Их "поздно" навсегда

      Одиночество сводило Сатору с ума. Нет, он все еще был уважаемым магом, который заваливал себя заданиями и миссиями в разных концах света, и хреновым отцом, что хуже конечно, если не считать того, что его ребенок был намного взрослее и самостоятельнее самого Годжо. Много работы – мало свободного времени, и есть хоть минимальный шанс, что, придя в пустую квартиру, он упадет окончательно обессиленным и проспит в блаженном спокойствии ближайшую вечность. Но такого не происходило, и раз за разом Годжо оказывался за барной стойкой в небольшом заведении неподалеку от техникума. И раз за разом на быстром наборе была Секо, которая давала отрезвляющие подзатыльники, подозрительно болезненные по утрам; пристальный взгляд Мегуми, когда тот приходил утром проверить, живо ли его бренное тело. Конечно, он старался давать ему все, но живучие тараканы в голове в очередной раз начинали новый круг, говоря, что лучше бы у Фушигуро не было бы никого, чем такой прекрасный он. Мегуми же стойко отрицал очередной приступ апатии, продолжая упорно твердить, что ему не плохо, что он всем доволен и ему никто больше не нужен. И нет, Сатору не списывал излишнюю эмоциональность на алкоголизм. Он просто так отдыхал. Да, примерно пять раз в неделю из семи, но все же Годжо уже взрослый и самостоятельный мальчик и имеет право на личную жизнь. Даже если она вмещается в грустные взгляды на экран мобильника-раскладушки, оставшегося еще со времен обучения, и в печальные глубокомысленные вздохи в стакан.        Этот день тоже не стал исключением. И вот Сатору уже третий час магнетизирует своими глазищами лежащий перед ним раздолбанный мобильник, словно вот-вот тот оживет и раздастся бархатистый голос, говорящий очередную глупость или отчитывающий его, как в старые добрые. Но телефон лежит мертвым аппаратом на столешнице, и Сатору опрокидывает в себя уже внеочередной бокал непонятно какого алкоголя. Годжо не пил, запах и толпа людей ему были противны, но после всего, что случилось, он не выдерживал. Разговоры не помогали, его мотало, трясло и скручивало глубоко внутри, уносило то на одно опасное задание, то на другое. Пропадая, он калечил себя до неузнаваемости, но ничего не приносило хотя бы каплю спокойствия. Вечная напряженность, вечный контроль. Таблетки, которыми пичкала его Секо, результатов не давали. И тогда, в момент обострения, Иери от безысходности взяла его с собой, подумав, что ему не помешает отвлечься. Он изначально не различал вкус, все было терпкое и острое, спирт обжигал горло, разнося за собой перечный жар, уходящий в желудок, оседая противной горькой дымкой. Но тем не менее пара бокалов уносили рой вьющихся мошками мыслей куда-то вдаль, давая место одному конкретному потоку, из раза в раз приводящего его именно в этот бар, именно на это место, именно в этот момент, когда спустя полночи длинные холодные пальцы открывают раскладушку. Маленький экранчик мигает и включает экран заставки. Почти сразу высвечивается список контактов, хотя смешно называть так величественно всего одну строчку, знаки которой он знает буквально наизусть. Сатору моргает, цифры стекают из ровной строки вниз, на стол, разбегаются как мошки, подальше от него, как и их хозяин. Моргает еще раз, номер все еще на месте в окошке гаджета. Палец тянется к зеленой горящей клавише, и тут перед ним с легким стуком опускается стакан с янтарной жидкостью, а пустой магическим образом исчезает. Расфокусированный взгляд поднимается на бармена, тот уже успел отойти на пару шагов в сторону, обслуживая очередного клиента. Вздох, и тяжелая голова опустилась на стойку, а глаза заглянули в бокал. Золотая субстанция искрилась под приглушенным светом барных ламп, давая на поверхности сияющие блики, переходящие от шоколадного до бронзового, вспыхивая лимонными лучами солнца и горящими язычками пламени, поглощая в своей глубине все пространство, изменившее свои очертания от трех кусков прозрачного, а от того еще более мерцательного льда.       Годжо закрывает глаза. На него смотрят такие же, лисий прищур сбивает дыхание. Они смотрят прямо, как и всегда. Пристально, как и всегда. Печально, а такое не как всегда. Сатору поднимается, видимо, уже само подсознание ему говорит, что пора заканчивать с самобичеванием, но как это закончить, когда оно такое удобное и правильное, ложащееся на его жизнь красивой черной ленточкой для фото и простой рамкой. Гораздо проще страдать в одиночестве, напиваясь до бессознательного состояния, и списывать все на ошибки молодости, а не решать проблемы. Одну очень важную проблему с красивыми янтарными глазами, густыми темными волосами, одетую в монашескую рясу местного храма и доступную всем, но не ему. А Сатору только и может, что возносить молитвы этому божеству в человеческом виде, отдавая всего себя этой проклятой религии.       Еще пару минут вглядываясь в стакан, Годжо опрокидывает содержимое в себя. Острая горечь растекается по горлу жаром, глаза слезятся от резкости, а рука нажимает на зеленую кнопку мобильника, пока мозг еще не передумал. На экранчике меняется иконка, звучат короткие гудки, а потом голосовой ответчик автоматически произносит: «Абонент не отвечает, попробуйте перезвонить позднее». И Сатору пробует еще раз, и еще, и еще. Пока перед глазами окончательно не начинает плыть от трясущегося яркого прямоугольника мобильного и уже очевидного опьянения. Всматриваться в часы напротив смысла не имеет, вся реальность ползет в разные стороны, заплетаясь и падая куда-то в темноту, а потом снова выныривая, брызгая в него этой ужасной реальностью. Рука тянется к карману брюк за кошельком, но ничего там не находит, резкий поворот головы чуть ли не лишает и без того неустойчивое тело единственной опоры. Рядом тут же материализуется услужливый бармен, уже не тот, который был в самом начале, видимо, с момента как Годжо пришел сюда прошло достаточно времени. Парень тем временем что-то говорит ему о необходимости вызвать такси, но Сатору лишь отмахивается и пытается промямлить что-то про время; язык предательски не слушается, скользкой улиткой ворочается во рту, издавая странные и непереводимые звуки. Но, как ни странно, его понимают, пропавший бумажник всовывают в руки, говорят, что через полчаса уже будет рассвет и ему могут вызвать машину, но, получив всю нужную информацию, Годжо с силой пьяного вырывается из чужих рук и практически ползет, по ощущениям ноги остались у него за стойкой, выходит из заведения.       Прохладный ночной воздух наполняет его легкие волной спокойствия, обдает разгоряченные мозги бодрящей свежестью, пробирается под одежду и невидимыми касаниями покалывает кожу. Давящее чувство пустоты, что до этого витало на задворках сознания, отгоняемое белым шумом толпы, нахлынуло на него, окутало зябкостью, в которой он тут же начал, задыхаясь тонуть. В глазах плясали черные точки, туманом застилая обзор, а кислорода резко стало так мало, что казалось, он сейчас задохнется. В попытках остановить приступ Годжо приваливается спиной к кирпичной кладке у самой двери, ноги трясутся, а голова каруселью показывает ему все краски этого мира. «Семь секунд вдох, задержать дыхание и семь секунд выдох. Повторяй за мной». Голос Секо в его голове заглушает нарастающий шум. Дает советы даже тогда, когда ее нет рядом, в этом вся она. И Сатору подчиняется, делает это простое упражнение столько раз, пока не начинает видеть свою обувь и не обнаруживает себя скрючившимся у стены в знаке вопроса. Когда рокот в ушах успокаивается приходится распрямиться.        Вокруг, в обе стороны расходилась просторная улица с мигающими звёздами фонарей, где-то вдалеке гудели редкие машины, а позади осталась приглушенная музыка и радостная толпа; повернись - и этот мир снова наполнится красками безумия, но он стоит, смотрит в пустоту противоположной стороны, где изумрудные листья поглощают в себя весь свет яркой вывески. Сатору делает первый шаг и, кажется, задыхается от того, как вокруг огни слились в единый поток, накренившийся и планирующий водопадом упасть прямо на него, обрушиться необъятной стихией и унести во мрак. Но вместо апокалипсиса мир мерно повернулся на бок, устоял в этом пространстве и вернулся в исходное положение. Второй шаг дался чуть легче предыдущего, теперь происходящее вокруг уже не собиралось совершить кульбит, а всего лишь покачнулось, как легкие волны, не так спокойно, но уже не безумная мощь природы. Третий шаг Годжо, можно сказать, преодолел образцово, даже не задерживая дыхания от подступающей тошноты, кружащегося вокруг пространства. Четвертый. Пятый. Шестой. Седьмой. И с каждым новым Сатору набирал скорость, ветер приходящего дня мягким бризом окутывал его лицо, пока тот бежал вперед, заплетаясь в длинных ногах, чувствовать которые он всё ещё не планировал, а от выпитого казалось, что и вовсе не касается земли, а парит невесомым облачком над землей. Мегуми, конечно, бы заметил, что облака весят более тонны, а Секо непременно добавила, что от спиртного способности его отключаются и летать он не может, но как ещё можно было описать этот неимоверный груз души в жалком и невесомом теле, которое неслось по ночному городу, сворачивая в переулки и почти перелетая любые препятствия на его пути.       С первыми лучами восходящего солнца, мягко мазнувшими по еще сонному небу, Годжо еле-еле вырулил на пустынную улицу какого-то очередного района, названия которого он, конечно не помнил, но был уверен на один миллиард процентов, что, если его ранят, отшибет память безвозвратно, умирающий он всё равно найдет это место, эту лестницу, эти статуи по бокам и эти гигантские кипарисовые ворота. Перед ним в сиянии заходящей луны возвышался большой храм, как и любой другой в городе, но этот был особенный. Его сюда вело не желание отмолить грехи, тянула не непреодолимая нужда вознести прошения Будде и даже не стремление приобрести волшебный амулет. Ни один плетеный омамори не способен защитить Сатору от этой космической пустоты, которая, он знал, наполнена зарождающимися звездами, возникающими планетами, разрушениями и созиданиями каждую секунду, а он среди этого бесконечного пространства - просто глыба льда, ждущий своего сгорания в атмосфере, летящая только вперёд на невероятной скорости прямо в непроглядный вакуум. Он стоял перед открытыми воротами на гранитной плите и одновременно высоко в небе, так же глубоко под землёй. И тяжесть давила на грудную клетку, ломала ребра, термосфера выкачивала кислород, холод проникал под кожу, замораживая его изнутри, струился внутривенно, заражая страхом каждую клеточку тела.       Годжо ступил на каменную кладку к лестнице. Каждый шаг ему давался с трудом, от бега в глазах темнело, а может, эта чернота появилась из-за места, так близко у дверей которого он появился впервые за много лет. Слишком тяжёлые восемь лет для того, чтобы обычный человек их вынес, но на то Сатору сильнейший, чтобы страдать за всех и каждого, приносить себя в жертву одному единственному божеству. Он готов был отдать свою никчемную жизнь только за него. За эти глаза, которые смотрят знойным летним днём, таят мёдом, дают блики на стенах восходящим солнцем. За голос, что заземляет, прибивает первым дождём к пахучей свежескошенной траве, пригибает порывом ураганного ветра, уносит бурным течением на дно. За иссиня-чёрные волосы металлом, стекающие по плечам, очерчивающие острые изгибы лица, оттеняющие смуглую кожу, которая была бархатистой и теплой, в этом Годжо был уверен. Как и в остальных неясных, совсем незаметных мелочах, видимых только взглядом шестиглазого существа. Он слишком чётко помнил его ещё в техникуме, а сейчас ему было доступно только наблюдать издалека. Запоминать каждую морщинку, которая появляется на этом прекрасном лице, впитывать каждую эмоцию, просачивающуюся через фасад безразличия и уверенности, каждое движение и поворот головы, каждое слово, слетавшее с его губ, но адресованное не ему.       Ступенька за ступенькой Сатору преодолевал расстояние между собой и дверью, но чем ближе она была, тем тяжелее было приближаться. Склизкий комок неуверенности и страха сворачивался внизу живота, отравлял своим холодом органы, хотелось выблевать его, что бы отпустило, отпустило наконец за все это время хотя бы один единственный раз. Как бы он хотел вдохнуть полной грудью этот утренний воздух и отключиться сном без кошмаров, чтобы кровь там не заливала его руки, а глубокие ониксовые глаза не смотрели на это подобие человека, которым Сатору и являлся. Как бы он хотел отпустить его наконец. Наконец прекратить безвольные страдания и увериться в суровой реальности. Но нет, сегодня он стоит тут, слишком пьяный, а потому и совсем беззащитный, жалкий и безмерно одинокий. Его безбожно вело, мазало по пустому пространству, когда он все же смог преодолеть последнюю ступеньку и взобрался ко входу. Голова кружилась сильнее, огни улиц и домов танцевали в безумной пляске, сливались и расходились бесконечными узорами. Годжо дышал, прерывисто, тяжело, утопал в собственном бессилии. Ноги подкашивались, и с жалобным стуком он прислонился к дверной арке, сползая по ней, чувствуя, как кости стонут от давления, как мышцы напрягаются в последний раз, прежде чем он окончательно потерял способность стоять. Шел третий день без сна, и вымотанный организм просил о помощи, молил той части Сатору, которая не отвечала за продолжительное самобичевание, отпустить контроль, провалится в этот омут снов без сновидений и утонуть в пучине своих грез. Но только Годжо уже давно потерял возможность мечтать, сознание душило его забытьи, утром снова надевал маску клоуна-переростка, корчил сильнейшего, а оставаясь в одиночестве сжигал себя до тла. Но, внемля опустошающей усталости, Сатору прикрыл глаза, белая макушка коснулась старого дерева. Прохладный камень проникал ледяными иглами под одежду, но ему было не важно, силы стремительно улетали, не оставляя после себя даже тлеющего уголька. Его окружала пустота, которая высасывала все вокруг, а противится этому было бесполезно. Она беспощадно сжирала Годжо, поглощала мысли и чувства, притупляя боль от ночного забега, заглушала музыку израненного сердца, пропущенными нотами бившееся в грудной клетке и исполняющее свою собственную симфонию. Нить, связывающая его с реальностью, натягивалась все больше, блестела и переливалась в начинающемся рассвете, вбирала в себя краски наступающего дня, лопнула с тонким переливом, погружая человека, сидящего у больших ворот храма, в необходимое беспамятство, тревожный сон человека, который прогремел на весь мир великим, на деле лишь тряпичной куклой, свернувшимся на чужом крыльце.       

***

      Утро рабочего дня Сугуру начиналось в пять часов: подъем, пробежка, первая тренировка, завтрак, утренние рабочие дела. Вся эта рутина, недоступная тогда, сейчас является главным стимулом продолжать то, что он делает. Быть магом – жить в цепях, подчиняться правилам и законам мира людей и при этом по первому зову бежать защищать этих никчемных созданий, которые даже не видят, какие ужасы создают ежедневно и как от этих страхов умирают другие, абсолютно точно не виновные в данном порядке вещей. Если бы они хоть немного понимали, что всех в этом проклятом мире используют, магическое общество не выдержало бы. Молодое поколение обязательно восстанет против старого правительства, покорит их свободой, надо только еще немного подождать, и тогда каждый человек с этим бичом станет свободным от оков «защитника». Возможно, даже один единственный, тот особенный, его поймет. Не сможет не понять.       Улицы шумного города встретили его гулом машин и спешащих на работу людей. Гето смотрел, как муравьи снуют туда и сюда, пока прямая дорога от его квартиры до местного храма не привела его к началу широкой каменной лестницы. Уверенно он поднимался все выше и выше, будто восходил над этим городом, словно солнце по небосводу, прогоняя в голове задачи сегодняшнего дня, пока не наткнулся глазами на фигуру у самых врат. Воздух перехватило - довольно неожиданно для него, всегда собранного и прямого. Конечно, утром он увидел пропущенные вызовы с номера, который не удосужился записать, но звонивший ему с упрямой, почти маниакальной частотой; однако это было скорее стабильностью, чем намеком на что-то большее. Еще до того, как человек попал в поле зрения Сугуру, тот все уже знал. Сатору Годжо спал, но напряжение его тела чувствовалось даже стоя в нескольких шагах. Эта аура беспорядка витала вокруг него волнами силы и эмоций, вихрилась, и Гето казалось, что вот сейчас шестиглазое чудовище отомрет, раскинет бесконечность вокруг и поглотит его, сожрет, оставив голову, которую и принесет как косточку своему хозяину. Подсознание, живущее в постоянной опасности, трезвонило в колокол разума, даже не замечая этого, действуя больше по привычке; дракон его души, до этого мирно сидевший внутри, поднял свой рык практически до самой реальности. Но вопреки ожиданиям Сатору не шевелился, виднелось лишь прерывистое дыхание, свидетельствовавшее о кошмаре, ловушке из сновидений, в которой даже сильнейший был бессилен. И Сугуру подошел. Страх все еще твердил, что надо уходить, но он не остановился. Сел рядом и на пробу приблизил руку к плечу спящего. Не натолкнувшись на магический барьер неприкосновенности, он лишь усмехнулся; оцепенение, поглотившее его минуту назад, спало, и окончательно положил руку на плечо. Годжо вздрогнул, дернулся, но не проснулся, лишь безумные глаза под веками заметались в припадке, а губы начали бормотать что-то еле слышное и очень быстрое, слов не разобрать, хотя Гето и не особо пытался. Голова была забита другим. Оставлять его тут было не только нельзя, но и опасно. Уже очень скоро девочки, а за ними и остальные должны были прийти на утреннее собрание, а спящий перед дверьми сильнейший маг вызвал бы слишком много вопросов, ответов на которые у Сугуру не было.       Сатору оказался легче, чем выглядел. Он определенно был выше, конечности-щупальца вытянулись еще больше по сравнению с семнадцатилетней версией, что делало его перемещение по коридорам, определенно не приспособленным к перетаскиванию людей, затруднительным. Но веса это ему особо не добавило, словно все эти годы он провел лишь бегая по поручениям глав «подай-принеси голову вон того проклятия». То ли дело Гето, проводивший большую часть времени в самосовершенствовании, живший в постоянном напряжении из-за охотников за его головой, своими физическими данными сдерживающий беспросветную тьму внутри себя, а вместе с тем и тысячи проклятий. Что уж говорить - отец двух девочек, что уже своего рода героизм для некоторых. Гето тем временем дошел до своей каморки в храме. Это была небольшая комната с кроватью, одним большим окном и тумбочкой рядом; в основном тут Сугуру проводил свой законный перерыв или спал, когда приходилось оставаться на работе на ночь. Это нельзя было назвать личной спальней, но за все время в маленькой комнате появилось множество интересных вещей, которые наводили тут непередаваемый уют для их хозяина. Обустройством маленького пространства чаще занимались Нанако и Мимико, чьи радостные улыбки смотрели на него со стены небольшого семейного фото в цветной рамке – первой вещью, которую он сам принес в храм. Это и небольшая книга на полке, внутри которой было спрятано нечто, о чем Сугуру уже очень давно не вспоминал, а сейчас вдруг всплыло в подсознании, зацепившись за внезапный визит старого друга.       Гето наконец опустил свою ношу на мягкое покрывало кровати. На светлую кожу тут же упали солнечные лучи, блеском заискрились на белоснежных волосах, перескочили с ресниц на бледные щеки, провели контур губ и подбородка, убежали золотой дорожкой под расстегнутый ворот рубашки. Сатору спал, крепко и мертвенно-спокойно с того момента, как Сугуру поднял его с камня и понес в глубь храма. Если сначала он хмурился, а сердце завершало очередной безумный вальс, то сейчас – возможно, Гето и казалось, или ему просто хотелось, чтобы это казалось, - возникла тень улыбки, а забытье наконец перестало приносить своему владельцу ужасы ночи. Невозможно было оторваться от этого вида сильнейшего, что лежит на его кровати: такого спокойного, открытого, светлого, как само его существо – безудержное и неукротимое, отблеск непокорной природы. Растрепанные волосы собирались ежиком на голове, переплетались в снежном вальсе. Длинные ресницы слегка подрагивали, перебрасывая между собой искры тепла, а под ними, Сугуру знал, огромные лазурные глаза, настолько большие, что в этом океане можно утонуть; там водятся чудовища, пострашнее самых жутких монстров из фильмов ужасов, одно неверное движение и ты на дне. Он помнит, он бывал на самом дне этих бездн, погружался безвозвратно в черную дыру, затягивающую его, останавливающую время; чувствовал каждую песчинку на аквамариновых радужках, каждый перелив света, каждый солнечный день их дружбы отражался на поверхности и улетал высоко в безоблачное летнее небо. Не смотря на все годы, что они друг друга не видели, Гето не мог не заметить, что его напарник ни капли не изменился. Стал старше, а круги под глазами больше, острые углы скул резали пространство вокруг. Но его ощущение говорило, что все это напускное, а внутри сидит все тот же Сатору: безбашенный, безумный, непримиримый, яркий и живой. Вера в этот мир и безудержная энергия в виде человека, тот, кто до последнего верил в Сугуру, до последнего отказывался подчиниться и прийти за ним, а возможно, и до сих пор лелеет где-то в глубине своей надежду на лучшее будущее для них двоих. Троих, если считать Секо, третью в их маленькой команде, разум и хладнокровие, всегда вместе, всегда рядом. Только вот отряд разбрелся, ушла та искра надежды, умерла вместе с чем-то важным в глубине той тьмы, что Гето хранил в себе с тех самых пор, как увидел смерть человека, мирно спавшего перед ним сейчас. Тот, кто умер в злополучный день их последней совместной миссии, был живее первого дня мотылька, бесконечно летящего на свет, но также быстро сгорел в своем огне, возродившись ярким фениксом и затмил собой весь мир. Тогда Сугуру по-настоящему осознал разницу их способностей и понял, кто в этом мире пошатнул равновесие самой жизни. И из-за кого Гето ушел, бросил бескомпромиссное служение народу во благо мира, сбежал как последний трус с тонущего корабля - ради человека, чья жизнь была предрешена с самого его рождения и закончилась смертью. Он видел, как его сковал совет, как сила, а с тем и ограничения безмерно росли, заглушая солнце, подавляя свободу, обрастая новыми и новыми решетками этой красивой изящной золотой клетки, внутри которой таилась самая редкая и красивая птица. Такие обычно не живут в неволе, ломают свои крылья о прутья и погибают, так и не увидев света.       Сугуру замер, прислушавшись: за дверью приближались знакомые голоса. Не было времени как-то прятать Годжо, поэтому, выдернув себя из размышлений о прошлом, Гето вышел в коридор, заперев дверь, и натолкнулся сразу на двух человек. Кто еще мог так рано прийти в его владения, кроме его дочерей? Нанако и Мимико, не теряя времени, радостно начали наперебой рассказывать ему о новых сплетнях и новостях в городе, что узнали со вчерашнего вечера. Жизнь отца-одиночки Сугуру в основном не была напряженной, девочки всегда с пониманием относились к его попыткам позаботиться о них и сами помогали во всем, превознося Гето не только как отца, но и как нечто большее, что он старался пресекать. Но периодически понимание, что ответственности за двух подростков слишком много, его оглушала. А выбор, который, возможно, предстоит ему в будущем сделать, повлечет за собой риск для их жизней, не создавая благополучных перспектив. Все его существо кричало, что их необходимо как можно сильнее ограждать от того, что он проповедует, но они сами лезли к нему, продвигали, помогали и возносили его идею, что Сугуру просто не мог ничего сделать. Только пообещать себе – все с ними будет в порядке. А сейчас с учтивой улыбкой он направил девочек перед собой, уводя их дальше от комнаты, где все еще крепко спал сильнейший маг современности.       

***

      Сатору проснулся от яркого теплого света, падавшего ему на лицо из окна. Солнечные лучи ложились мягко, обтекали со всех сторон, ручейками убегали на стену, рисовали узоры на дереве и, сплетаясь переливами, уходили куда-то под дверь. Первый раз за эти несколько лет его сон не был наполнен темными мыслями и кошмарами, преследовавшими его, как хищник добычу. Он осмотрелся. Годжо плохо помнил, что было, лишь обрывки воспоминай ночи, полной уже таких привычных страданий, всплывали в его памяти маленькими пузырьками. Но место, где сейчас он лежал, не было похоже на бар, открывающий его вчерашний маршрут, и уж точно не было похоже на его квартиру. Поэтому Сатору встал. Голова мерно гудела из-за выпитого, но к этой боли он привык уже давно, она скорее была уже личным спутником его жизни. Пошатываясь, дошел до двери и пару раз дернул за ручку. Та не поддалась ни с первого, ни со второго раза, даже когда Годжо начал с удвоенной силой пытаться ее выломать, ничего не вышло. Плюнув на преграду, внимание Сатору переключилось на поиск всего того, что могло бы хоть как-то объяснить свое местоположение. Взгляд блуждал по всем имеющимся поверхностям и остановился на небольшой фотографии в рамке. Он подошел чуть ближе, всматриваясь в знакомое лицо. Гето смотрел прямо своими лисьими глазами, а по бокам от него стояли две девочки в школьной форме. На их лицах сияла яркая улыбка, а в глазах Сугуру искрилось столько тепла, столько радости и любви, что Годжо не мог не улыбнуться. Так спокойно и непринужденно, как уже давно не улыбался ни за кого, кроме Мегуми. Сатору правда был рад, что у человека с фотографии получилось быть счастливым, получилось найти то, что сам Годжо найти не сумел – желание жить.       Щелчок двери заставил его выйти из оцепенения и напрячься невидимой угрозе. Сейчас по всем законам жанра и расстановке сил он был в ловушке, но человек, заперший его здесь, не знал, что Сатору проснулся, так что эффект неожиданности все еще на его стороне. Быстрым движением он переместился к стене и, подождав, пока дверь полностью распахнется, кинулся на вошедшего, повалив противника на пол. Темные пряди рассыпались по доскам космической гладью, переливаясь естественным блеском, черная юката была прижата к полу, а на Годжо смотрели весьма удивленные глаза главного настоятеля храма. Сатору оторопело смотрел на него - так близко и безмерно далеко. Его глаза, золотые, в кофейную крапинку светились изнутри, завлекая в этот янтарный омут, зовя остаться в смоляной ловушке, как маленькое насекомое, такое же беззащитное и глупое. А он и согласен - нырнуть в него с головой, уйти на дно жерла вулкана и сгореть до тла в адском пламени. Кажется, время замерло между ними. Секунды, что они смотрели друг на друга, растягивались в долгие часы, месяцы, годы, бесконечность. Но ни один не мог оторвать взгляд.       Пока где-то высоко, казалось, выше самой стратосферы, выше всего космоса, учтиво не кашлянул кто-то, привлекая к себе внимание этих глаз. И тут же время снова пошло своим чередом, потекло в ускоренном темпе, Сугуру под ним отмер и поднялся на локтях, смотря куда-то вверх, на кого-то там, кажется, все-таки людей, высоко-высоко, пока Годжо смотрел на него так же пристально-удивленно. Словно отпусти он этот момент, моргни хотя бы раз - и Гето исчезнет, испарится прозрачной утренней дымкой росы, пропадет, как магия феи-крестной, сбежит опять, снова уйдет, оставив его совсем одного среди безликой толпы. Сугуру улыбается, что-то говорит этим кому-то наверху, даже садится удобнее, а Сатору все так же стоит на коленях над ним, смотрит прямо, заглядывает своими невозможно гигантскими глазищами внутрь, в душу, проникает в каждую клеточку, в каждую пору. Взгляд монаха снова возвращается к Годжо, пронизывающий, но слов уже не разобрать - Сатору снова утонул в нем, расплавился, как лед в жаркий день. Он видит, как напрягается лицо напротив, но все равно не может пошевелится, подняться, уйти отсюда, смутно понимает, что не дышит. Возможно, поэтому в глазах темнеет, возможно, поэтому Гето положил руку на него и трясет, возможно, только поэтому он и не дышит. Слишком близко и неимоверно далеко, слишком долго и так быстро пролетели эти восемь бесконечных лет, слишком больно и так приятно, что сердце остановится и Сатору наконец отправится к праотцам за то, что был таким идиотом все это время. Таким слабым и жутко упрямым. Хатико, который наконец нашел своего хозяина.       Он выдыхает и тут же падает на Сугуру. Прижимает его к себе, утыкается в ворот неудобной юкаты, смутно отмечает, что школьная форма была мягче и шла ему намного больше, сгребает уже давно не подростковое тело ближе и, кажется, даже плачет. Слезы сами выкатываются из-под белоснежных ресниц, когда он делает второй судорожный вдох, давится кислородом, пытается откашляться, но задыхается все сильнее. Чувствует, как по спине его невесомо похлопывают, прогоняют кошмар, придерживают - все так же неуверенно, стараясь не давить. Давая воздух. Свободу. А Сатору не останавливается, прижимается бродячим котом сильнее, боясь этой ласки, но требуя больше, страшась, что через секунду его прогонят, старается забрать себе все больше и больше тепла, чтобы насытиться, запомнить эти мгновения, помнить еще восемь, десять, сто лет, если хоть один еще проживет столько. Никто не знает, сколько они так просидели, но прикосновения Гето становятся все более и более уверенными, вес его ладони заземляет, успокаивает, проникает под одежду, растекается жаром по спине, оседает на ребрах трещинами. И кажется, это помогает: слезы не текут водопадом из океановых глаз, слышны лишь приглушенные всхлипы. Совсем скоро Сатору расслабляется в этих объятиях, еще через некоторое время наконец отлипает от промокшего плеча, смотрит опухшими глазами, ждет, когда его выгонят, как нашкодившую собаку, выставят на порог и отправят восвояси. Но Сугуру смотрит на него, молчит и тоже ждет. От Годжо пахнет перегаром, он воняет потом, и он почти уверен, что рубашка, еще вчера была белоснежной, сейчас - картина грязи, в которой он ползал всю ночь. А Гето под ним - произведение искусства, настоящее божество воплоти, идеал рациональности и желания. Но тем не менее он тут. Сейчас. Ему дозволено это, он может прикоснуться к тому заветному, что избегал так долго, преподнести себя в жертву своему божеству и наконец обрести долгожданный покой.       Сатору выглядит отбито, раздавлено и помято, как и всегда в целом, чему Гето удивляться в этой внезапной обыденности. Они были знакомы всего ничего, но за этот срок он точно понял, что из себя представляет сильнейший. Смелый и непобедимый Годжо Сатору был на деле очень эмоциональным, и его потоки чувств сбивали с толку, уносили за собой в мир, где жизнь идет по-другому. Его свобода выражать радость, горе, сомнения и гнев всегда восхищали замкнутого и рассудительного Сугуру, который не мог дать волю эмоциям, не мог пойти по этой скользкой дорожке и признать, что тоже был бы готов разрыдаться на плече этого невыносимого человека. Но вместо этого он просто сидел рядом, как всегда во время обучения, как всегда после трудных миссий, как всегда… Как раньше. А теперь они смотрели друг на друга - два великовозрастных идиота, избегавшие встречи целых восемь лет, каких-то восемь лет, Гето знал, что мог бы и больше, что уж там, он планировал начать отсчет с десяти, но стоило признаться - ему не хватало этого. Сатору, как всегда, сделал первый шаг к нему. Еще на первом курсе, подкинув горсть ирисок в карман, заставил разговаривать нелюдимого одногодку, а сейчас своим непоколебимым упрямством и окончательно поехавшей крышей нашел, отрыл, приполз, раскопошил яму в душе. Проник глубоко внутрь и оживил что-то давно утерянное, одним своим видом посеял семена надежды и веры. Но во что - это хороший вопрос. На такие вопросы Сугуру привык не отвечать, оставляя их напоследок, убивая в зачатке, чтобы не передумать, не бросить все и не ответить на эту истину. Зов разума твердит, что ему нельзя поддаваться, нельзя переходить те стены, которые он возвел вокруг, чтобы защитить единственное дорогое сейчас, то, что заставило его пойти на все. И, увы, Годжо не был на первом месте.       - Сатору, встань пожалуйста, – собственный голос кажется каким-то чужим, инородным, доносящимся из-под воды пузырьками воздуха. Взгляд напротив темнеет за секунду, мелькает смутное понимание происходящего, виновато смотрит, заторможенно начинает собирать конечности с него и, сгребая себя в охапку, наконец встает. – Спасибо.       - Сугуру… - Годжо начинает теребить руки - дурацкая привычка еще с первого курса. Его шатает, возможно, от алкоголя, скорее всего, от истерики. И пока тот не продолжил, Сугуру прерывает его жестом руки, быстро поднявшись и отряхнувшись, хотя на идеальном кимоно не было и соринки.       - Тебе надо уйти. Сейчас. – тон твердый, но не его, не того Гето, которого он знает. Сейчас он не уже совсем не тот человек, который ушел из академии, он маг-отступник и все его действия отражаются на людях, которых он когда-либо любил. Даже если этот человек сейчас перед ним - разбитый на куски и выглядящий как Сатору Годжо. И как бы не признавал это простую истину Гето, если Сугуру попросит, тот останется, отбросит свои обязанности, кинет техникум, но проблема была не в этом. Все время это было на поверхности – идеалы Сатору всегда шли вразрез с тем, что хотел доказать этому миру Гето. В какой мрак бы не захотел окунуть людей Сугуру, найдется та звезда, которую возведет на небосвод шестиглазый монстр, а если не найдется - он сам сгорит ради них в финале трагедии, передав факел своих идеалов следующему. Сожжет себя до тла и умрет в пепле кострища, зажженного самолично Гето. А пока финал этого акта не настал, Сугуру надо было оборвать эту нить - красной линией, залегшей между ними, связавшей души навечно и все восемь лет тянущую их обоих друг к другу. Непреодолимо ведущей их пути параллельно, пересекаясь, завязывая в узлы, которые никогда больше не развяжутся.       Сатору смотрел на него, и, казалось, вся жизнь проносится на поверхности его глаз, уходит безвозвратно в пучину моря и тонет «Титаником», побежденная гигантской ледяной глыбой. И пусть это будет Гето, пусть будет ферзем, поставившим ему мат, пусть прогонит его сам, чем допустит еще более безумных идей, которые убьют Годжо раньше.       - Уходи. Я не хочу тебя здесь больше видеть, я не хочу, чтобы мои дети тебя видели. – Сугуру видит, как с треском рушится все, как сгорают в пожаре его города, что за эти минуты и долгие годы до этого построил Сатору, видит, как океан невысказанного практически переливается через дамбу, течет реками слез глубоко внутри. Но вместо тысячи слов он опускает голову.       - Хорошо. – тихо, почти шепотом, куда-то в пустоту пола, где минуту назад они сидели.       - Я тебя провожу. – Не поднимая головы Годжо следует за ним.       Идут они тихо, слышно, как скрипят доски, слышно, как шумит за стенами город, слышно, как колотится сердце Сатору, как оно рвется из грудной клетки сломанными крыльями, силясь уйти, сбежать от своего нерадивого хозяина, умереть прямо тут, навсегда остановится. Но они продолжают идти, шаг за шагом приближаясь к заклятому выходу. Никто не говорит ни слова, когда Годжо перешагивает порог, молчат, спускаясь по лестнице, молчат до самых ворот. На последнем шаге Сатору хочет что-то сказать, но не решается, слова не лезут, снова душат его своим количеством, не выбрать нужного. Да и не было тут нужного ничего, все, что могло быть сказано, улетело пеплом, растаяло безвозвратно. Уже ничего не исправить. Ничего не изменить, а значит, им предначертано разойтись, угаснуть, как звезды через тысячелетия после своего появления. И он уходит. Не оборачиваясь. Не прощаясь, потому что зачем, смысла уже давно нет и никогда не будет. Он уходит дальше, в шумный город, оставляя позади то, что поклялся защищать, а вспомнил это слишком поздно. Но предчувствие его сил, рвущихся наружу, режущих его изнутри острыми перьями, говорило, что все это еще не конец. Рано или поздно они еще увидятся. И Сатору мог молиться всем богам этого бренного мира, чтобы это было не поздно.       Сугуру смотрел вдаль. Уже прошло десять минут, как белая макушка скрылась за первым поворотом, уносимая от него толпой людей. Смутное разочарование, грызущее его, пока они шли по коридору, цедило сквозь зубы, что надо бежать за ним. Вернуть. Забрать себе, приручить безудержного зверя. Показать, кто хозяин и на чьей стороне будет победа. Поток мыслей прервал шорох осторожных шагов сзади. Гето в последний раз посмотрел вдаль и повернулся к своим дочерям.       — Это же был твой друг? Ну, тот, о котором ты нам немного рассказывал. Почему ты его прогнал? – Мимико всегда смотрела вглубь, задавая самые каверзные вопросы, на которые порой у Сугуру не было слов, чтобы ответить.       - Да, это он, – с тяжелым вздохом начал Гето, а порывшись в юкате, достал маленькую фотокарточку. Края картонной рамки со временем слегка погнулись, но изображение было такое же четкое и яркое, как в день, когда его сделали. – Идем назад, я вам расскажу историю о мальчике, что победил саму смерть. О моем лучшем друге – Сатору Годжо.       Маленькая картинка в руках Сугуру возвращала его к самому яркому воспоминанию за все года его молодости. Милая Иери на фотографии смотрела мягко, но уверенно, сидя, как всегда посередине и держа в уголке рта зубочистку. Он знал, что со временем та заменилась на сигарету, но не мог представить, чтобы Секо потеряла свою проницательность за маской взросления. Слева на изображении был он сам, еще подросток, забранные в пучок волосы, школьная форма, улыбка. Все как подобает. Всю правую половину занял Сатору, оскал во все тридцать два зуба напоминал больше акулу, но Гето знал, что именно так он улыбается, когда по-настоящему счастлив, когда живет. Очки болтались на вороте рубашки, обнажая глаза, большие и честные, ершик белых волос, мягких и непослушных, как и их обладатель. Снимок они сделали, случайно скинувшись на три картинки в фото будке, а после разделив все поровну. Как и сладкую вату до этого, а после - три шарика мороженного, а еще позднее - и наказание учителя за самовольный выход в город. Это воспоминание забылось со временем, но внезапно ожило так ярко и красочно, что Сугуру удивился, как он мог не помнить все это: салют вечером и отработки всю следующую неделю, дурацкие шутки Сатору и наставления Иери, собственные размышления ночью на крыше, в компании с шестиглазым монстром, свернувшимся калачиком на его ногах. И тогда, когда события тех времен окончательно всплыли на поверхность его сознания, Гето начал свой рассказ.       

***

      Этот день выдался на редкость паршивым. Тот грандиозный план, который Сугуру вынашивал несколько лет, пошел прахом за какие-то пару часов, пеплом оседал на его плечи. Возможно, он мог бы что-то поменять, но, когда увидел новое поколение магов, менять хоть одно звено в его цепи было уже бессмысленно. Те сражались с ним вместе, прикрывая друг друга, защищая и давая силы продолжать дальше, показывая главную ценность борьбы Сугуру. Этот мальчишка – Юта Оккоцу, новый ученик сильнейшего, - превзошел все его ожидания. А девчонка из Зенин достойно боролась, даже не смотря на свою слабость из-за происхождения, ее неспособность видеть проклятия, ее несовершенство. Исход этой битвы был предрешен еще с самого ее начала. И только в самом конце Гето это понял, открыл страницу и прочитал последнюю строчку. Осознание пришло внезапно, но было уже поздно. Возможно, это был финал его боя с учеником, но Сугуру еще не встретил его учителя, а значит ничего еще не закончено.       И вот Сатору стоит перед ним. Лужа крови уже почти касается носков его ботинок, но он все равно продолжает стоять там. Стоять и смотреть, как истукан. Нет бы подойти, пошутить, как раньше, сказать очередную глупость, рассмеяться в конце концов. Но он стоит и смотрит. Даже через повязку ощущается его пристальный взгляд, скользящий по лицу, переходящий на плечо, а дальше - на руку, ту, которой уже нет. Там уже ничего нет. И Сугуру нет - только глаза. Те, которые Годжо увидел в первый день в академии. Те, которые видел и каждый последующий, а после - которые смотрели на него каждую ночь. Рука потянулась к маске и стащила ее. Волосы снегом опали на лицо, припорошив эту скорбную лазурь хоть немного. А после Сатору рассмеялся - так тепло, так звонко. Как ломающееся стекло. Как крушащиеся города. Как взрыв вулкана с жертвами в миллионы. Он не ломался - как можно было сломать то, что уже мертво давным-давно? Он просто умирал, сгорал и воскресал в этом смехе, полыхал самыми большими пожарами, топил все вокруг цунами, сносил ураганами, убивал терактами. А раз так, то все-таки он жив. Хоть немного да жив, где-то там, ради еще одного человека, сумевшего найти в этом сердце покой. А значит поздно наконец наступило.       Сатору смотрит на него, уже совсем не смеется. На губах у того человека - улыбка, словно перед своим концом он услышал самую лучшую в мире историю, и рассказал ему ее Годжо. Но он не говорил. Он вообще не говорил. Он воскресал из своего пепла, возрождался, сгорал и снова жил. Сатору чувствовал, верил, думал - но всего было так поразительно много, что этого хватит на годы вперед. Лужа уже давно дошла до ботинок, а значит, терять было нечего, и, сделав шаг вперед, он протянул руку за отворот кимоно. Туда, где у холодного сердца был маленький кармашек. Аккуратно, чтобы не помять, Годжо вытащил две фотокарточки и тут же убрал в карман. Он прекрасно знал, что там изображено, а потому просто развернулся и пошел прочь от этого места, остановившись лишь на мгновение, чтобы наконец сказать то, что вертелось в его голове уже десять лет.       - Ты опять победил сильнейшего, дружище. – Годжо не улыбается. Он слишком серьезен. Слишком спокоен. Слишком похож на него. А в следующую секунду он окончательно уходит, не поворачиваясь, зная, что их поздно наконец наступило.       Двадцать четвертого декабря две тысячи семнадцатого года умер отступник магического мира, один из сильнейших, мерзотнейший из магов – Сугуру Гето. Суд на ним совершил маг особого ранга – Сатору Годжо.