный танец, где Хёнджин был дирижером, а Феликс — его идеально настроенным инструментом. Утро начиналось с послушания. Феликс просыпался первым, на рассвете. Он уже знал ритуал. Он вставал с матраса у кровати Хёнджина — ему не разрешали спать на кровати без приказа — и надевал приготовленную с вечера одежду. Сегодня это было ажурное бордовое боди, почти прозрачное, и короткая кожаная юбочка. К ошейнику с именным жетоном «Ликси» Хёнджин пристегнул длинную цепь, которую закрепил у изголовья кровати. Анальная пробка-хвост, сегодня силиконовая и более объемная, уже была на месте — Хёнджин ввел ее Фелу ещё перед сном. Феликс встал на колени у кровати, положив голову на матрас, и ждал. Он слышал, как проснулся Хёнджин, чувствовал на себе его тяжелый взгляд. — Привет, котёнок, — утренний голос Хёнджина был хриплым. Его рука легла на голову Феликса, пальцы вцепились в волосы. — Подготовь меня к новому дню. Это был не вопрос, а приказ. Феликс без промедления откинул одеяло и принялся за работу, своими губами и языком будя плоть хозяина. Он делал это с полной самоотдачей, как молитву. Хёнджин стонал, его пальцы туже вплетались в волосы Феликса, направляя его. Это был утренний ритуал подчинения, устанавливающий иерархию на весь день. После завтрака, который Феликс ел с миски на полу, Хёнджин решил «поиграть». Он без колебаний ввёл в Ёнбока вибратор, плотно прижимая его к простате пробкой, а потом развалился на диване, держа в руках пульт управления от новой игрушки. — Сегодня мы поработаем над твоей выдержкой, котёнок. Ты будешь убираться. А я буду решать, насколько это будет... приятно. И началась пытка. Феликс мыл посуду, а Хёнджин, не вставая с дивана, включал вибратор на минимальную мощность, заставляя Ликса вздрагивать. Потом, когда Феликс пылесосил ковер, вибрация становилась невыносимой, волны удовольствия били по нему, заставляя блондина опираться на ручку пылесоса, чтобы не упасть. Он скулил, его ноги подкашивались. — Не останавливайся, — раздавался спокойный голос Хёнджина. Это был изощренный БДСМ-контроль, где Хёнджин доводил Феликса до грани, но не позволял кончить, проверяя пределы его выносливости. Слезы катились по щекам Феликса, но он продолжал, потому что таков был приказ хозяина. Вечер приносил с собой грубую, животную страсть. Иногда настроение Хёнджина было мрачным и властным. Он мог резко толкнуть Феликса на стол, заломив ему руки за спину. Юбка задиралась, обнажая ягодицы и торчащий хвост. «Сейчас ты получишь по заслугам за то, что сегодня утром пролил воду», — рычал он ему в ухо, его голос был низким и опасным. Он не вынимал пробку. Он входил в него сзади, а иногда и спереди, глубоко в горло, заставляя давиться и хрипеть, или использовал его в других, более извращенных позах, где Феликс чувствовал себя всего лишь вещью, объектом для утоления похоти. Это был грубый, унизительный секс, где боль смешивалась с наслаждением, а унижение — с пьянящим чувством принадлежности. Хёнджин мог шлепать его, кусать за плечи, оставляя синяки, как метки. И Феликс принимал все, потому что это было проявление внимания хозяина. В такие моменты не было ошейников или цепей. Был только Хёнджин, смотрящий на Феликса с обжигающей интенсивностью. Он ласкал его долго и нежно, исследуя каждый сантиметр его тела поцелуями. Хван входил в младшего медленно, почти благоговейно, глядя в его глаза, и они двигались в унисон, как настоящие любовники. Это был ванильный, почти любовный секс, который ранил Феликса гораздо сильнее любой грубости, потому что заставлял его мечтать о невозможном. И всегда, каждый раз, Хёнджин доводил его до самого мощного оргазма. Неважно, был ли это быстрый, жесткий секс у стены или медленные, глубокие толчки в постели. Хёнджин знал тело Феликса лучше, чем он сам. Он знал, когда замедлиться, когда ускориться, где прикоснуться, чтобы вызвать конвульсии. Он шептал ему на ухо развратные слова или, наоборот, нежные похвалы, сбивая с толку и доводя до исступления. Когда Феликс кончал, это всегда было сокрушительно. Его тело выгибалось, из горла вырывался надрывный, глухой крик, а мир перед глазами взрывался белым светом. Он тонул в ощущениях, его мышцы сводило судорогой, и он полностью, без остатка, принадлежал Хёнджину. В эти моменты, глядя на обессиленное, залитое слезами счастья лицо своего котенка, Хёнджин позволял себе редкую, настоящую улыбку. Он обнимал его, прижимая к себе, и чувствовал, как бьется его переполненное сердце. — Мой, — тихо говорил он, целуя его в макушку. — Мой прекрасный, развратный котенок. И Феликс, прижимаясь к нему, знал, что нигде больше он не чувствовал бы себя так полно, так цельно. Он был вещью, игрушкой, собственностью. Но он был любимой собственностью. И для него этого было более чем достаточно. *** В квартире Хёнджина царил свой, особый микроклимат — горячий, плотный, наполненный ароматом кожи, секса и полной власти. Феликс существовал в состоянии перманентной готовности. Его тело, всегда облаченное в шелк, кружево или кожу боди, стало живым воплощением желаний Хёнджина. Каждое утро — новый наряд, новая игрушка. Сегодня это было боди из сетки с стратегическими кожаными вставками, обнажавшими больше кожи, чем скрывавшими. К нему — короткая теннисная юбочка, сковывающая движения, и тяжелый, холодный ошейник с шипами. Внутри — не пробка, а вибратор с дистанционным управлением, пульт от которого Хёнджин положил в карман халата. — Сегодня, котёнок, мы устроим тебе экзамен, — объявил Хёнджин, развалившись в кресле. Он включил вибратор на минимальную мощность. Феликс вздрогнул, ощутив знакомое гудение глубоко внутри. Он стоял на коленях перед креслом, положив руки на бедра Хёнджина. — Твое задание — не кончить. Неважно, что я буду делать. Хёнджин начал медленно. Он завел привычный утренний ритуал, но его движения были более методичными, почти клиническими. Он нагнулся ниже, бегло чмокнул лоб младшего, обрамлённый светлыми прядями, прилипшими из-за пота, выступившего на лбу, а потом потянулся ниже, приподнял юбочку и обхватив член Феликса, стал ему дрочить, точно зная каждый бугорок, каждую чувствительную точку. Фел закусил губу, пытаясь отгородиться от нарастающего удовольствия. Он смотрел в глаза Хёнджину, ища в них опору, но находил лишь холодную, экспериментаторскую увлеченность. Затем Хёнджин переключил вибратор на среднюю мощность. Волна залила низ живота Феликса, заставив его выгнуться и тихо застонать. — Тише, котенок. Сосредоточься, — Джин насмешливо провел пальцем по его вздрагивающему животу. Хван сменил тактику. Отодвинувшись, он начал описывать словами, что будет с Ёнбоком делать позже. Грязные, подробные, извращенные сценарии. Он говорил о том, как прикует его к батарее, как заставит обслуживать его друзей — все это ложь, игра, ведь Хёнджин никогда бы не позволил другим смотреть на своего мальчика, но от голоса старшего и работающего внутри вибратора Феликс терял почву под ногами. Его член болезненно пульсировал, предчувствуя разрядку. — Пожалуйста... Хёнджин... — выдохнул он, моля о пощаде или, наоборот, о завершении. — Нет, — коротко ответил хозяин и включил вибратор на максимальную мощность. Феликс закричал. Его тело затряслось в конвульсиях, он едва не потерял сознание от перегрузки. Это было больно и невыносимо приятно. Он упал вперед, уткнувшись лицом в колени Хёнджина, его пальцы впились в ткань халата. Он был на грани, еще секунда — и он кончит, нарушив приказ. И в этот момент Хёнджин выключил вибратор. Внезапная тишина и прекращение стимуляции были шоком. Феликс рыдал, его все трясло от невыпущенного напряжения. — Хорошо, — тихо сказал Хёнджин, гладя его по голове. — Очень хорошо. Ты выдержал. — А теперь, мой терпеливый мальчик, твоя награда. Его пальцы нашли его напряженный член. Движения были быстрыми, точными, безжалостными. После долгого ожидания, после пытки воздержания, Феликс не продержался и минуты. Оргазм прокатился по нему ураганом, сокрушительным, почти болезненным по своей силе. Он кричал, захлебываясь слезами и стонами, его тело билось в объятиях Хёнджина, полностью отдаваясь волне. Когда он пришел в себя, обессиленный и опустошенный, Хёнджин не отпускал его. Старший держал его, тихо напевая что-то под нос, его губы касались виска Ли. Феликс понимал, что это и есть суть их отношений. Не просто боль или удовольствие. А доведение до крайности, до самого края пропасти, чтобы затем поймать и удержать. Чтобы он всегда знал, чьи руки его ловят, чья воля управляет его телом и душой. Он повернул голову и прижался губами к шее Хёнджина, беззвучно шепча слова благодарности и преданности. Дождь стучал в окно, а они сидели в своем коконе, где боль была лаской, а абсолютная власть — единственной формой любви, которую они знали. *** Тот вечер начался иначе. В воздухе висело не привычное томление, а напряженное электричество. Хёнджин был молчалив, его взгляд стал тяжелым и пронзительным. Он не приказал Феликсу надеть что-то сложное, просто указал на простое черное кожаное боди и ошейник. Никаких ушек. Никакого хвоста. Только кожа и холодная фурнитура. — На колени. У дивана, — его голос был ледяным, лишенным привычных ноток насмешки или ласки. Феликс, сердце которого бешено заколотилось от тревожного предчувствия, послушно встал на колени на жесткий паркет. Не стоило Фелу строить глазки другому парню ради того, чтобы списать домашку. Хван такого не прощает. Хёнджин подошел, его тень накрыла младшего целиком. Что последовало дальше, было самым суровым и безжалостным БДСМ-сеансом за все их время. Это не была игра. Это была проверка на прочность. Потом была боль без унижения. Хёнджин привязал его запястья к ножкам тяжелого стола, полностью обездвижив. Он ввел в него пальцы без лубриканта, сухо и жестко, заставляя Феликса кричать от боли и тщетно рваться на месте. Секс был грубым, почти насильственным. Хёнджин входил в него сзади, не готовя, не лаская, его движения были резкими и глубокими, направленными только на его собственное удовлетворение. Он тянул Феликса за волосы, заставляя выгибать спину, и кусал его за шею и плечи, оставляя синяки, которые будут заживать неделями. Но самая изощренная пытка была в контроле над его оргазмом. Хёнджин доводил его до самого края, до той точки, когда все тело сжимается в ожидании разрядки, и тут же останавливался. Он сжимал основание его члена так сильно, что Феликс визжал от боли и фрустрации. — Ты кончишь, только когда я скажу. Твое тело принадлежит мне. Даже твой оргазм — мой. Хван повторял это снова и снова, доводя Феликса до истерики. Младший рыдал, умолял, его тело тряслось в мелкой дрожи, но Хёнджин был неумолим. А когда он наконец разрешил, оргазм был настолько бурным и сокрушительным, что Феликс на несколько секунд потерял сознание, его тело билось в конвульсиях, из горла вырывались хриплые, нечеловеческие звуки. Когда все закончилось, Хёнджин молча развязал его. Феликс рухнул на пол, как тряпичная кукла, весь в слезах, слюне и синяках. Он лежал, не в силах пошевелиться, чувствуя, как боль пульсирует в каждом мускуле. И тогда Хёнджин сделал то, чего Феликс никогда от него не ожидал. Он не стал утешать его, не стал гладить по голове и называть «хорошим мальчиком». Вместо этого он отошел к стене, его лицо вдруг стало уставшим и... потерянным. — Всё, — тихо сказал он. — Всё, Ликс. Это конец. Феликс медленно поднял на него глаза, не понимая. — Я не могу больше, — голос Хёнджина дрогнул. — Я не могу так с тобой обращаться, не зная наверняка. Ты никогда не жалуешься. Ты все принимаешь. А что, если на самом деле тебе больно? Что если тебе страшно? — он провел рукой по лицу. — Я даю тебе шанс сбежать. Сейчас. Возьми свои вещи и уходи. Забудь всё, что было. Забудь про хозяина и котенка. Забудь про эту... жестокость. Феликс попытался что-то сказать, но из его пересохшего горла вырвался лишь хрип. — Или... — Хёнджин сделал паузу, и в его глазах появилась уязвимость, которую Феликс видел впервые. — Или мы можем попробовать все сначала. По-другому. Мы можем... встречаться. Как обычные парни. Без цепей, без ошейников, без боли. Ходить на свидания, смотреть фильмы, держаться за руки. Говорить, если что-то не нравится. Говорить, если больно. Быть... равными. Он произнес это слово — «равными» — как что-то чуждое и пугающее. Эта боль, эта жестокость — были его выбором. Не потому что он был жертвой, а потому что в этой отчаянной преданности, в этой готовности вынести все что угодно ради одного его взгляда, заключалась самая чистая, самая искаженная и самая настоящая форма любви, на которую он был способен. Ванильные свидания, держания за руки... это было бы для кого-то другого. Не для него. Он с огромным трудом поднялся на колени. Его тело протестовало каждой клеткой. Фел посмотрел на Хёнджина, и в его взгляде не было ни капли упрека, только бесконечная, выстраданная преданность. Он поднял голову, и его глаза сияли странным, чистым светом сквозь слезы. —Пожалуйста, Хёнджин. Не забирай у меня этого. Не забирай у меня себя. Хёнджин смотрел на него, на это прекрасное, избитое, абсолютно преданное существо у своих ног. И в его глазах что-то надломилось. Он медленно опустился на колени перед ним, не как хозяин, а как человек. Он обнял его, аккуратно, стараясь не задеть синяки. — Дурак, — прошептал он ему в волосы, и его голос снова дрогнул, но теперь от облегчения. — Мой маленький, глупый, и очень отчаянный дурак. Он не предложил «нормальных отношений» снова. Потому что понял — их отношения и так нормальны для них. Со своими правилами, своей болью и своей безумной, всепоглощающей любовью. — Ладно, — выдохнул Хёнджин, все еще держа Ёнбока в своих руках. — Все остается. Но с одним условием. Если однажды... однажды ты действительно захочешь остановиться... ты скажешь мне. Одно слово. Всего одно слово. Обещаешь? Феликс, прижимаясь к его груди, кивнул. Он знал, что никогда его не произнесет. Потому что в его мире, мире боли и абсолютного подчинения, он был по-настоящему свободен и по-настоящему любим. *** Комната была погружена в полумрак, нарушаемый лишь мерцанием уличных огней за окном. Феликс лежал на широкой кровати, его запястья и лодыжки были мягко, но надежно закреплены кожаными ремнями за спинку и ножки. Он был полностью обнажен, его кожа, покрытая легким слоем пота, отливала перламутром в тусклом свете. На его теле уже красовались несколько новых игрушек, которые Хёнджин выбрал для сегодняшнего вечера: серебряные зажимы-прищепки с маленькими вибрирующими шариками на концах были прикреплены к его соскам, заставляя их напрягаться и ныть от постоянной, низкочастотной вибрации. Хёнджин стоял рядом, молчаливый и сосредоточенный, как хирург перед операцией. В его руках был пульт управления. — Начнем с малого, котенок, — его голос был ровным, без эмоций. Он увеличил мощность вибраторов на сосках. — Хёнджин... ах! ааа... слишком... — он закусил губу, зажмурившись. — Слишком хорошо? — усмехнулся старший, добавляя еще один уровень вибрации. Феликс забился, как угорь, его бедра дергались, а из глаз брызнули слезы. Зажимы не давали ему забыть ни на секунду, кто контролирует его удовольствие. — А теперь... главное блюдо, — прошептал Хёнджин и нажал кнопку. Вибратор внутри Феликса ожил, начав вибрировать и вращаться. Младший взревел, его голова закатилась назад, а пальцы сжались в кулаки. Это было невыносимо и божественно. Волны удовольствия били в него с такой силой, что он почти не мог дышать. Машина вошла в него с первого же толчка, глубже, чем мог бы любой человек. Прямо рядом с другим вибратором, разрывая чувствительную дырочку. Ровный, безжалостный ритм не оставлял места для передышки. Она долбила его самую чувствительную точку с механической точностью, снова и снова. Феликс полностью потерял над собой контроль. Его стоны перешли в громкие, разбитые крики. — ДА! ДА! ХЁНДЖИН! ТАК! ТЫ... АХ... ТЫ ТАК ЗДОРОВО ТРАХАЕШЬ МЕНЯ! ТРАХНИ МЕНЯ! ДАААА! МХ! ДЖИННИ! ДЖИННИ, ПРОШУ! — Феликс выкрикивал это снова и снова, его голос срывался на визг. Его тело было одним сплошным нервом, натянутым до предела. Вибратор внутри, вибраторы на сосках и безостановочные толчки машины доводили его до состояния, близкого к безумию. Он был просто сосудом для удовольствия, которое ему дарил Хёнджин. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым, прерывистым дыханием Феликса. Хён молча развязал ремни, один за другим. Феликс просто лежал, не в силах пошевелиться, глядя в потолок затуманенными глазами. Джин принес влажную теплую салфетку и начал медленно, методично вытирать его тело. Он снял зажимы с покрасневших сосков, и Феликс вздохнул с облегчением. Эта простая забота, последовавшая за такой жестокостью, тронула что-то глубоко внутри. Когда Хёнджин повернулся, чтобы уйти, Феликс тихо, почти неслышно, позвал его. — Хёнджин... Тот обернулся. Феликс сел, сжимая простыню в кулаках. Его щеки пылали от стыда и неуверенности. — Можно... — он сглотнул. — Можно мы завтра... погуляем? Просто... погуляем. По парку. И... можно... за ручку? Он произнес это как самый большой свой секрет, как самую смелую просьбу. Хёнджин замер, глядя на него. Он видел не своего котенка, не свою игрушку, а молодого человека, который только что пережил сексуальный шторм и теперь просил о чем-то бесконечно более простом и сложном одновременно. И в этот момент что-то щелкнуло. Феликс поднял на него глаза, и в них была надежда, смешанная со страхом. — А... а все это? — он кивнул на кровать, на машину. — Это... кончено? Хёнджин покачал головой, и его губы тронула улыбка. — Нет. Это не кончено. Это... просто займет свое место. Рядом с прогулками за ручку. Иногда я буду привязывать тебя к кровати и доводить до крика. А иногда мы будем есть мороженое в парке и смеяться над глупыми шутками. Ты не будешь моим котенком. Ты будешь... моим Феликсом. Моим парнем. Который иногда очень любит, когда его трахают до потери сознания. Феликс рассмеялся, и этот смех был полон облегчения и счастья. Он прижался лбом к плечу Хёнджина. — Я люблю тебя, — прошептал Ён. Впервые. — Я тоже тебя люблю, дурак, — ответил Хёнджин, целуя его в макушку. Их отношения не стали «нормальными» в общепринятом смысле. Они стали их отношениями. Секс в них все так же мог быть грубым и изощренным, но теперь он был между двумя равными, которые выбрали друг друга во всех проявлениях. Между двумя людьми, которые знали, что после ночи боли и экстаза их ждет утро с кофе, прогулкой за руки и разговорами обо всем на свете.