Цена ошибки

Глава 2. Мэнор Серый рассвет проникал сквозь узкие окна спальни, окрашивая изысканную мебель в блеклые тона. За окном расстилался некогда ухоженный сад, который теперь был заброшен, словно напоминание о былом величии. Драко лежал в кровати, не в силах пошевелиться. Его взгляд был прикован к потолку, расписанному фамильным гербом Малфоев, теперь казавшимся насмешкой. В доме все напоминало о темном прошлом: о его отце, о Пожирателях, о Темном Лорде и обо всех событиях, которые он так старался забыть. Люциус находился в Азкабане — в условиях куда лучших чем прежде: ведь нынешний министр магии заменил дементоров на мракоборцев, и пытки над заключенными прекратились. Драко не был рад этому. Он действительно хотел страданий для своего отца, хотел, чтобы Люциус поплатился за всю ту боль, что он причинил своей семье. Его собственная метка — теперь несмываемая печать на коже, на его душе. Мать, Нарцисса, ходила по дому как призрак, пытаясь сохранить остатки былой роскоши. Но по ночам он слышал ее тихие всхлипы. В доме стояла звенящая тишина. Слуги были немногочисленны и почти невидимы. Никто не смел нарушить его уединение. Его жизнь потеряла смысл. Все, что ему было раньше важно — положение, деньги, власть, — все это померкло, стало совершенно безразлично. Он чувствовал лишь пустоту, глухую, затягивающую. Иногда он просыпался в холодном поту, будто выброшенный из тьмы на поверхность. В ушах еще стоял отдаленный, но пронзительный крик — то ли его собственный, то ли кого-то из сна. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица, а дыхание вырывалось судорожными толчками. С глухим хлопком в комнате появилась эльфийка Миппи. В ее маленьких ручках был конверт. — Господин Малфой, для вас письмо, — она покорно протянула ему конверт, опустив глаза в пол. Драко молча взял письмо. На лицевой стороне красовался знакомый герб Хогвартса. Он опустил ступни на холодный пол, взял нож для бумаги с прикроватного столика, развернул пергамент и начал читать. Его брови нахмурились. — Дополнительный год обучения? Что за нелепость? — вопрос раздался в пустоту. Сначала он хотел выбросить его в камин — как символ несбывшихся надежд, как осколок того мира, который уже никогда не вернется. Но что-то заставило Драко прочесть его еще раз. В этот момент в комнате раздался тихий стук. Нарцисса аккуратно открыла дверь. — Драко, доброе утро! Миппи сказала, что ты давно проснулся, но не вставал с постели. Тебе нездоровится? Ее кожа была бледной, под глазами проявились заметные синяки, взгляд выражал озабоченность и тревожность, Драко протянул ей письмо. Нарцисса быстро прочла его. Лицо не выражало эмоций, только плечи немного поднялись вверх. — Ты ведь поедешь? — Я не хочу, — прошептал он. В его голосе не было ни силы, ни протеста. — Я понимаю, дорогой, но думаю, что там тебе будет лучше, – она нежно погладила его ладонь. Ее руки были холодные, — Здесь ты совсем погаснешь. Нарцисса не настаивала. Она хорошо знала сына и знала эту давящую апатию, которая окутала их обоих после войны и ареста Люциуса. Она вышла из комнаты, оставив его в тишине, которая теперь казалась более оглушительной. Ее слова, полные отчаянной, но сдержанной любви, застряли в воздухе. Оставшиеся дни слились для Драко в один бесконечный, серый поток. Он бродил по поместью, как неприкаянный дух. Его шаги гулко отзывались в пустых залах. Каждый коридор, каждый гобелен были безмолвными свидетелями былой славы и нынешнего позора. Он проходил мимо портретов своих предков — надменных, величественных, уверенных в своем превосходстве – и чувствовал лишь едкий стыд. Они бы никогда не одобрили его, его слабость, его клеймо. Часами он сидел у окна своей спальни, глядя на некогда безупречные павлиньи лужайки, и вспоминал себя — дерзкого мальчика, уверенного в своем будущем, в своем высоком положении. Как наивно. Как глупо. Воспоминания, темные и липкие, как кровь, цеплялись к нему в каждом уголке поместья. Он видел их — Пожирателей Смерти, пирующих за фамильным столом, он слышал их смех, их жестокие шутки, от которых у него сжимался желудок. И, конечно, он видел Его — Волан-де-Морта, сидящего во главе стола, его изуродованное лицо, мерзкие змеиные глаза, холодные и мертвые, наблюдали за всеми. Это был не гость. Это был хозяин. Тиран, превративший его дом в свое личное логово, в камеру пыток. Драко содрогнулся, когда вспомнил подвал, куда он был вынужден спускаться, когда Пожиратели “допрашивали” пленников. Где ему приходилось стоять с каменным лицом, изображая безразличие, когда перед ним корчились в агонии грязнокровки и предатели крови. Он видел, как их лица искажались от боли, он слышал их крики, которые до сих пор звенели у него в ушах. Каждый раз он стискивал зубы, пытаясь не выдать себя, не выдать страх, что следующим будет он или его мать. Страх, что Волан-де-Морт прочтет его мысли , увидит его отвращение. Он ненавидел себя за бессилие, за слабость, за эту роль — хладнокровного Пожирателя Смерти, наследника рода, который чтит чистоту крови превыше всего. Это было постоянное, мучительное лицемерие. Он был пленником в собственном доме, пленником Темного Лорда, пленником своего имени. Эти дни прошли, но воспоминания, словно зияющая рана на его теле, не давали покоя. Он проклят. Проклят до конца своей жизни. Иногда, в самые мрачные моменты, он задумывался о способах избежать всего этого — просто исчезнуть. Но у него не хватало сил и смелости. Он боялся оставить мать одну в этом раненном мире: ее хрупкость была последней ниточкой, которая связывала его с реальностью, хоть с какой-то ответственностью. Хогвартс… Он чувствовал к нему отвращение, стыд — в горле появился ком. Но в то же время что-то очень слабое, почти незаметное, как последний отблеск затухающей искры, шептало, что, возможно, мать права. Возможно, там, среди других стен, он сможет дышать чуть свободнее, чем в этом склепе воспоминаний. Или же это просто очередной самообман? Ему предстояло выйти в мир — в мир, который ненавидел его и который он ненавидел в ответ. Следующее утро было привычно пасмурным. Драко под сочувствующим и одобрительным взглядом матери трансгрессировал. Щипки от перемещения были привычным делом, но сегодня ощущались иначе — словно кожа горела от прикосновения к реальности, от которой он так долго прятался. Он появился в слабо освещенном переулке за магазинчиком Олливандера, стараясь оставаться незамеченным. Голова была низко опущена, плащ наброшен так, чтобы скрывать лицо. Каждый прохожий, казалось, останавливался, чтобы бросить на него взгляд, полный осуждения или отвращения. Или, что еще хуже, жалости. Толстая и скрипучая дверь открылась со знакомым звоном, и запах старой древесины и магии окутал его. Воспоминание, яркое и теплое, пронзило его. Тогда, в одиннадцать лет, он был совсем другим: высокомерным, гордым, полным нетерпения и счастливым… Он пришел сюда с отцом — это был первый день, когда он должен был получить свой первый настоящий символ статуса и принадлежности к миру, который казался ему таким незыблемым. — Мистер Малфой! — воскликнул Олливандер. Его глаза сверкали, когда он смотрел на юного Драко, — Вот и настал тот момент, который изменит всю вашу жизнь! — Старик слегка подмигнул мальчику, а тот в ответ лишь усмехнулся и вздернул нос. — Мы спешим, Мистер Олливандер, давайте ускоримся, — Тон Люциуса был стальным и безразличным. Драко быстро уловил настроение отца и изменился в лице, надев скучающую маску. Драко опробовал несколько палочек, прежде чем найти свою. — Боярышник с волосом единорога внутри, имеет длину ровно десять дюймов! Это палочка для тех, кто не отступает от цели. Она будет верна своему хозяину, если он будет верен ей. Когда Драко взял палочку, он почувствовал чистую, податливую магию, которая бурлила в его венах. Момент действительно был незабываемым: воздух был окутан искорками магии, как будто надвигался дождь. Он посмотрел на отца и увидел одобрительный кивок. Он был волшебником, чистокровным магом — весь мир, казалось, лежал у его ног. И как же все изменилось теперь. Олливандер, выглядевший еще более истощенными и старым, медленно вышел из-за стеллажей, вырывая Драко из приятных воспоминаний. Его глаза, словно бледные призраки, внимательно осмотрели юношу, задержавшись на его лице. В этом взгляде не было осуждения, к которому уже приготовился Драко, а лишь глубокая усталость и понимание. — Мистер малфой, снова здесь, — голос волшебника был тихим, почти шепотом, — Я полагаю, вам нужна новая. Ваша прежняя… Она многое повидала, слишком многое. Драко лишь кивнул. Олливандер начал выносить коробки, предлагая одну палочку за другой: клен, боярышник, кизил. Каждая палочка в руке Драко ощущалась мертвой и безжизненной. На мгновение он подумал, что и вовсе не достоин обладать палочкой. Он чувствовал себя пустым сосудом, не способным вместить в нее магию. — Нет, нет, — бормотал старик снова и снова. Олливандер, казалось бы, понимал. Он наблюдал. Его взгляд проникал глубже, чем хотелось бы. Наконец волшебник вернулся с белой и тонкой коробочкой, извлекая из нее палочку. Она была сделана из серебристого дерева, гладкого и прохладного на вид. — Это ива, — произнес Олливандер. Его голос наполнился несвойственной ему энергией, — Двенадцать дюймов, достаточно гибкая. Сердцевина — драконья жила. Ива часто выбирает тех, кто испытал глубокую потерю, но обладает скрытой внутренней силой. Это дерево символизирует исцеление и возрождение. Оно способно очищать и освобождать от прошлого, а сердцевина придает палочке мощь, но требует от владельца твердости духа, способности к радикальным переменам. Она не потерпит колебаний. Драко взял палочку. И в тот же миг, он почувствовал тепло — не просто тепло, а вспышку энергии, которая разрядом пронзила его руку и грудь, на мгновение отогнав ледяную апатию. Палочка завибрировала, и из ее кончика вырвались серебряные искры, танцующие в воздухе. Комната озарилась холодным голубым светом, листы пергамента взлетели к потолку. Это было нечто больше, чем просто магия. Это было обещание. Обещание, что он еще не погаснет.