Побочный эффект: привыкание

«Лекарство — вещество или смесь веществ синтетического или природного происхождения в виде лекарственной формы, применяемое для профилактики, диагностики и лечения заболеваний..

Занка всегда знал, что с ним что-то не так. Что-то не имело формы, вкуса или голоса, но томно шептало ему на ухо, сладко манило куда-то и за собой и сдавливало череп. Оно было темным и пугающим — оно было хаосом. Разрушительным в своей сути и наслаждающимся разрушениями. И Занку оно влекло за собой также, как и пугало. Влекло — и он в страхе запирал его обратно в клетку; пугало — и от этого лишь сильнее билось сердце, желая распробовать, услышать, потрогать. Но Занка трус, всегда им был. Занка боялся любых неровностей и всего, что не идеально белое, и запер темное нечто навсегда у себя под кожей, смазав сверху приторностью. Так, на всякий. Гниющее в скользком мраке и позорно скрытое от чужих взглядов, оно пускало корни внутрь. Спутывало его мысли, оставляло после себя бардак и за ним щемящую пустоту, связывало руки и ноги так туго, что состояние порой напоминало кому, и с каждым годом душило всё сильнее. Это была его болезнь. Та, что отделяла его от заветного статуса «гения», мстила каждый день, каждый новый бой, держа нож у задушенного горла, ведь «это твой предел, Занка. Выше нельзя. Я не позволю». И тащило вниз, И вниз, И вниз. Он неизменно был внизу, вместе со своей патологией. Неспособный вырезать её из организма и слишком трусливый, чтобы принять. Делал вид, что усердно совершенствуется, на деле застряв еще в самом начале и с годами лишь глубже загоняя себя в яму. Занка смирился и жил в этой тихой агонии. Пока не появился он. Джаббер просто оказался рядом в случайный день, вскрыл когтями его кожу и сразу же увидел тщательно скрытое ото всех. Будто бы это уродство зрело все эти годы и в итоге поднеслось на блюдечке лично для него. О, он был донельзя рад вкусить всё это и отчаянно убеждал Занку распробовать самому. Точно змей-искуситель, рядом с которым его тёмное нечто трепетало в восторге, ощутив давно забытый вкус свободы. Занка и раньше сражался против других людей, но почему-то с ним все чувствовалось по-другому, по-настоящему. К нему любое касание ощущалось острее, а мир в его присутствии почему-то становился чётче, будто бы астигматик впервые надел подходящие очки. Рядом с ним Занка впервые за свою жизнь ощутил, какого держать это вне клетки: наслаждаться чужой кровью, звуком ломающихся ребер и руками, сдавливающими шею. Всё это было кратковременным освобождением от многолетней, ноющей боли. Джаббер на миг стал его лекарством. Когда живешь с хронической болью, то неизменно привыкаешь — ведь «до» никогда и не было. И лишь однажды, на долю секунды освободившись от проклятых оков, начинаешь страдать по-настоящему. Фантомное чувство былого удовлетворения лишь сильнее подпитывало его нечто, увидевшее свет и отторгающее теперь свою темницу. Джаббер не сломал его, нет, он разобрал его по частичкам и бросил. И Занке казалось, что напоследок вместе с проклятым нейротоксином ублюдок оставил внутри его тела такую же ядовитую частичку себя. Достаточно большую, чтобы в деталях помнить чужое лицо, горячее дыхание, сжимающие тело большие руки и надрывистый хриплый голос, чтобы помнить об этом, пока томно грезишь всевозможные «а что если», где дыхание ближе, а мозолистые руки крадутся под пояс. Или хватают за волосы, или дают пощечину, пока держишь во рту чужой член. Или это делаешь ты. Где ужасно мерзко от себя и впервые так хорошо, что сносит крышу от одних фантазий о том, как устраиваешь на чужом лице кровавое месиво, а минуту спустя побитого и окровавленного уже тебя грубо берут посреди боя. И слишком маленькую, чтобы полностью насытиться.

...Многие лекарственные препараты способны вызывать привыкание — состояние, при котором организм постепенно приспосабливается к действию определенного вещества, требуя все больше для достижения того же эффекта.»

_________________________________ «Нарко́тик — химический агент, вызывающий ступор, кому или эйфорию, меняющий восприятие реальности и формирующий у человека физическую и психическую потребность... Джаббер всегда знал, что с ним что-то не так. Взрощенный сорняком в жестоком и опасном мире, он рано понял, что нет смысла стряхивать с себя раз за разом всю эту грязь — нужно просто научиться ею наслаждаться, чтобы пробиться на свет и не сгнить. Свое что-то он взрастил в себе сам. Ежедневно подкармливал и жил рука об руку в больном симбиозе, самостоятельно исказив своё восприятие мира до такой такой степени, что трезвость и норма стали казаться отклонениями. Вынужденный защитный механизм или возможность для его всегда больного разума воплотить в жизнь свои нездоровые фантазии — он не знал, возможно оба. Но одно было понятно точно — в своей нездоровости он был абсолютно здоров. Джаббер был здоров, когда брал от этого пресного, серого мира всё и выкручивал это на максимальную яркость и звук. Когда каждый день — праздник гедонизма, карнавал красок, ощущений и боли, щедро приправленный сверху затуманенным от чего-то очередного и психоактивного сознанием. Так, на всякий. Чтобы на максимум. Но, как бы он не старался, каждый новый максимум рано или поздно становился слишком серым и тихим, очередной скучной нормой. Со временем жажда до ощущений лишь росла: противник должен был быть всё сильнее и бить больнее, чтобы удовлетворить его хотя бы на миг, секс должен был быть жёстче, а сознание в отключке все дольше. Его нечто, сросшееся с ним в единый организм окончательно, обостряло все потребности втрое. К какому-то моменту он понял, что теперь никто и ничто не сможет соответствовать его искаженным требованиям, и пришлось подстраиваться. Сдерживаться, оставляя свою жажду крови и чего-то еще голодной. Джаббер начал вынужденно жить на полставки, слишком пресыщенный и неудовлетворённый одновременно. Но делать было нечего, приходилось мириться с этим и существовать в тихой агонии, Пока не появился он. Когда Занка встретился на его пути впервые, Джаббер не счел этого слабака достойным хотя бы его прежнего минимума. Слишком скучный и слишком пресный, Занка будто бы сбежал из инструктажа по правильному пользованию оружием — сплошная сухая, напускная серьёзность. Сплошная жалость, подумалось тогда. Но стоило лишь ковырнуть когтями чуть глубже, проникая прямиком под кожу, как Джаббер встретился лицом к лицу с тем, что так долго живет в нем самом. Пусть и ненадолго. И все сразу встало на свои места: Занка не был слаб — он сдерживался также, как Джаббер, только, вероятно, больше и дольше. Занка не был «слишком правильным» — его жажда была настолько сильна, что тот ее прятал, скрывая под всем фальшиво-приторным свою истинную натуру: зеркальную ему самому. Занка был идеален. Он стал его новым максимумом. Вернее, лишь готовился стать, пока только распаляя и распаляя жар внутри все сильнее. Но так даже веселее. Занка не игрушка на один раз, он тщательно продуманная головоломка, которую Джаббер хотел разобрать и собрать так, как самому покажется более правильным. Но он впервые в своей жизни не хотел торопиться: такую сладость хотелось доставать из своей обертки по-извращенному нежно и долго, растянуть процесс на подольше, чтобы изголодаться заранее. Ведь не то что каждый удар, каждое его прикосновение ощущалось как доза сильнейшего яда, как ранее недоступная эйфория. Будто бы с его появлением в кровь впервые за долгое время пустили кислород. И хотелось еще. Занка стал его наркотиком. Искажённое и до этого, восприятие Джаббера теперь сделало поворот, сжалось и искривилось куда-то наискось. Почувствовав наконец предвкушение полного удовлетворения от чего-то, настолько сносящего крышу, что мозги становились на место, всё остальное мигом сделалось будто бы ненастоящим. А все другие — пресными. Чтобы достичь оргазма с другими, Джабберу нужно было остаться избитым до состояния «еще чуть-чуть, и кома» или довести до этого партнёра, испробовать все позы и плюсом быть под чем-то сильнодействующим. Когда дело касалось Занки — десять минут, фантазии о куске оголённой во время драки кожи, и он уже видит звезды, позорно кончая третий раз за день с именем его наркотика на выдохе. И, сам того не осознавая, Джаббер вновь оказался чересчур пресыщенным и до ужаса неудовлетворённым. Сошел ли он с ума окончательно или наконец протрезвел — он не знал, возможно оба. Одно он знал точно: всё идёт так, как должно. ...Некоторые наркотические средства дозированно применяются в медицине для устранения страданий пациентов, снижения тошноты и стимуляции аппетита при хронических болевых синдромах.» __________ Их третья драка не была похожа на предыдущие. Первая была судьбоносной, вторая — неизбежной; тогда на кону стояли жизни и чьи-то мутные цели. Раньше в одних венах закипала ненависть, а в других стыл яд. Были поводы: защитить, доказать, победить, убить. Сдержаться. Ведь тогда было еще не время. То была лишь закуска перед основным блюдом, разогревающая аппетит. Сейчас же цель была лишь одна — утолить свой невыносимый, превратившийся в практически животный, голод. Толком неясно, из-за чего началась их стычка, но в этот раз им не нужны были причины. Достаточно лишь было пересечься взглядами спустя целую вечность ломок и нужды в чужом присутствии. Секундный контакт алого и синего и пролетевшая тогда между ними искра решила всё в один момент. Мир наконец вновь сделался по-кривому настоящим, когда оказались среди развалин, когда обменялись — уже ради приличия — криками и угрозами, и когда кто-то из них нанес заветный первый удар. Долгожданная доза, заботливо вколотая прямиком в вену. Сколько это уже продолжается, им тоже неясно. Может час, может три, а может и вовсе пять минут — плевать, главное, чтобы не заканчивалось. Первый удар привел заржавевший механизм в работу, и каждый новый лишь заставлял шестерёнки двигаться быстрее. Занка действительно стал сильнее с момента их прошлого боя. Он усовершенствовал своё владение дзинки еще лучше, стал наносить удары еще чётче и больнее и всё такое — это было не главное, это было совсем неважно. Ведь если раньше почти каждое его движение ощущалось до тошноты спланированным, чтобы не дай бог не дать контроль эмоциям и чувствам — сейчас всем заправлял голод. Джаббер мог чувствовать его во всех рассеянных, резких атаках, порой не имеющих под собой ничего, кроме цели ударить или прикоснуться. Он оседал в чужих потемневших глазах, когда Джаббер нависал сверху и бил по лицу, пробегал в виде мурашек по тонким запястьям, когда их сжимали. Он чувствовался даже во вкусе его крови. Насыщенном. Джабберу казалось, что он наконец-то сходит с ума. Ведь вновь видеть Занку с бурей эмоций на лице и стекающим по нему потом и кровью, видеть Занку, страдающим от вожделения, видеть и убеждаться что он такой же как он было несравнимым ни с чем удовольствием. Нечто ликовало вместе с ним, вновь получив свою любимую прикормку. Оно же заставляло подставляться под чужие удары всё больше и всё более раскрепощено нападать самому. Дразнить и дразнить. Но кое-что всё еще мешало ему вдоволь наслаждаться этим чудесным пиром: мерзкий, неестественно-приторный привкус на языке. Занка всё еще сдерживался. Джаббер видел, как тот наносит удары точно и часто, но слишком быстро — чтобы не задерживаться на чужом теле дольше двух секунд, как всё равно сохраняет «безопасную» дистанцию — будто бы хоть что-то может их спасти. Занка был голоден, и нужда его была еще сильнее, чем раньше, но он всё еще не хотел утолять ее полностью. Он не наслаждался их временем так, как мог бы и отчаянно держался за последнюю нить самоконтроля. Лезвия Джаббера были достаточно острыми, чтобы ее оборвать. Занке казалось, что он сошел с ума. И он мог бы вновь списать это на действие токсинов, но единственный препарат, туманящий его разум прямо сейчас — это сам Джаббер. Этот подонок совсем не изменился с момента их прошлого боя. Всё такой же сильный, громкий и надоедливый; также как и раньше умело тянет за нужные веревочки, провоцируя и побуждая нечто всё больше вырываться наружу ударами в только зажившие раны. И Занка позволяет ему, позволяет себе. Драка с Джаббером — его извращенный способ выпустить пар, выбить на чужом теле гематомами накопившиеся за 17 лет эмоции. Почувствовать боль и освобождение от неё же. Занка действительно соскучился по своему лекарству. Слишком. Со временем, то фантомное удовольствие от воспоминаний и фантазий тускнело всё больше, и он наивно полагал, что получив новую дозу, его жажда будет вновь утолена, и их пути разойдутся, пока не потребуется новая. Но распаленная и брошенная неудовлетворённой в ненавистной, одинокой темноте, она мутировала в голод. И каждый новый удар сейчас лишь разжигал его сильнее. Заставлял ошарашенно утвердить свою самую страшную догадку: это был голод до чего-то б о л ь ш е г о. Не помутнение рассудка на фоне всё еще бушующих гормонов и стресса, — а новая потребность, побочный эффект от действенного лечения. Каждое прикосновение к чужому телу посылало по собственному искры, ведь нечто думало, что сейчас наконец приступит к десерту. И Занка честно старался сдерживаться, он ведь так хорошо это умеет. Но с каждой секундой, с каждым хриплым и тягучим «Ну же, Занка» это казалось всё труднее и бесполезнее. Последняя нить самообладания всегда была натянута слишком туго — рядом просто никогда не было лезвия. И он был уверен, что Джаббер знал это. Он знал, когда приблизился сильнее, чем раньше — Занка не понимал, как у него каждый раз получалось быть еще ближе, — и вместо очередного удара по лицу резко соскользнул к шее, жадно вонзив в тонкую плоть клыки. Из порванной в неясном порыве кожи хлынула горячая кровь, и Занка рефлекторно пнул Джаббера, оттолкнув, И также рефлекторно приблизился сам, жадно впившись в чужие губы. Не успев даже толком распробовать верхние ноты, Занка отстранился также резко, как и придвинулся — ответной реакции не последовало. На четыре секунды между ними повисла тишина, дистанция длиной в метр и тяжёлое дыхание. В первую Джаббер застыл в оцепенении. На вторую Занка наблюдал, как кармин в глазах стремительно заменяет чернота зрачков. Во время третьей из чужого рта вырвалось судорожное дыхание вперемешку со смехом, а язык медленно облизнул губы. После четвертой этот же язык уже во всю хозяйничал у него во рту, пока руки сдавливали тонкую талию почти до хруста. Насколько разумным это было решением, что бы о нём сейчас подумали его друзья и семья, действительно ли он сошёл с ума — теперь, вместо жажды, Занка запер в клетке все эти неважные мысли. Всё, что сейчас было важно находилось у него в руках, с таким же отчаянным рвением вылизывая его рот. Джаббер еле сдерживал смех от внезапной, долгожданной эйфории, и это распаляло лишь больше. Контакта казалось слишком недостаточно, даже когда они вдвоем рухнули на пол, сплетаясь всеми конечностями, и когда Занка оседлал крепкие бедра. Чужие руки царапали кожу под одеждой, свои же сжимали тёмные волосы у корней, оттягивая как можно сильнее; Занка вообще делал всё так сильно, как только мог. У него нулевой опыт в поцелуях, но огромный в стараниях и голоде: он не знал, как делать правильно — он сминал и кусал чужие губы, будто его впервые допустили до еды, пускал кровь и смешивал ее с катящейся по подбородку слюной, будто это первый в его жизни глоток воды. И всего этого вкуса хотелось больше, больше, больше. Джаббера хотелось разрушить также, как он всё это время разрушал его. Занка провел языком по верхнему ряду зубов и ткнул в расшатанный и поврежденный от недавнего удара моляр. Послышался стон, на языке почувствовалась новая порция крови, и всё еще хотелось большего. Он давил на зуб всё сильнее, кончиком языка щекотал зазор между нервом и десной, копая глубже. Изо рта на одежду капало, и Занка мог бы посчитать это мерзким, если бы прямо сейчас не сходил с ума от возбуждения. Напоследок лизнув чужие губы, он отстранился от измученного рта, но только для того, чтобы просунуть туда два пальца. Кончиками ногтей давя на глотку, заставляя горло туго сжиматься вокруг тонких пальцев и захлёбываться своей же кровью, когда эти пальчики одним движением вырывают моляр. Джаббер вскрикивает, и это что-то смешанное с самым похабным стоном, который ему когда-либо доводилось слышать. Его трясёт, и он смотрит на Занку, покрытого тут и там кровью, как на ангела. Ангел же с отвращением выкидывает куда-то его зуб, будто любая часть этого тела — всего лишь бесполезный мусор. Джаббера трясёт. — Занка, милый, ты продолжаешь меня удивлять, — говорить, когда из десны хлыщет кровь, а ты задыхаешься от перевозбуждения было немного затруднительно, но как будто его когда-либо останавливали такие мелочи, — если бы я раньше знал, что ты так умеешь, то искусал бы тебя всего намного раньше... Продолжить не дали вновь оказавшиеся во рту пальцы. — Закрой пасть, — указательный надавил на пустую лунку, выбивая всхлип, — мне нужно вырвать тебе оставшиеся, чтобы ты наконец заткнулся? Чёрт, Джаббер не помнит, когда в последний раз был так возбужден. Длинные пальцы, трахающие и скребущие его глотку прямо сейчас сносили крышу сильнее, чем любой секс, что был у него до этого. Всё еще полностью одетый, Занка возбуждал сильнее любого афродизиака. Но Джаббер никогда не отличался терпением, и не мог долго наслаждаться одной лишь закуской, какой бы вкусной она не была — всё его нутро вожделело продолжения банкета. Ему хотелось вкусить Занку в ответ. Нетронутый с начала их странных прелюдий член только усугублял положение. Джаббер был возбуждён до предела ещё во время боя, и если к нему не притронутся прямо сейчас, он обещает, что потеряет сознание — и не в том плане, в каком хотелось бы. В отчаянной попытке получить хоть какую-то стимуляцию, бёдра толкаются вверх; Джаббер чувствует себя сукой в течке, бессмысленно пытаясь потереться о чужое тело. Занка вытаскивает пальцы изо рта, давая пару секунд прокашляться и выхаркать вязкую слюну и кровь. Заводит руку за спину, небрежно вытирая пальцы о чужое возбуждение — и Джаббер скулит, всё еще задыхаясь. — Мерзость, — сверху вновь звучит любимый надменный голос — жалкое зрелище. И ты действительно считаешь, что достоин большего? Занка выдыхает проклятое «большего», кладя ладонь на свой торс и медленно скользя ею до самого паха, и резко проезжается тощими бёдрами по перевозбужденному члену — Джаббер практически видит звёзды. Глаза непроизвольно закатываются, и он чуть ли не плачет, зажевывая истерзанные в хлам губы, пытаясь сдержаться из последних сил, чтобы не кончить сейчас. Сдерживаться в чём-либо обычно не в его характере, но с Занкой любое «обычно» не действует; им таким хотелось насладиться как можно дольше, игнорируя отчаянную потребность. Уж слишком сильно шла холодная властность этим милым чертам. Их обладатель тем времени одним движением стягивает чужие штаны и боксёры, наконец высвобождая стоящий колом член. Снизу слышится выдох облегчения. Ненадолго. На разгоряченную плоть тут же легли холодные пальцы. — Если продержишься 10 секунд, то продолжим по твоим правилам, если нет — то по моим. Условия, по-смешному простые для выполнения. Они оба понимали, что результаты заведомо очевидны. Джаббер кивает. — Я буду стараться изо всех сил, сэр. Занка в ответ закатывает глаза и начинает движения — нарочито медленные. Один, два, три — кончики тонких пальцев практически невесомо скользят по головке, постепенно надавливая всё сильнее; ногти цепляют серебрянное колечко пирсинга в уретре и дёргают, выбивают пару дрожащих стонов. Джаббер держится, сжимая в руках чужие худые ляжки. Четыре, пять, шесть. Рука лениво проводит по всей длине вверх и вниз, хлюпая от количества предэякулята; большой палец вновь давит на щель. Джаббер ёрзает, поддаваясь навстречу мягкой ладони. Семь, восемь. Занка улыбается, когда смотрит ему в глаза, подносит липкую от смазки ладонь к лицу и широко лижет, пока обтянутые тканью бёдра напоследок еще раз трутся о член. На девятую Джаббера хватает судорога. Он даже не пытается дождаться десятой, с протяжным стоном кончая на чужую форму. Игра окончена. Он думает, что это точно стоило того, пока тяжело дышит после оргазма и любуется тонкими губами, изогнутыми в чистом отвращении. Обращённом только к нему. Так, как этого заслуживает такой урод, как он. — Нетерпеливая псина, — по довольному лицу прилетает звонкая пощёчина, — другого от тебя и не ожидал. Не продержался одну жалкую секунду и испачкал мне одежду. Собственные руки грубо одергивают от желанного тела. — С этого момента, не смей больше трогать меня своими грязными руками. Никаких поцелуев и укусов. Нарушишь правила — я прекращаю всё и ухожу. Ты понял? Джаббер смеется в ответ, не в силах сдержать своего экстаза. Властные руки сжимают волосы у корней и тянут вверх. — Отвечай, шваль. — вторая пощечина. В этот раз сильнее, больнее. Всё лучше и лучше. — Я понял. Голову прижимают обратно к холодному полу, и Джаббер не может перестать довольно скалиться. Проигрыш точно стоил того. Как бы не хотелось сейчас сжать чужое тело до синяков везде, куда он только может дотянуться, одна мысль о том, чтобы быть использованным и почувствовать себя всего лишь игрушкой для получения чужого удовольствия будоражила и заставляла кровь вновь прилить к члену. Так что Джабберу оставалось смотреть: как Занка стягивает с себя одежду слой за слоем, оголяя белоснежно-чистую кожу, как медленно ласкает грудь, живот и бедра, как наклоняется вниз, опираясь на область сломанного ребра одной рукой — Джаббер сдерживает в себе порыв схватить его за запястье и надавить сильнее. Но он слушается, потому что искренне наслаждается представлением и своим наказанием. До того момента, пока Занка не заносит другую руку назад и из его губ не срывается первый за вечер стон. Пока он не начинает растягивать себя, сидя у него на бёдрах и продолжая бесстыдно всхлипывать. Теперь его черед дразнить, да? Да, и Джаббер не переставал убеждаться в том, что с каждой их секундой вместе Занка раскрывался всё с более интересных своих сторон; он никогда не думал, что один человек способен возбуждать настолько сильно. И с кем угодно другим он бы сейчас продолжил наслаждаться и этим, возможно сказал бы что-то пошлое и мерзкое с довольной улыбкой — но рядом с Занкой Джаббер трезвеет и сходит с ума. Рядом с ним он тяжело дышит и кусает губы. Запрет на касания ощущается настоящим наказанием, когда у тебя в ногах похабно и протяжно — и о, он уверен, что это намеренно — стонет твоя ожившая влажная фантазия, трахая себя пальцами. И когда собственный член получает стимуляцию, только если Занка нечаянно задевает его в процессе. Как бы Джаббер не любил боль и унижения, намного больше он любил наслаждаться. И Занка был абсолютно прав, когда назвал его нетерпеливой псиной: Джаббер ненавидел терпеть, он хотел прикоснуться к нему, насладиться этим телом в полной мере здесь и сейчас. Но Занка дразнит, дразнит и дразнит; опускается всё ниже, чтоб ближе к уху, и продолжает жалобно постанывать. Джаббер ведь знает, что этого ему недостаточно: Занка слишком долго голодал, чтобы теперь его удовлетворило что-то вроде своих слишком тонких пальцев. Ему очевидно хотелось чего-то большего, и О, Джаббер мог бы дать ему это прямо сейчас. Он бы мог довести его до судорог и оргазмов одними своими пальцами. Занка бы не стонал тогда так наигранно, как сейчас — Джаббер бы заставил его рыдать. Но вместо этого наслаждения Занка выбирает продолжать сводить их обоих с ума и добавляет четвертый палец. И Джаббер не может перестать думать о том, что все они по толщине примерно как три или два его. — Насколько часто ты это делаешь, что так быстро принимаешь 4 пальца, а? — и всё таки держать рот на замке перед таким видом слишком тяжело. Занка выдыхает раздражённое «заткнись» и жалеет, что не выдвинул запрет на разговоры. — Ты всегда думаешь обо м- На середине фразы Джаббер давится воздухом. Трудно не давиться, когда чертов ангел начинает принимать в себя твой член. Сантиметр за сантиметром, всё также медленно. У Занки дрожат бёдра от нетерпения и мучительного чувства растяжения — у Джаббера дрожат руки от мучительного желания натянуть его на всю длину одним резким движением. Когда член наконец входит до упора, Занка запрокидывает голову, закусывает губу и мычит, сдерживая протяжный стон. Не хватало только лишний раз тешить чужое самолюбие. Пирсинг с острыми наконечниками больно упирается во внутренности, и Занка понимает, что с каждым движением оно будет расцарапывать стенки всё больнее, скорее всего, до крови. И начинает двигаться. С каждым толчком он теряет последние крупицы самообладания и гордости — как будто хоть что-то из этого у него осталось — тонущие в стонах и всхлипах, и сейчас Занке всё равно, посчитают ли и их фальшивыми. Плавность и аккуратность в движениях быстро сменяются резкими скачками вверх и вниз, и он оказывается прав в своих догадках, когда чувствует, как по бедру течёт кровь. Проклятый пирсинг и проклятый Джаббер, заставляющий его одновременно чувствовать боль и лучшее в жизни удовольствие, стыд и долгожданную свободу, заставляющий чувствовать всё и неконтролируемое к этому п р и в ы к а н и е. Потому что Занка громко стонет, когда головка задевает простату и понимает, что будет хотеть почувствовать это снова уже на следующей неделе. Что уже завтра он будет отчаянно хотеть почувствовать под пальцами сломанные рёбра и вгрызться в эти губы. Он уже слишком погряз, чтобы снова жить нормально. И вроде бы это то, как работают зависимость и любовь, но Занка действительно сейчас не хочет разбираться в том, на какую из этих игл он, вероятно, подсел. Не когда ноги сводит судорогой от того, с каким отчаянным рвением он прыгает на Джаббере, и не когда тот смотрит на него так, кусая руки до крови от желания. Джаббер никогда не «просто смотрел» на него: он всегда держал глаза либо широко распахнутыми, чтобы видеть как можно больше, либо прищуренными, чтобы видеть как можно чётче; в его радужке с алым возбуждением смешивалось пунцовое обожание, багряная жажда и всегда что-то гранатовое; он никогда не смотрел — обгладывал взглядом до костей и запрятанной между ними тьмы. Но сейчас в тело Занки впился новый оттенок красного — мольба. Джаббер смотрел на него как на свою личную Мессию. И действительно был готов молиться. Он был готов молиться тому, кто умудрялся выглядеть божественным и неземным среди пыли, грязи и развалин, кто не растерял своей грации даже когда в забвенном наслаждении дрожал от ощущения чужого члена внутри. Чью невинно чистую кожу портили только гематомы и порезы, оставленные Джаббером. Он был готов молиться о том, чтобы всю эту небесность потрогать, сжать и запятнать еще больше. И, возможно, это были слишком возвышенные для него чувства, но именно животное отчаяние обычно приводит людей к чему-то подобному. — Ну же, Занка, — также хрипло и тягуче — тебе ещё не надоело контролировать и контролировать? Это, конечно, ахуеть как горячо, и я сейчас вижу лучший вид в своей жизни, но... На секунду темп замедляется, и у Занки подкашиваются ноги. Джаббер обязательно сделает себе мысленную заметку. — ...Но ты не представляешь, как мне, бля, сносит крышу, когда ты наконец перестаешь думать. Просто позволь мне, и единственное, что будет тебя беспокоить — не слишком ли глубоко в тебе мой член. Разве ты этого не заслужил, а, Зан-зан? Занке, уже по привычке, хотелось заткнуть его. Он должен был сделать это с самого начала: избить Джаббера до потери сознания или задушить, чтобы тот больше никогда не смог открыть свой поганый рот, чтобы перестал делать то, что делал с ним уже несчетное количество времени. Занка послушал его один раз и потерял сон и рассудок на месяцы, теперь же он позволил себе поддаться, просто чтобы усмирить болезнь — и уже знал, что потерял и то, и другое навсегда. Но он не хотел думать о том, что будет дальше. Он был полностью удовлетворён сейчас, пока тёмное что-то ликовало и не скребло ему череп, пока Занка держал всё под контролем. Ведь Занка должен был быть тем, кто держит себя в руках, даже когда раскован. И даже когда он пытается утолить жажду крови, он должен был быть тем, кто ее проливает. Это то, чего он хотел, и то, что казалось и ощущалось правильным: он ведь всегда стремился быть тем, кто главнее, выше, лучше, сильнее. И тем, кто не позволяет туманить свой рассудок кому-то вроде Джаббера. Но почему-то туман продолжал ощущаться как ясность, а ноги немели с каждым произнесенным чужим поганым ртом словом. Джаббер действовал слишком эффективно для лекарства: он был для Занки психостимулятором, ингибитором и иммунодепрессантом в одном флаконе. И сейчас он действовал как ебаный транквилизатор. Влиял на всю нервную систему целиком и развязывал там спутавшиеся — от мыслей о нём же — узлы, просто чтобы суметь завязать побольше новых. Потому что Занка делал всё тоже самое с ним. И их переплетение было слишком неизбежным, чтобы этому противиться. Руки вновь зарываются в чужие волосы и тянут вверх — последний акт напряжения и контроля перед долгожданным искажением. — Заткнись и трахни меня уже. Джаббер скалится и тут же впивается руками в горячие молочные бёдра, роняя стон от одного лишь касания — последний акт голода перед долгожданным десертом. В одно движение они поменялись местами. И Джаббер, сорвавшийся с цепи, принялся наконец наслаждаться: толчки — резкие, по-животному грубые и такие, чтобы чужую спину мотало по полу с пылью и острыми камнями, раздирая её в кровь; руки не находили себе места на столь обожаемом теле, отчаянно пытаясь побывать везде — они сжимали волосы у затылка крепкой хваткой, скребли ногтями тонкую кожу на талии, звонко оставляли красные следы от ладоней на бёдрах; рот был, разумеется, занят трапезой — зубы вгрызаются в сладкие ключицы, поднимаются влажными дорожками к израненной лебединой шее и клыками разрывают плоть там, где ранее он же оставлял синяки; язык слизывает горячую кровь с тела и облизывает открытый от стонов рот, слизывая и их тоже, а губы бормочут, шепчут в истерическом припадке. — Занка, детка, ты просто ахуенен, — хрипло выдыхает между поцелуями, впитывая скулёж, — так хорошо меня принимаешь. Лучше всех. В ответ — жалобный стон; чужие ногти вонзаются в спину, а стенки только сильнее сжимают член. Джаббер улыбается шире и смеётся. Вот оно. Он крепко сжимает острый подбородок пальцами и наклоняется ниже, заглядывая в уже не такую ясную синеву чужих глаз. Джаббер наконец нашёл нужную в этой головоломке кнопку: ту, которая отключает любые попытки мысли. И был готов жать на неё, пока не выведет из строя весь механизм. — Да, вот так, — толчки намеренно сильнее, губы ближе к уху — такой хороший мальчик, так старательно подготовил себя для моего члена. Джаббер чуть ли не смеётся между словами, растягивая, смешивая гласные с чем-то между издёвкой и искренним весельем — но Занку кроет. Занке не хочется сейчас беспокоится о чужом тоне голоса и о чем-либо. Из чужого его волнуют только кровоточащие засосы на теле и резкие толчки бёдер — и Джаббер был прав: это то, чего он заслужил. Он заслужил лежать в полу-отключке от сносящего крышу наслаждения, принимать чужое нездоровое обожание и не сдерживать больше стоны. Занка никогда не думал, что может почувствовать себя таким желанным благодаря нему, и не думает сейчас. Собственное состояние начинает походить на то, когда его парализовал яд во время их прошлого боя. Только теперь вместо токсина по венам течёт возбуждение и что-то тёмное, постепенно начинающее сливаться с его организмом в одно целое. И теперь это лучшее, что он испытывал за всю жизнь. Лучшее, что он слышал — звук чужого смеха вперемешку со своими стонами. — Ммм, а это тебя от любой похвалы так кроет? А то я начинаю волноваться, что кто угодно сможет тебя одной лестью у меня украсть, Зан-зан, — Джаббер усмехнулся своим словам. Да, получить внимание Занки было проще простого, но вот его самого и целиком — задача со звёздочкой. Но это не значит, что он заранее не презирал любого, кто может осмелиться попытаться. Это не ревность, нет, Джаббер не мог представить для себя достойного соперника, чтоб ревновать. Любая попытка любого человека заполучить хотя бы сантиметр Занки выглядела бы слишком жалко и смешно: любой ему просто не подошел бы, не удовлетворил бы и трети его желаний и жажды, не смог бы насладиться и четвертью этого чудесного потенциала. Джаббер знал это лучше самого Занки. Руки сжимают волосы у затылка и тянут ближе к себе. — Ты только мой, помни. Он не задает вопрос — утверждает. Ведь Занка сейчас не ответит: слишком трудно из каши в голове и похоти собрать мысли, а из стонов и всхлипов связную речь. Но он искренне был бы рад сейчас согласиться и прохрипеть «твой», потому что, оказывается, принадлежать не менее приятно, чем обладать. И разваливаться в руках того, кто желает тебя и тобой обладать — лучше кислорода. Джаббер и сам чувствует, как задыхается, как с каждым толчком и стоном всё ближе к пику. Чужое, п о л н о е наконец наслаждение тем, что у них сейчас есть увеличивало собственное втрое. Он не привык держать что-то или кого-то около себя слишком долго — Джаббер высасывал все соки, вкушал и выкидывал. Потому что ничего не было достойным. Но с Занкой не работает «привык», с ним казалось новым абсолютно всё, и этим невозможно было пресытится так быстро. Его хотелось держать рядом всегда, чтобы не бегать за новой дозой каждый раз. Им хотелось продолжать владеть, даже если Джаббер когда-нибудь действительно пресытится этой сладостью. И он был уверен, что уже добился этого. Джаббер уже слишком разрушил его для шанса на ремиссию, для кого-то другого. И был единственным кто способен облегчать боль, вгрызаться напоследок в кадык и сжимать до синяков тело, и доводить до лучшего в жизни оргазма с хрипом на выдохе и буквами, наконец собранными в одно конкретное слово — имя его лекарства. И они действительно идеальный друг для друга вариант, Ведь Занка был единственным, кто заставлял Джаббера видеть искры перед глазами без помощи удушающего чувства боли — ему хватило одной судороги и присутствия своего наркотика под собой, чтобы со стоном излиться внутрь горячего тела. Идеальный — потому что единственный. И секунду назад туманящий рассудок жар с эйфорией постепенно уходят; сейчас в голове пусто, а тело атрофировано безболезненным блаженством. Через день вернётся рассудок, — уже не такой, как прежде — а вместе с ним и скребущее под кожей что-то вновь проголодается, в этот раз сильнее. Потому что никто не отменял побочные эффекты.