Два отражения/ Twin Reflections

Ёнбок всегда знал: его брат-близнец — законченный мудак. В тот день, когда родители окончательно развелись и разделили детей, он, наверное, пережил самый счастливый момент в своей жизни — или ему так казалось тогда. Но сейчас, спустя десять лет, стоя напротив стола с чужими папками и печатями, он понимал только одно: он никогда не знал о Ликсе вообще ничего. Ликс и Феликс Ли родились 15 сентября 2000 года, в Севен-Хиллс — тихом пригороде Сиднея, в семье корейских эмигрантов. Оба с раннего детства занимались тхэквондо, оба подавали большие надежды. И все вокруг ожидали, что близнецы пойдут одной дорогой — станут сильными, перспективными альфами. Но природа решила иначе. Когда в подростковом возрасте проявился второй пол, Ликс официально открылся миру как альфа — уверенный, жесткий, прирожденный лидер. Феликс же стал омегой. Для старшего из близнецов это было не просто разочарованием, а личным оскорблением, как будто кто-то вмешался в их зеркальный дуэт и испортил его, Ликса, отражение, оставив одну половину «правильной», а вторую — несовершенной и ничтожной. Из-за этого, несмотря на родство, несмотря на кровь, несмотря ни на что, он мечтал избавиться от брата или изменить под себя, исправить изъян, созданный природой — тихо, методично, с той хищной настойчивостью, которой обладал только он. Но Феликс — со своей солнечной улыбкой, смешливым голосом и неожиданно хищным взглядом — не поддавался. Под его мягкостью омеги жила сталь бойца, готового в нужную минуту к обороне. Их противостояние продолжалось даже после развода родителей, и уже будучи взрослыми, когда братья почти перестали видеться и пересекались только на семейных праздниках, все возрождалось. Особенно сильно это ощущалось, когда кто-то из родственников начинал их сравнивать. Совершенно холодного Ликса и жизнерадостного Феликса — в этом соревновании первым всегда оказывался альфа. Ли Ликс был тем типом людей, которые никогда не позволяли себе роскоши ошибаться. Он окончил экономический факультет в центральном университете Сиднея, получил грант на стажировку за границей, и вернувшись заявил, что переезжает в Сеул, так как устроился в Bang Construction. Его уважали за безукоризненную память, умение вести переговоры и смертоносное спокойствие в любых ситуациях. Феликс же был другой вселенной. Никаких корпораций, никаких сделок и цифр. Он учился на педагогическом, брал дополнительные курсы по психологии развития и физической подготовке, а после работал с детьми — обычными, шумными, упрямыми, эмпатичными. Он преподавал им тхэквондо, кормил свежеиспеченным брауни, учил их дисциплине и защите, видел их страхи и радости. Феликс умел улыбаться, даже когда на душе было нереально паршиво. Ошибался, пробовал и своим смехом мог разрядить чужие бури, а мягкостью ставил такие рамки, в которые и не подумал бы упереться. Самое смешное и парадоксальное — именно этот лучезарный человек, который никогда не мечтал о кабинетах и сделках, должен оказаться на месте своего брата. В чужой коже. В чужой роли. На позиции, где ошибаться было запрещено. Поэтому сейчас, держа в руках тяжелую кипу бумаг, пропитанную секретностью, печатями и чужими подписями, Феликс не понимал, какого черта он вообще должен здесь быть. — Вы сейчас заявляете мне, — он хлопнул папку на стол, — что я должен заменить его в этом… вашем деле? — Да, мистер Ли, — спокойно ответила женщина в строгом костюме. — Все верно. — И как вы себе это представляете? — он усмехнулся с тем самым подростковым вызовом, который всегда бесил учителей. — Технически, согласно нашим данным, — она не моргнула, — все должно пройти идеально. Не считая того, что вы омега, но даже это больше не является помехой. Медицина продвинулась далеко вперед. Феликс замер. Не желая вообще в это вмешиваться. Его никак не касалась ни смерть Ликса, ни кем он там был. Он медленно, почти по слогам, процедил не сдерживаясь: — Вы ебу дали, раз думаете, что я на это соглашусь? Женщина посмотрела на него так спокойно, что это было пугающе. — А вы уже согласились, мистер Ли. — Это с какой такой радости? — холод прошел по спине. Она аккуратно повернула к нему экран планшета. На дисплее — подпись. Его имя. Его рука. Его согласие. Дата — вчерашняя. — Ликс подписал за вас, — произнесла она так буднично, словно сообщала о доставке почты. — Он несколько лет назад официально вписал вас в программу «двойников» — редкого протокола, который используют только для альф высшего ранга. Документально он назначил вас «зеркальным наследником», имеющим право заменять его в случаях болезни, гибели или оперативной необходимости во благо государства. Поэтому для государства вы — «второй Ликс». И, согласно протоколу, его подпись автоматически действует и на вас. Пауза. — Поздравляю, Феликс, — женщина впервые улыбнулась. Тонко. — Вы теперь — Ликс Ли, левая рука одного из влиятельных людей Кореи, который является главой одной из мафиозных группировок. Если бы в этом мире можно было воскрешать, а потом убивать заново — Феликс сделал бы это со своим братом многократно. Ликс. Каждый раз, шаг за шагом, медленно, от души. Он застыл перед зеркалом, почти не узнавая фигуру напротив. Светлые, холодно-перламутровые волосы, уложенные в прическу, которую он никогда бы не выбрал добровольно. Выбеленная до фарфора кожа, убранные веснушки, выверенные линии скул — все это кричало о чужой идентичности. Отражение смотрело насмешливо, будто знало больше, чем он хотел признать. Перед ним был не Феликс — тот улыбчивый парень, что учил детей тхэквондо и приходил домой с запахом резиновых матов и следов мела на руках. Перед ним стоял новый образ — точная копия альфы. Роль, в которую его загнали. Жизнь, которую он должен примерить. Но внутри всего этого кокона оставался он. Феликс. Лучезарный омега из Сиднея. Мудак, блять. Как вообще Ликс его на это подписал, а федералы дали согласие, он даже не хотел понимать. Пока по легенде, вскормленной всем, Ли Ликс целый месяц «наслаждался отдыхом в Сиднее с семьей». Смешно. Ел австралийские завтраки на солнечной террасе, делился в соцсетях видом на океан, а в реальности — был мертв, месяц как. В эти же часы, когда сеть решала, какой фильтр лучше передаст «летний вайб Сиднея», Феликс вставал в пять утра, надевал спортивный костюм и шел тренироваться. Это было его время — короткое, ограниченное, выбитое из сна, чтобы впихнуть в себя чужую жизнь. За месяц в него затолкали все. Как держать взгляд, чтобы собеседник чувствовал себя мелким и глупым. Как стоять, будто даже смерть не вызывает эмоций. Как кивать сотрудникам, не видя в них людей, — только инструменты. Шпионские приемы, военные основы, дипломатический ледяной ритуал общения — все вперемешку, все впихнули в одного человека, которому все это никогда не было даже интересно. Пробелы зияли так, что резали глаза — и он видел их первым. Натягивающийся голос в словах корейского языка, движения руки, которые слишком мягкие, омежьи и улыбка — слишком настоящая. Но «верхам» это было безразлично. “Омега может справиться лучше альфы. Вы — идеальное решение нашей проблемы. Вы сможете все”. Феликс выдохнул коротко, без улыбки — это у него тоже теперь называлось «насмешкой». Пусть думают, что он верит каждому слову. Он уже научился носить образ брата, как бронежилет — раздражающий и тяжелый, не по размеру, но единственный, что выдали. Хотя, за одно, Феликс мог бы поблагодарить брата. Правило Ликса Ли. Его близнец выстроил вокруг себя эту манию абсолютного контроля еще при жизни. Правило, которое никто не смел нарушать: Его не проверяют. Никогда. Ни на что. Никто. Ни на кодовые слова. Ни на пароли. Ни на личные детали. Ни на запах. Который он всегда подавлял. Попытка проверить Ликса Ли считалась не просто неуважением, а личным оскорблением для него. Если пришел Ликс — это Ликс. Как помнил Феликс, он избил троих парней старше него только за то, что они спросили, куда он ездил ночью еще в подростковом возрасте. Или как огрызался с инструктором, когда он путал братьев на соревнованиях. И зная эту ебанутую черту своего брата, Феликс понимал, сейчас она спасала операцию. Продуманно. Безумно. И чертовски эффективно. Особенно в Bang Construction. Поэтому Федералы, возможно, и не так переживали о его раскрытии. Но остальное создавало проблемы. Как бы Феликс не старался за этот месяц, их взгляды на жизнь, принципы и цели — все было диаметрально противоположно и могло выдать его. Даже телосложения хоть практически и совпадали, но округлые бедра Феликса, дававшие ему обычно невероятный шарм, сейчас были явным промахом, в идеально выверенном облике брата. «Дамы и господа, — прозвучал прохладный голос из динамиков, заставляя Феликса дернуться, — просим всех занять свои места. Самолет начал снижение». Он один из первых прошел пограничный контроль, тайно молясь, чтобы его рассекретили и не пустили в страну. Но все шло гладко. С легкой улыбкой, почти художной, он шагнул в зал аэропорта Инчхон. — Лиииксииии! — прозвучал рядом звонкий голос, и Феликс застыл на месте. К нему шел невысокого роста альфа с широкой, почти наглой улыбкой. Оценив взглядом фигуру шедшего к нему, Феликс перебрал в голове все знакомые имена и быстро отметил нужное — Со Чанбин. — Ликси, детка, я так скучал! — альфа резко обнял его, хватая в охапку за плечи и пытаясь схватить за задницу. — Ой, у тебя попа стала… — Руки нахуй убери, пока я не оторвал их тебе! — зло выдавил Феликс, стараясь вырваться и не подать виду, что омега внутри него, чуть не взвизгнула от такого контакта с чужим альфой.. — Ну детка, я соскучился. Целый месяц тебя не видел, — не унимался Чанбин. — Отвали, — отрезал он коротко и решительно. На что Со Чанбин ухватил Феликса под руку и повел к выходу, не давая возможности шагнуть в сторону. — Ну что ты, детка, уже через неделю ты не будешь говорить так и ляжешь под меня. Вечно строишь из себя недотрогу, — беззастенчиво сказал Со, слегка улыбнувшись, как будто это был самый естественный ход событий. — Я это знаю. Все вокруг знают, какой ты у нас отзывчивый. Даже если ты сейчас строишь из себя недоступного хищника. Феликс хмыкнул, но не сказал ни слова, стиснув зубы. То, что этот альфа позволяет себе по отношению к его брату, было загадкой, учитывая принадлежность к альфа-типу обоих. — Ладно, ладно, — внезапно переключился Чанбин, становясь серьезным. — Крис ждет тебя уже с утра. Он недоволен, что ты задержался. И тебе придется разгребать все, что здесь натворили без тебя. Поверь, ты перегрузишься делами с головой. Еще Хан с пусанцами посрался опять и нахамил Хвану. Феликс открыл рот и собрался что-то уточнить, но Со продолжал, словно не замечая этого: —...изменений по сделкам поэтому пока нет. Ты знаешь, как Крис реагирует… он слишком не любит ждать. Серьезно, детка, твои бедра стали нереально аппетитными. Феликс внутренне закатил глаза. Вроде все это было важно, но постоянные приставания альфы выводили из себя, не давая сосредоточиться. — Я не детка, — выдавил он сквозь зубы — единственное, что, кажется, мог сейчас. Со Чанбин лишь усмехнулся, продолжая вести его к машине, слегка прижимая локтем, не позволяя шагнуть в сторону. — Посмотрим, наша ледяная Эльза, — сказал он, в его голосе сквозила легкая угроза, но при этом какая-то неподдельная забота. — Посмотрим. Когда они вышли на улицу, Феликс заметил, как дождь слегка моросил на асфальт. Машина стояла у края стоянки. Чанбин открыл дверь, и тот, наконец, уселся. Но и здесь Со не давал ему передохнуть — постоянно подшучивал, напоминал о том, как соскучился, о холодном офисе и злющем Крисе, словно весь мир должен был вращаться вокруг этого. Омега тяжело выдохнул, чувствуя, что этот путь только начинается. И в этом хаосе чужих заданий и давления, он снова ощутил ту привычную, зловещую смесь раздражения, напряжения и легкого мандража, которую когда-то дарил ему только Ликс. Они подъехали к типичному офисному зданию, которое для посторонних выглядело как обычный центр компании Bang Construction, но все знали: это одно из центральных мест мафии в Сеуле. Здесь вершились дела, которые могли многим стоить жизни. У входа в строгом ряду стояли сотрудники — явно ожидая их прибытия. Как только машина остановилась, все раскланялись Чанбину и Феликсу так, словно от этого действительно зависела вся их жизнь. Младший недовольно скривился от фарса. Ему, как и Ликсу, был отвратителен весь этот цирк — охрана у стен, люди, делающие вид, что не смотрят, но отслеживающие каждый его вздох. Старший близнец особенно всегда отвергал такое. Даже отказывался от телохранителей, сопровождения и жесткой опеки, хотя его статус предполагал это. Альфа предпочитал — входил один и выходил один. А его босс — Чан, уважал этот выбор. Поэтому и не настаивал с охраной. Возможно, именно поэтому в аэропорте его встретил только Со, вместо целой свиты. — А без этого нельзя было… — пробормотал Феликс, копируя ледяной, обескураживающий, спокойный тон брата, — что за постановочный цирк. — Ты прекрасно знаешь, что нельзя, — неожиданно холодно отрезал Со. Без улыбки. Без привычной теплоты, окрашенной иронией. На секунду Феликсу показалось — он видит перед собой не того безобидного альфу, который встретил его в аэропорту, а охотника, наблюдающего, как дичь сама идет по тропе. Он вдохнул глубже, чем следовало, и поднял на него взгляд. Раздражение — живое, горячее — пришлось утопить под ледяной маской. — ОК, — сказал он коротко, ровным голосом. Со хищно улыбнулся и шагнул вперед, подталкивая Феликса к лифту. — Было бы куда проще, если бы ты всегда слушался так же быстро, — тихо сказал он, почти касаясь голосом уха. — В постели ты тоже такой? Не переживай, рано или поздно я это выясню. Но сегодня — не тот день. Пойдем. Феликс прекрасно понимал: Со Чанбин, правая рука Кристофера Бан Чана, с этой ленивой, уверенной походкой людей, привыкших отдавать приказы, и едва заметной усмешкой в уголке губ, вовсе не был простачком. Его фирменная, почти ослепительно дружелюбная улыбка лишь маскировала истинное — взгляд хищника, оценивающего все: точность поклона, выверенность шага, дрожь ресниц, когда задают слишком неуместный вопрос. Он был опасен, и Феликс чувствовал, что идет по лезвию ножа — особенно когда Чанбин позволял себе заигрывать так легко, будто между ними двумя что-то было. Это сбивало его с курса — потому что поведение Со в этот момент было необъяснимо, как гром в зной, и безжалостно разрушало ту маску, которую Феликс сейчас носил. Лифт поднял их на верхний этаж, где был расположен офис Кристофера Бан Чана. Просторный, с панорамными окнами на город. Минимализм мебели контрастировал с тяжелым, почти осязаемым чувством власти, которое исходило от кабинета. — Надеюсь, ты не забыл за свой отдых, что у него тяжелый характер, — произнес Со, будто предостерегая. Феликс кивнул, пряча в себе всю бурю эмоций: раздражение, страх и азарт. Он понимал, что любая ошибка здесь, возможно, будет стоить ему возможно жизни. Двери кабинета открылись, Кристофер Бан Чан сидел за столом. Альфа на секунду оторвал глаза и, оценив вошедших, бросил: — Еще дольше ты его вести не мог? Феликс застыл — непонятно, от чего именно. В то время, как Со лучезарно улыбнулся, в извинении поклонился на 90 градусов и ретировался из кабинета, оставляя Феликса наедине с боссом. Животный страх охватил омегу. Словно сейчас его растерзают, но он шагнул в кабинет. Дверь мягко закрылась, оставив после себя сухой, почти беззвучный щелчок и тишину, в которой воздух словно сжался до предела. И Ли ощутил, как по позвоночнику медленно, уверенно скользит холод: будто сам кабинет затянулся в узел и задушил все живое, оставив лишь ожидание. Крис поднял взгляд снова. Медленно. Тяжело. Будто давал ему время осознать собственную ошибку. Лицо босса оставалось каменным — чистая сталь без намека на эмоцию, но аура доминантного альфы… — Ты опоздал. Феликс кивнул, чуть склонившись — точный, выверенный поклон, которому его учили до автоматизма и слегка копирующий жест Со. Застыл в ожидания, не произнося ни слова. Казалось, в этом помещении даже обычная фраза могла стать смертельно лишней. Крис захлопнул папку. Поднялся. Не сводя взгляда, обошел стол. Его широкие шаги раздавались отточенным гулом, метрономом. А каждый удар каблука отдавался эхом где-то под ребрами Феликса. И прежде чем Ли успел вдохнуть — Удар. Кулак Криса влетел в стену у самого виска омеги, так резко и мощно, что воздух словно взорвался. Из-под штукатурки хлынула мелкая пыль. Звук прорезал тишину, бьющий, как хлыст. На мгновение мир померк — но Феликс не пошевелился. Ни на миллиметр. Даже не моргнул. Крис медленно вынул руку из стены, как будто показывал: мог бы ударить сильнее. Гораздо. — Это, — голос его был ровным, глухим, пропитанным холодной угрозой, — стена. Он наклонился ближе. Настолько близко, что горячее дыхание скользнуло по коже уха. — В следующий раз — это будешь ты. Я давал тебе лишь две недели, а не месяц. Чан внезапно вдохнул воздух. И в тот же момент в голове Феликса пронеслось куча сценариев раскрытия его персоны. Но все же альфа не уловил ничего нового для себя. У Ликса был медицинский протокол подавления запаха с детства, прописанный врачом из-за здоровья, который стирал индивидуальный запах во время стрессовых ситуаций, так как альфа плохо сдерживал его. И даже когда он вырос, Ликс продолжал педантично использовать его, когда терял контроль или не желал показывать свои истинные ощущения. Поэтому отсутствие аромата, Чана не насторожило: он привык, что Ликс пахнет “стерильно”, когда хочет. А то, что запах Феликса был приглушен сильнее обычного, вписалось в эту картину его понимания. Молясь всем богам, Феликс еле сдерживал себя, чтобы не запищать от страха. Ликс бы усмехнулся на это, будь на его месте. Ликс знал, как отвечать на такие игры его босса. Но Ликс был мертв. Крис выпрямился. Резко. Как будто удара не существовало вовсе. — Я ждал тебя с девяти утра. Он остановился перед ним, внимательно, почти болезненно изучая каждую деталь лица — как охотник, проверяющий, не притворяется ли зверь раненым. — И чем дольше я ждал… — его голос опустился чуть ниже, стал опаснее, — тем сильнее хотелось вышибить тебе мозги. Чан приблизился вновь. Настолько, что Феликс почувствовал тепло его кожи и ровные, спокойные вдохи. — Но вместо этого… — Крис поднял руку, взял Феликса за подбородок, приподнял его лицо к себе, рассматривая, словно пытался найти что-то чужое, – Твое лицо... Он медленно повернул голову Феликса влево, затем вправо — движение точное, как у оценщика, проверяющего свой товар на пригодность. — Ты стал слишком… бледным, но веснушек больше. Пауза. — Ты ел там, в Австралии? Феликс скривил губы в той самой насмешливой полуулыбке, которую Ликс носил как броню, понимая что его не заподозрили. — Ел достаточно. Крис тихо, почти лениво усмехнулся. — Лжешь. И, что удивительно, еще хуже, чем обычно. Он отпустил подбородок и шагнул назад, будто оставляя между ними тонкую, невидимую грань, но не ослаблял давления. — Запомни, — его голос стал мягким, почти добрым, а от этого более опасным: — Если ты еще раз заставишь меня ждать, Ликс… Он взглянул на выбитый участок стены. На пыль, медленно оседающую на пол. — Ты развалишься быстрее, чем бетон. Он отвернулся, прошел мимо и вернулся за стол — спокойно, буднично, словно беседа только начиналась. — Подойди. У нас много работы. Я хочу увидеть, способен ли ты все еще подчиняться приказам и выполнять работу, за которую я тебе плачу. Феликс не понимал, как Ликс вообще выживал в этом ритме — к концу недели он был вымотан так, словно сдавал выпускные экзамены. Чан оказался невероятно педантичным и требовал полное отсутствие ошибок. Ошибок, которые Феликс все время боялся допустить. Ситуацию спасал только Джисон — они “познакомились” на второй день после того, как Феликс оказался в роли своего брата. Хан был милым и дружелюбным, из тех, кто знает, как здесь все работает, и неизменно пытался подбодрить омегу. Было непонятно, как судьба забросила его в этот мир альф, но, по словам самого Хана, всему виной оказалось студенческое увлечение, затянувшееся куда глубже, чем он ожидал. На фоне строгого порядка, к которому Феликс пытался привыкнуть в офисе, их первая встреча выглядела почти комично. Совершенно не по дресс-коду одетый парень, споткнувшись о свои ноги, влетел в приемную и кажется пролил на себя кофе. Но не обращая на это внимание, он буднично кивнул ассистенту босса, поставил перед ним второй стаканчик кофе и какую-то сладость из ближайшей кофейни, а затем без разрешения просто прошмыгнул в кабинет Чана. Феликс удивленно вскинул бровь на это все, уже готовый наблюдать, как Грозный Босс мафии выкинет непутевого нарушителя обратно секунды через две. Но ничего не происходило. Спустя длительных минут двадцать незнакомец вышел живым и абсолютно веселым. Но пройдя пару шагов, парень остановился, развернулся, хлопнул себя по лбу и, сморщившись снова, зашел обратно, забыв прикрыть дверь плотно. Поэтому тогда Феликс смог расслышать голоса и понять, кто это был: — Джисон, я сколько раз должен повторить: хватит вламываться ко мне как в общагу. Я буквально тоже самое сказал минутами ранее. — Пока ты не в своей фазе — я бешеный волк-доминант, буду делать ровно наоборот. Кстати, я помирился с Хваном, как ты просил, забыл тебе сказать. И прости, что был несдержан тогда при передаче партии оружия, но… я не хочу с ним иметь ничего общего, реально. И теперь ненавижу Пусан. — Спасибо. Но ты сам понимаешь, что тут не он виноват, ни тем более Пусан. На эту фразу Джисон закатил глаза: — Давай, покрывай его. — Хван не нуждается в этом, — холодно произнес Кристофер, что Джисон на секунду вздрогнул, — а со своим парнем разбирайся сам. Если он выбрал другого — это его право. И я уверен, это временно. Он вернется, если… — Бывшим парнем, попрошу, – перебил его Джисон, – как ты мне раньше пытался заливать, что альфы верны одному? — Если любят — да. И зная, на что согласился твой «бывший» парень, он явно делает это ради острых ощущений. Поверь. — Ага. Я на это посмотрю. А ты-то что отказался от них? — Джисон! — Ой, не дави, блять, своими альфа-феромонами. Они на меня пока не действуют — я на подавителях. Все, я пошел! Он развернулся на пятках и вышел, изображая полное неповиновение и несогласие со старшим. Но Феликс прочитал в его взгляде совершенно другое, состояние, на которые способны только омеги – сломанность и подчинение ситуации. Рутина давила. Феликс был вынужден появляться в жизни Чана каждый день ровно в восемь утра с папками босса, которые никто другой не мог разобрать, кроме него, с завтраком, который угадывал без слов от альфы, и с умением задерживать взгляд на Чане чуть дольше, чем позволяли должностные инструкции личного помощника. Но Ли радовался тому, что его омежье чутье помогает ему в этом деле. Угождать альфе было своего рода спасением, а Чан, глава организации, босс, человек, за которым стояли деньги, власть и страх, был доволен и, как казалось даже не помышлял о подмене своего личного ассистента. Хотя порой Феликс видел: заметное напряжение пальцев босса, секундное смятение в глазах, когда светловолосый омега подходил слишком близко, и Чан задерживал взгляд на чем угодно, лишь бы не смотреть на младшего. Но все же Феликс идеально вписывался в ритм работы Чана: заполнял паузы между встречами с партнерами, разбирал письма, на которые альфа не мог найти время, следил за бесконечными переговорами, он идеально выполнял все то же, что делал до него его брат. Когда наступил долгий период напряжения — ночи, превращавшиеся в рабочие дни, сделки, угрозы и проверки лояльности — Феликс оставался рядом почти круглосуточно. Он бесился внутри, но спал на диване в кабинете, чтобы быть на месте, если Чану понадобится. — Я могу остаться, если хочешь, — кинул Феликс в очередной раз между дел, проклиная своего босса, когда часы давно перевалили за три ночи. — Я не хочу, чтобы ты остался, — ответил Чан, не поднимая глаз от документов. И тишина стала ответом. Феликс благодарно кивнул и начал собирать вещи, затем направился к двери, но услышал: — Но… все же останься. Первое «пожалуйста», которое Чан никогда бы не произнес вслух, давило феромонами в тишине. А затем через день случилось то, чего Феликс не ожидал. Он должен был уйти на обед после перегруженного утра, в котором почти не пересекался с Чаном, но почувствовал тревогу, как только заметил темный кабинет, тишину и отсутствие звонков в середине дня. Запасной ключ оказался под рукой, и Феликс вошел, застал Чана на полу, спиной к дивану, с мокрыми волосами и пакетом со льдом, прижатым к виску. Вместо костюма одна расстегнутая рубашка на все пуговицы, синяк на скуле, следы удара на шее — картина маслом о беззащитности даже босса мафии. — Что, черт возьми, случилось? — замер на пороге Феликс. — Я уронил шкаф, — ровно ответил Чан. — На себя? — На свою голову, если нужны детали. Феликс выдохнул, готовый реагировать на любую ситуацию. Чан врал, что-то было не так. Но он включился, понимая, что перед ним никто не будет отчитываться: аптечка, лед, вода, аккуратная проверка ран. Пальцы едва касались кожи Чана, чтобы понять, все ли в порядке. Чан не отстранился, и это заставило сердце Феликса биться быстрее. А затем омега улыбнулся своей самой солнечной улыбкой, которую никто еще тут не видел: — Даже большим и страшным боссам нужен отдых. — Я не нуждаюсь. — Конечно, — фыркнул Феликс, поправляя лед. Чан смотрел внимательно, сейчас он казался каким-то нетипичным: полураздетый, волосы растрепаны. Это должно было выглядеть нелепо, но выглядело иначе — интимно. Феликс почему-то придвинулся, на расстояние дыхания, колени почти соприкоснулись. — Тебе больно? — Терпимо. — Врешь. — Привык. Феликс осторожно убрал мокрую прядь со лба Чана. Альфа закрыл глаза — не от боли, а от ощущения доверия, которого обычно себе не позволял. — Ты всегда так делаешь? — спросил Чан, не открывая глаз. — Что? — Трогаешь… тех, кто не просит. Феликс улыбнулся, едва заметно. — Нет. И Чан, босс мафии, человек, привыкший держать в страхе целые территории и подпольные сети, впервые казался беспомощным щенком в руках своего секретаря. Прошел уже второй месяц, как федералы заставили Феликса натянуть на себя шкуру его брата. Быть волком в овечьей шкуре. Какое-то слишком реальное совпадение, что было смешно. Ликс с древнегреческого означало волк. Хотя, в случае с Феликсом, лучше сказать овцой в волчьей шкуре. И в чужой стае играть по правилам, которым он едва мог следовать. Дело с пусанцами двигалось медленно, как ржавые гребни колес поезда по обледеневшей колее. И скрежет от этого был слышен на каждом шагу. Феликс должен был быть главным в этом деле, но почему-то Чан изменил это негласно. Казалось бы — после того случая в кабинете все должно было измениться. Альфа обязан был хотя бы чуть-чуть доверять ему больше. Но нет, тот просто взял и передвинул отношения обратно — туда, с чего все начиналось. На холодную, стерильную, официальную дистанцию, где Феликс вообще не касался никаких дел с теневой стороны бизнеса. Поэтому, когда федералы задавали свои вечно одинаковые вопросы, Феликс честно не знал, что отвечать. Не знал — потому что не жил полной жизнью Ликса. Не знал — потому что не видел в офисе ничего похожего на то, чем должна была быть мафия. Офис Bang Construction жил, как обычная компания: планерки, контракты, бухгалтерия, кофе, корпоративные чатики… Никаких подпольных сделок по оружию, никаких кровавых переговоров с перестрелками, никаких людей, которые приходят без имени и уходят без пульса. И Феликс почти был уверен — это Крис приложил к этому руку. Аккуратно, незаметно, как будто играя в шахматы на столе, накрытом белой скатертью, — каждый ход чист, каждый следующий даже не прочитывается. Ни одной ошибки для чужого глаза. Единственное, тот разговор с Ханом — был ключом. Да и поведение Чана в день «возвращения Ликса из Сиднея» — тоже. Феликс не понимал, что будет дальше, ведь федералы утверждали, что Ли Ликс давно был вхож в круг Бана, присутствовал на сделках, участвовал в переговорах. Но сейчас он не знал, как туда войти, и куда явно никто не собирался впускать. — Да заебали… — сорвалось у Феликса после очередной придирки Чана, который в очередной раз перечеркнул весь пакет документов, над которым он сидел ночь. Да и Бин еще с утра испортил настроение — слишком уверенно положил руку ему на бедро, будто имел на это право. Он уже не понимал, сколько все это он должен терпеть. И почему его брат позволял к себе подобное отношение от Со. Омега шел на кухню налить чай, когда услышал приглушенные голоса за стенкой, тот самый тон, которым обсуждают отсутствующего: — Да он как с цепи сорвался на эту тему, как Ликс вернулся из своей Австралии опять. Хотя же они до все решили. — И мне казалось, у них все схвачено, и он полностью доверяет ему. — Конечно доверяет, – отмахнулся первый, – но, похоже, его что-то взбесило в поведении Ликса, что он так отстранил его от важных документов на мою голову, заставив меня уже два месяца общаться с этим Сынмином. Черт бы побрал эту ебанутую бету, как он меня заебал своей дотошностью, хуже Криса. – А может, Крис приревновал вас двоих? — лениво протянул второй. — Эти ваши альфа–альфа отношения для снятия стресса. Хотя, честно, забавно: тебя ж к нему тянет реально. В прошлый раз вы же реально чуть не переспали, если бы не Чан со своими традиционными ценностями. Вы тогда так нажрались… он тебе с вертухи ебанул — красиво было. Феликс замер, пальцы сжались в кулак. — А потом отсасывал у меня, вымаливая прощение, — коротко хмыкнул собеседник. — Гонишь. Но если нет, кто у вас сверху — он или ты? — А тебя ебет, Джисон? — голос Бина был раздраженно-острый, но в нем скользил подтекст… слишком знакомый. — Вау. Он? — Джисон звучал так, будто у него внезапно сложилась вся головоломка. Пауза была густой, как дым. — На хайбайбо, блять, кто сверху… — сдавленно бросил Бин. — Че, really? — удивился Хан. — У парня спроси своего, рили или нет. Ничего же не было, кроме того раза, — Бин бросил холодно, почти зло. Джисон обиделся — это повисло в воздухе тяжелым комом. На кухне наступила тишина. — Будь моя воля, я бы спросил, — буркнул Хан явно недовольно. Решая, что может получить большую пользу, если войдет, Феликс безэмоционально зашел на кухню, будто ничего не слышал. Открыл шкаф. Достал кружку. Насыпал чай. Залил кипятком. И повернулся к замершим парням, вопросительно вскидывая брови. — Потом поговорим, — буркнул Бин Хану и поднял взгляд на Феликса. Без привычной ухмылки. Слишком внимательно. — Как дела, Ликси? — голос был мягким, но словно раздражал кожу, как крапива. — Ты все работаешь, работаешь… Устаешь, может? Нужна помощь? Феликс выдавил надменную улыбку: — Что, хочешь отсосать мне, чтобы расслабить? — произнес он голосом, на который раньше не был способен. — Если вы так переживаете, кто сверху — то, Бин, ты можешь сказать Джисону, что это точно не ты. Джисон тихо фыркнул, почти довольно. — Всегда знал, что наш Бинни-хен, тот еще омежка. — Ты все слышал? — Что именно? — спросил Феликс вместо прямого ответа, явно не желая раскрывать свои карты. Бин, удовлетворенный такой отговоркой и не желая получать нагоняй от босса, сделал вид, что поверил в его незнание. Он кивнул Джисону на прощание и тихо удалился, оставляя Феликса наедине с мыслями. А тот, поправив идеально лежащие волосы — жест машинальный, почти живучий рефлекс — перевел взгляд на Джисона. Тот сидел в кресле, закинув ноги на угол стола, и щурился так, будто солнце било ему прямо в глаза, хотя единственный свет исходил от экрана его телефона и тусклой лампы под потолком. — Ну что? — протянул он, оторвав взгляд от гаджета, с невинным выражением лица, за которое давно следовало вручить «Оскар за лучшее притворство». — Сонни, — Феликс облокотился на край стола, наклоняясь ближе. — Я-то думал, у нас нормальные отношения. — Именно такие, Ликси, — почти пропел тот. Феликс хмыкнул — тихо, без смеха — и позволил себе тот самый взгляд, который он месяцами тренировал на учениках. И Джисон поплыл тоже. — Не дави, — тот дернул плечом. — когда ты так смотришь, у меня мурашки бегут, будто ты какой-то из этих топ альф. — Джисон, — голос Феликса стал вязким, густым, абсолютно спокойным. — Ты на подавителях. И все, что у тебя «бегает» — скорее всего чувство вины, а не инстинкты. Джисон выдохнул так, будто сдулся. — Выкладывай. Что происходит? И почему Крис меня отстранил? — О факинг ноу, — Джисон закинул голову назад, глядя в потолок, как будто там были ответы. — Иди спроси у него сам. Он меня потом закопает, если узнает, что я сказал. Он все еще наш босс. — Джисон. — Феликс. — Джисон. — Бля… окей, бля! Пауза. — Все идет по плану. Просто… — он пожевал воздух, подбирая формулировку, — я не так хорош, как ты. В документах. В скрытой части. В теневой части. — Ты делаешь документы, которые должны делать я? — Феликс медленно выпрямился. — Я пытаюсь делать, — мрачно признал тот. Феликс коротко кивнул, пытаясь ухватиться за этот шанс, и достал телефон, сверяя расписание Криса. Удачно он зашел за чаем. — Жду их у себя на столе через тридцать минут, — безэмоционально произнес Феликс. — Я доделаю. И сам отдам нашему большому боссу. — Ликс… — в голосе Сонни было и предупреждение, и просьба. — Скажу, что случайно увидел у тебя. И решил… поговорить. Джисон закрыл лицо руками. — Крис меня убьет. Феликс одернул пиджак, как броню. Он взял налитый чай и не глядя развернулся, пошел к двери — слишком уверенно для того, кто только что сменил правила игры. Джисон не выдержал и вскочил к Феликсу, хватая его за плечо, а взгляд слишком серьезный, почти обвиняющий. — Опять ведешь себя как мудак, — резко произнес он. — забывая, что у нас есть правила. Тебе что, того раза не хватило? Я прекрасно помню, как Крис сказал: «Ты не убираешь людей, чтобы победить. Ты убираешь, чтобы доска стала твоей». Феликс не отводил взгляда, неподвижно вникая в каждое слово Джисона. — Ты помнишь, что ты тогда ответил? — продолжил Хан, чуть громче, почти крича. — «Если правила мешают игре — меняют правила». Вы тогда, черт возьми, так схлестнулись с Крисом, что он сослал тебя в отпуск. И что теперь? Ты снова превращаешь это в свою идеологию, чтобы что? Пауза висела тяжелая, как бетон. Феликс почувствовал, как ответственность давит на плечи сильнее обычного. Он знал эти слова про “меняю правила”, ведь Ликс никогда не играл на чьей-то стороне в детстве. Ни на стороне команды, ни на стороне семьи, ни на чьей-либо еще. Только на своей. Его игра — всегда была полностью по его правилам. Хан, словно фиксируя каждую мысль Феликса, посмотрел на него холодным взглядом. — Это не игра, Ликс. В которую ты играешь ради своего удовольствия, не думая о других. Тебе следует оставить всё, как есть. Для всех нас правила Криса выше твоих идеологий. Я не хочу гадать, какие будут последствия после твоих действий. Феликс скинул руку омеги и шагнул к двери. Его движения были полностью спокойны и почти невозмутимы, хотя внутри сердце просто бешено стучало от переизбытка всего, произнес: – Документы на моем столе через тридцать минут. Я сам разберусь с Крисом. Это не твое дело, Хан. Блондин закончил последнюю проверку документов и, отсканировав их, аккуратно переслал копии федералам. Дышалось легко — впервые за все время, и Феликс чувствовал странное, почти физическое удовлетворение от проделанной работы. Он сдвинулся с мертвой точки. На экране мигнуло подтверждение: «Принято. Отличная работа». Он позволил себе едва заметную, почти невесомую улыбку — ту самую солнечную, которая умела завораживать альф. Феликс коротко кивнул самому себе, выпрямился и направился к кабинету Кристофера. Чан только что вернулся, и этот свободный час до следующей встречи был редким подарком. Не понимая до конца, почему выбрал именно эту тактику, Феликс шел слегка виляя бедрами — демонстративно, соблазнительно, с хищной уверенностью омеги, который знает цену своей грации. Сейчас его маскировка просто балансировала на грани краха. Чан стоял у окна, спиной к свету, когда омега вошел. Феликс слегка передернул плечами, как будто проверял собственное отражение, и направился прямо к столу босса. — Крис, у тебя есть минутка? — спросил он мягко, заходя в кабинет и слегка облокотившись бедром о стол, так, чтобы их расстояние стало почти личным. Его взгляд ловил отражение в стекле — холодные глаза босса встречались с его собственным дерзким блеском. Чан мгновенно заметил, как Феликс поправил прядь волос за ухом — жест выверенный, почти провокационный, чертовски соблазнительный и в то же время вызывающий желание. — Есть, — сухо проговорил Чан, и в его голосе, как ни странно, проскользнула искра напряжения. Феликс позволил себе чуть наклонить голову, едва коснувшись подбородком края папки, как будто приглашая босса начать эту игру на грани власти и желания, не нарушая правил, но уже устанавливая собственные. Затем он сделал шаг вперед, чуть сильнее впечатал в грудь Чану документы, ощущая, как напряжение между ними мгновенно усиливается. Крис, чуть приподняв бровь, уставился на него с явным непониманием. — Это документы по сделке с пусанцами, — спокойно, но с легкой дерзостью произнес Феликс. — Я их доделал за Джисона. И единственное, что хочу тебе сказать… невероятно приятно видеть, что наши доверительные отношения находятся на таком уровне. Кристофер перехватил папку резким движением и сразу сделал шаг назад, отступая, будто ставя между ними невидимую стену. Он жестом ясно дал понять: говорить об этом он не хочет, а те чувства, что поднимаются в нем сейчас, — он и сам не понимает. — Ты перегибаешь палку, Ликс, — его голос был низким, хлестким, ледяным. — Перегибаю с тем, что меня отстранили, но сказать — забыли? — Феликс приподнял подбородок, не отводя взгляда. — А ты хочешь оспорить мои слова? — глаза Криса зло сверкнули. Феликс недовольно сжал губы. Казалось, что сейчас нужно сделать все возможное, чтобы Ликса, то есть его, вернули к делу. Иначе все было зря. Думай, Феликс Ли. Что бы сказал Ликс? Как бы себя повел? Он же альфа… Стоп. Феликс едва заметно улыбнулся самому себе. Он — альфа. А я – омега. И именно это сейчас может сыграть ему на руку. — Ты считаешь меня некомпетентным? — почти буднично, даже мягко уточнил он, будто и не было предыдущего напряжения. Чан непонимающе уставился на него. — Нет, но в этом деле я считаю, что пока ты не должен участвовать. — Из-за чего? — Просто считай это моим сугубо личным предпочтением. — Личным предпочтением? На пару секунд между ними повисло тяжелое, вязкое молчание. Феликс сделал шаг вперед. — Давай сыграем в игру, — произнес он тихо. — Если ты сломаешься — ты меняешь свое личное предпочтение. Ты ведь не боишься сейчас проиграть? — Ликс, давай без этого, — раздраженно отмахнулся Крис. — Этого? — холодно перебил Феликс, копируя поведение брата, но добавляя себя. — В тот момент, когда ты отстранил меня — это было очень по-взрослому, босс. Чан фыркнул. Сам не понимал, почему вообще терпит выходки своего секретаря. Почему тот досаждает ему так глубоко — и почему его это… цепляет. — Ну? Ты согласен? — мягко надавил Феликс, смешивая поведение Ликса со своим и делая из брата омегу, каким он мог бы быть, будь они одним человеком. Он увидел, как взгляд Криса изменился, альфа внутри него явно проглотил наживку. И теперь оставалось поймать рыбу. — Ты чертовски переходишь черту, — наконец сказал Чан, сжатый голосом, и в этом голосе проглядывал резкий рык: — Но хорошо. Играем. Только помни: я могу показать тебе место, где тебе может не понравиться. Феликс не стал спорить. Он лишь подошел ближе — медленно, будто давая Чану время передумать, но не оставляя той возможности по-настоящему. Его запах был подавлен, но омежьи повадки — нет. И в этом было его самое мощное оружие по отношению к Чану. Феликс разрушал представление о том, какими должны быть альфы, этим заставляя мозг страшно сходить с ума, а альфу, внутри груди, реагировать на омегу. Он не подавлял, не пытался доминировать — он завораживал, как хищник, который не рычит, а улыбается перед прыжком. — Ты сказал, что знаешь мое место, — мягко произнес Феликс, и в каждом слоге звучал вызов. — Но ни разу не спросил… а вдруг я уже стою там, куда ты хочешь поставить меня? Чан не успел сформулировать ответ — Феликс поднял руку и едва коснулся кончиками пальцев лацкана его пиджака. Легкость прикосновения — а напряжение взорвалось мгновенно. — Хватит. — Голос Криса прозвучал низко, опасно. — Тогда останови меня, — шепнул Феликс, не отводя взгляда, — скажи, Ликси остановись. Чан не остановил. Произошло совершенно другое — рывок, глухой удар папки о стол, и Феликс оказался спиной к холодной поверхности, перехваченный за талию твердыми, без сомнения, сильными руками альфы. А губы старшего резко обрушились на него полностью, поддаваясь инстинктам альфы, которого спровоцировали. Феликс ответил — не отстраняясь, не подчиняясь, а принимая, как положено омеге, а не альфе. Это и убивало в Чане остатки понимания. Старший оторвался первым — резко, будто только что осознал, что сделал. Его дыхание было тяжелым, пальцы все еще сжимали Феликса сильнее, чем следовало, оставляя на тонкой талии синяки, которые потом будут там красоваться еще минимум неделю. — Достаточно, — выдохнул он. Но не отпустил. Феликс ликовал от этого, даже несмотря на то, что эта хватка была физически больной. — Ты возвращаешься в дело, — наконец произнес Чан, взгляд его был тяжелым, читающим, опасно спокойным. — И выполняешь то, что начал Ликс. До конца. Феликс моргнул и улыбнулся своей улыбкой. Случило то, чего он добивался, но почему-то вкус победы смешался с чем-то другим. Более личным. Более сложным. Дверь распахнулась без стука — вошел Чанбин и резко сбился с шага. Атмосфера была плотной, насыщенной чужими агрессивными феромонами. В воздухе витало то, чего по правилам здесь не должно было быть. — Помешал? — невинно спросил Со, сканируя положения обоих на столе и замечая агрессивный доминантный взгляд Кристофера. Но затем Чан отошел, отпуская Феликса, но не отводя от него взгляда: — Нет. Но Бин, передай все документы Ликсу. Он закончит сделку за тебя. И напоминаю теперь обоим: в воскресенье встреча с пусанской стороной. Неофициальная. — В клубе? — уточнил Со, слегка приподнимая бровь. — В клубе, — подтвердил Чан, наконец отрывая взгляд от Феликса и позволяя тому юркнуть со стола. — Алкоголь, разговоры… и все, что к ним прилагается с нашей стороны. Чанбин кивнул, но прежде чем выйти, дождался Феликса, который тоже поспешил ретироваться из кабинета. Дверь закрылась. Чан еще ощущал вкус поцелуя — горький, жгучий, опасный и смотрел своему секретарю вслед так, как будто сделал выбор, который давно откладывал. — Игра началась, Феликс, — сказал он тихо. — Но не перепутай роли. Не со мной. Двери клуба «Black Harbour» раздвинулись с сухим шипением, пропуская внутрь представителей Сеула. Первые шаги сделали Чан и Хан, вслед за ними — Феликс, и замыкал четверку Чанбин, будто тень, которая излучала опасность. Зал встретил их густым, почти осязаемым басом и запахом алкоголя, смешанного с чьими-то сладкими феромонами и дурманом. В полумраке неон плавился о стены, превращая их в мигающую декорацию к чему-то гораздо опаснее ночной вечеринки. И только один человек сразу отделился от толпы — Ким Сынмин. Бета. Выверенный костюм, аккуратный воротник, глаза — холодные, цепкие, будто он пришел не развлекаться, а считать ходы. — Столица, значит, решила появиться раньше? — голос мягкий, но в нем слышался металл или приветственная надменность пусанцев. Он задержал взгляд на Чане — уважительно, формально. На Хане — расчетливо. На Феликсе – понимающе приветственно. А вот когда его глаза остановились на Чанбине — угол его губ дрогнул, намекая на то, что он позволил себе мысль, которую не имел права думать. — А ты тот самый Чанбин? — произнес он как-то странно. — Говорят, у тебя стальные нервы. Или это всего лишь легенда? Чанбин едва напряг челюсть. Понял, как его раздражал Сынмин, и это было адекватной реакцией. Сынмин подошел ближе к нему и наклонился, как будто собирался говорить что-то конфиденциальное, и прохладным голосом добавил: — Знаешь, альфы обычно любят доминировать, но ты производишь впечатление того, кто сам не прочь быть ведомым. Мир будто дернулся на долю секунды. Хан прикрыл рот ладонью, скрывая ухмылку. Чан тихо цокнул языком. А Чанбин — улыбнулся. Тонко. Опасно. Без тепла. — Сынмин, да? — ровно проговорил он. — Ты говоришь слишком много для человека, который не знает, что это такое. Тишина вокруг стала более густой, чем дым. Сынмин чуть приподнял бровь — будто его задели, но не смертельно, скорее… профессионально. — А ну да, я бета, — сухо констатировал он. — Я заметил, — Чанбин скользнул взглядом по его руке, лежащей слишком близко, — мне просто интересно, отчего такое желание посадить на поводок тех, кто сильнее тебя? Ответа не последовало. Сынмин только улыбнулся. Виски оказался слишком крепким — будто его специально создали, чтобы проверять чужие пределы. Хан уже смеялся с кем-то из местных, Чан сидел неподвижно, выточенный из камня, но раздраженный тем, что пусанцы заставляли его ждать. Но стоило Феликсу поднять бокал или сменить позу, как взгляд альфы моментально цеплялся за него, словно ловя — запах? интонацию? воспоминание? Ли делал вид, что не замечает. Хотя замечал все. Они не говорили после того, как Чан вернул его в круг приближенных — просто загрузил работой, которую тот сам и выпросил. И это молчание давило больше, чем любой разговор. В какой-то момент внимание Феликса переключилось — на Чанбина. Тот явно пытался держать дистанцию от Сынмина, но то ли алкоголь, то ли атмосфера клуба вытаскивали на поверхность оголенные нервы. — Ты часто такой нерадушный? — Сынмин возник рядом снова, словно тень, стоило Бину моргнуть. — Только если мне надоедают, — отрезал тот. Бета наклонился ближе, почти касаясь голосом его кожи: — Тогда постараюсь не разочаровать. И ушел. Оставив после себя ледяной вызов — и неприятное ощущение, будто чужие руки уже попытались примерить на Бина поводок. Феликсу внезапно даже стало его чуть жаль, когда тот, раздраженно выдохнув, снова сделал глоток. Феликс решил последовать примеру Сынмина. Но проходя мимо Чана, едва вздрогнул, воздух между ним и альфой будто уплотнился. Старший задержал взгляд — на шее, воротнике, пальцах, сжимающих стакан. Хан, заметив это тоже, тихо фыркнул: — Ты смотришь так, будто хочешь укусить Ликса. Чан не повернул головы: — Много болтаешь. Светловолосый почувствовал, что сейчас не должен это слышать и максимально быстро, насколько позволяла его походка, ретировался в туалет. Он был пьян — да как вообще можно столько пить? Он не понимал. Какого черта они вообще поехали в клуб заключать сделку, и почему именно это место выбрал Чан? Почему нельзя по-человечески решать все в офисе? Тупые альфы и их ебанутые привычки. Он резко вздрогнул, когда почувствовал чужие руки на своей талии, стоя перед раковиной с мокрыми волосами в туалете. – Ликсииии… – прозвучал знакомый звонкий голос. – Ну что ты тут скучаешь? В прошлый раз нам же было так хорошо. Я не забыл, каким ты можешь быть милым перед гоном. Не будь ты альфой, я бы предложил тебе за меня выйти, – продолжал голос, напоминая о своем обычном нахальном тоне. – Чанбин, отъебись! – резко выдавил Феликс, пытаясь избавиться от прикосновений. – А как же? – не отставал Чанбин. – Чтобы отсасывать у Чана, ты можешь этим пожертвовать… а со мной — нет. Чего, блять? Феликс стиснул зубы, сердито отстраняясь. Внутри что-то кипело — раздражение, алкоголь и ощущение полной беспомощности перед этим нахальным, надоедливым альфой. Он попытался оттолкнуть Чанбина, но тот был быстрее, сильнее, ловчее. Черный пояс по тхэквондо явно помогал Феликсу держаться на ногах, но альфа умело перекрывал каждый его рывок, заставляя уступать. – Ах ты, блять… – выдохнул, чувствуя, как гнев, смешавшись с алкоголем, сворачивается в огненный ком внутри. Он отчаянно пытался вырваться, пихал Чанбина в грудь, царапал, хватал за одежду, но тот только ухмыльнулся, не давая слабину. – Спокойнее, детка, – тихо, но властно шептал Чанбин, удерживая его за талию, подавляя его своими альфа феромонами, – Рано или поздно ты сдашься. Ты всегда сдаешься. Феликс застонал, почувствовав, что силы уходят. Он не мог позволить этому альфе выиграть. Он вывернулся, ударил по плечу, схватил за руку — но силы все равно не хватало. В какой-то момент атмосфера тут же изменилась. Что-то подавляющее прошло током по нервам. И Феликс и Чанбин замерли. Чан. Его взгляд — спокойный и холодный, прошел по фигурам, замершим на мгновение. – Развлекаетесь? – спросил он ровным голосом. И всего одного взгляда, едва заметного движения руки, хватило, чтобы Чанбин отпустил Феликса, и младший альфа резко отошел, сжав челюсть. Омега оперся о раковину, тяжело дыша, сердце колотилось. Чан подошел ближе, поставил руку на его плечо и мягко, но безусловно подавил его сопротивление взглядом. – С тобой все в порядке? – тихо спросил он, но в голосе прозвучала злость, которую нельзя было прочитать, не зная его. Понимая, что он тут лишний, Чанбин молча вышел, но глаза его горели — и было ясно, что он еще вернется к своей «игре». Когда дверь за Со закрылась, тишина легла на помещение неожиданно тяжелой плитой. Феликс мгновенно напрягся. Похмелье и алкоголь выветрились из головы быстрее, чем ожидалось — во всем виноват изменившийся воздух вокруг Чана. Он стоял неподвижно, почти статуя, только пальцы едва заметно сжимались и разжимались. – Ч‑что-то не так? – спросил Феликс, и свой голос едва узнал. Слишком тихий. Слишком осторожный. Ответа не последовало. Феликс проследил за его взглядом. На собственной шее. На свежем, багрово‑бордовом следе — очевидном, наглом, помечающем. Засос Чанбина. Феликс сглотнул. Холод прошелся по позвоночнику, словно кто-то провел лезвием ножа. Чан улыбнулся. Это было предупреждение, завернутое в форму вежливости. – Забавно, – произнес он спокойно, даже мягко. – Мне казалось, я просил тебя не провоцировать никого. И только глаза выдавали: там кипит нечто гораздо темнее и глубже банальной ревности. Альфа сделал шаг, короткий, медленный — и Феликсу показалось, что воздух рвется от напряжения. – Ты клятвенно обещал это, стоя на коленях, – продолжил он, голос прорезал паузу, как лезвие темноту, – мне напоминать, что меня раздражают ваши отношения. Он приблизился настолько, что Феликс смог почувствовать запах — холодный, резкий, почти металлический. – Что такого Чанбин находит в тебе, а? – тихо, без крика, но так, что мурашки пробежали по коже. – Что он готов уронить тебя на любую плоскую поверхность, только дай повод? Феликс дернулся, чувствуя, как внутри поднимается смесь злости и паники. – Это не то, что ты… – Я видел, – перебил Чан, наклоняясь, глядя прямо в глаза. – Более чем достаточно. Он поднял руку, словно собираясь коснуться засоса, но не сделал этого — остановился в сантиметре. Феликс сжал зубы, почувствовав укол стыда — не за поступок, а за то, что дал Чанбину его все же пометить. – Я… – начал он, но голос сорвался. – Ты – ничего не объяснишь, – спокойно произнес Чан. – Потому это просто факт. Он выпрямился. Отступил на шаг. Но напряжение не ушло от этого — стало только хуже. – В следующий раз, – голос его стал почти шепотом, – если кто-то коснется тебя так… Пауза.Тяжелая. Густая. – Мне уже будет все равно, по чьей вине это произошло. Чан ушел, оставил его одного, позволив привести себя в порядок. Прошло пару минут, и парень понимал, обратно он обязан был явиться — встреча в клубе с пусанцами только начиналась, и покидать чужую территорию без предупреждения хозяев они не имели права. Нанеся на железы дополнительную дозу блокаторов и выпив супрессанты, Феликс напомнил себе, зачем он здесь. Он ясно осознавал, что брат был их связкой, их идеальным звеном между Пусаном и Сеулом. И по условиям договора именно Ликс сглаживал все острые углы, поэтому должен быть там, а потом слить федералам всю полученную информацию, чтобы накрыть обе группировки одним махом. Вернувшись, он заметил, что в VIP-комнате многое изменилось. Атмосфера стала плотной, напряженной. И тут холодные руки легли ему на плечи. – Привет, красавчик, давно не виделись, – прозвучал голос, а тело Феликса ощутило неприятное покалывание, – О боже, это ужасное на теле… кто посмел? Я бы сделал это лучше. Помнишь, ты мне обещал… – Хенджин, – холодно раздался голос, и руки исчезли с плеч Феликса. – Добрый вечер, Ликс. Феликс повернулся. Его взгляду предстали двое новых парней, которые только что вошли в комнату. Первый — омега Хван Хенджин, безумно красивый, словно живое произведение искусства. Феликс мгновенно понял, что это его руки только что покоились на его плечах. Второй — альфа Ли Минхо, с кошачьим прищуром, властно наблюдающий за происходящим. А вот и главные лица сегодняшнего действия. – Чанни, привет, – тянуще и заигрывающе начал Хенджин. Но тут же все ощутили подавляющие феромоны Минхо. – Ой, дорогой, не начинай, – холодно отрезал он. – Ты прекрасно знаешь, что у нас с Чаном все кончилось давно. – Лучше бы ты кончился, – донесся голос Хана. Несмотря на недовольство, он казался самым миролюбивым в компании. – О боги, опять вы притащили грызуна с собой, – театрально закатил глаза Хенджин, демонстративно притворяясь раздраженным. Феликс чуть сжал кулаки, чувствуя, как все напряжение комнаты усиливается. Хенджин и Минхо были рядом, Хан явно был влюблен и раздражен, увидев своего бывшего, а он сам должен был удерживать контроль над ситуацией. Феликс лишь краем глаза уловил, как Чан коротко кивнул Минхо, приглашая его сесть. И цепь холодных волн пробежалась по помещению, стягивая воздух. Тем самым показывая, что Чан зол, а доминантная энергия Бана была такой плотной, что наказывала всех, поэтому даже Минхо и Со, будучи альфами, напряглись. — Вы задержались, — произнес Чан, спокойно, но слишком давяще. — Были дела, — спокойно ответил Минхо, сдерживая себя от попыток ответить что-то более колкое. На это Чан лишь коротко кивнул, приняв ответ, и медленно повернул голову к Хану: — Принеси образцы. Хан, с видом смертельно скучающего подростка, убрал телефон в карман. Все присутствующие прекрасно понимали: его отправили прочь не из-за образцов — просто так Хан мог сбежать от настороженного, колюче-туманного взгляда Хван Хенджина. Атмосфера казалась будничной — если забыть, что в одном VIP-зале сейчас сидели два крупных магната и главы мафии. Феликс наблюдал за ними пристально, выхватывая каждую мелочь в их мимике, жестах, паузах. Разговор шел о делах, которые формально должны были касаться его напрямую, но ни одно слово почему-то не цепляло. Фразы проваливались мимо сознания, не складываясь в целостную картину. Зато он отчетливо чувствовал взгляд Хенджина. Тот буквально обвивал его, тепло, настойчиво, нахально — в отличие от ровного и сдержанного Сo. Феликс сослался бы на плохие блокаторы, но он обновлял их недавно, да и вряд ли другую омегу притянет его родной запах. Учитывая какой стойкий шлейф издавал сейчас Чан, даже его собственное, омежье чутье реагировало. Но только Хенджин, несмотря на то, что омега, сделал все наоборот. Он сел вплотную, демонстративно нарушая личное пространство, и — без малейшего стеснения — положил голову Феликсу на плечо. Тяжело, спокойно, будто имел на это право. Минхо на эту выходку не сказал ничего. Только едва заметно приподнял бровь и перевел взгляд обратно на деловые файлы, словно происходящее было не его заботой. Минут через пятнадцать дверь мягко скользнула в сторону, и Хан вернулся. Он поставил на стол серебристый чемодан, который глухо стукнул по поверхности. Металлическая защелка щелкнула — резко, чисто — и крышка открылась. Внутри блеснули аккуратно уложенные детали: холодный металл, стекло, провода, компоненты, собранные так педантично, будто внутри лежал не механизм, а чье-то будущее. Минхо подался вперед, открывая чемодан полностью. Пальцы альфы уверенно скользнули по черному футляру, доставая образец. В голове Феликса вспыхнуло короткое, четкое слово: Огнестрел. Новая тактическая разработка. Наставники бы им гордились — он узнал конкретную модель по одному лишь силуэту, по изгибу корпуса и характерной рукояти. Это было оружие не для обычных операций. И уж точно не то, что демонстрируют на национальном телевидении. – Хенджин, прекрати фонить, – внезапно раздался тяжелый и лениво раздраженный голос Чана. Он даже не повернул головы — просто откинулся на кожаную спинку дивана, будто эта мелочь его утомила. Хенджин замер, моргнув, не понимая: – Что?.. Старший недовольно цыкнул, потер переносицу и отстранился, словно пытаясь увеличить расстояние от омеги. – У тебя сегодня недержание какое-то? – бросил он устало. – Ты, блять, о чем? – Хван округлил глаза так искренне-невинно, что на секунду стал похож на художника, которого обвинили в грабеже банка. Блять. Только не сейчас… – пронеслось в голове Феликса. Он же только что обновил блокаторы. Чан не мог почувствовать. Если только… Не течка. Она должна была начаться через неделю. Через. Ебаную. Неделю. Но Супрессанты… – И отодвинься от Ликса, – добавил Минхо, наконец повернувшись и кивнув на Феликса. – Парень взвинчен от твоего запаха. Феликс почувствовал, как кровь ударила в виски. Это был шанс. Единственный, возможно. И он ухватил его. – Спасибо, – произнес он чужим, чуть охрипшим голосом. – Я… выйду на воздух. Он поднялся слишком резко, почти споткнувшись о собственный шаг, и покинул комнату, пока никто не успел задать лишних вопросов. Коридор встретил тишиной и мягким светом. Он бежал. Не оглядываясь. Ему нужно было исчезнуть из клуба. В квартиру. В укрытие. В любую дыру, лишь бы подальше от этих альф и их чертовой интуиции. Он напишет Чану. Скажет, что у него внезапный гон. Это самое логичное объяснение. Главное — чтобы они не узнали правду. Что никакого гона нет. Что он — не альфа. Что он не – Ликс. И что сейчас все держится только на тонком слое лжи и блокаторах, которые, вероятно, просто перестали работать. Феликс едва успел закрыть дверь, как мир покатился под ноги. Он буквально рухнул на холодный пол коридора — и только тогда позволил себе дышать так, как хотел: рвано, шумно, со всхлипами воздуха, будто легкие забыли, как работают. Предтечка. Он узнал ее мгновенно: слабость в коленях, будто их выбили; жар внизу живота, растущий как пожар; раздражение, превращающее каждое дыхание в угрозу. Но все было неправильно. Слишком рано. Слишком быстро. Слишком сильно. Он вытащил телефон, пальцы дрожали так, будто на них было по десять импульсных токов. Открыл зашифрованный чат федералов — тот, что должен был быть на крайний случай. Каждое слово давалось через зубы. ЛИКС: Срочно. Блокаторы не держат. Нужна доза. Предтечка началась раньше срока. Ответ пришел почти мгновенно, сухой, безэмоциональный, будто его писал не человек, а автомат. ОТВЕТ: Отметьте местоположение. Посылка придет в пределах четырех часов. Пейте воду. Избегайте альф. Избегать альф. Ха. Он мысленно рассмеялся — хрипло, истерично. Конечно. Избегать альф, когда вся его работа — сидеть в логове самых опасных альф Сеула. Плюс два психопата бонусом, чтобы жизнь не казалась простой. Феликс уставшим движением провел рукой по волосам, взъерошив их, как делал в подростковом возрасте, когда хотелось заорать в стену. Взгляд снова упал на телефон. Надо было написать Чану. Объяснить отсутствие. Но что ему писать? Что обычно говорит Ликс? «предгон, епт, сьебался поебаться, вернусь завтра»? Или у альф есть какая-то специальная хищная формулировка? Феликс не знал. Он вообще не знал, как разговаривают альфы между собой, если не пытаются доминировать или убить друг друга. Через четыре часа в дверь тихо — почти ласково — постучали. Когда он открыл, там никого не было. Только небольшой темный пакет, аккуратно приклеенный к полотну. Он проверил коридор — пусто. Закрыл дверь, распечатал пломбу. В пакете — таблетки, ампулы, короткая записка: «Двойная доза. Не двигаться 40 минут». Он принял сразу две, не колеблясь. И только через час смог снова думать, не превращаясь в кипящий химический комок. К утру оглушающая дрожь сошла на нет. Голова прояснилась. Осталась лишь усталость и ощущение, будто тело натянули на чужую раму. Он оделся и принял решение: работать. Составлять отчеты от имени Ликса, вести переписку, готовить документы. Он мог это. Он умел. Это хотя бы давало ощущение контроля. Когда он вошел в кабинет утром, Чан уже был там. Один. Сидел в кресле, откинувшись, листал документы — медленно, будто лениво перебирал чужие судьбы. Он даже не поднял глаз. Пока Феликс не прошел мимо. — Живой? — холодно, лениво, но почему-то слишком точно. Феликс остановился на секунду. — Предгон, — коротко. — Контролируемо. Только после этого Чан поднял взгляд. И этот взгляд прошел по нему, как сканер — бесшумный, тяжелый, прожигающий до кости. — Посмотрим, — едва слышно. Феликс не был уверен, услышал ли он это или прочитал движение губ — настолько тихим был голос Криса. Он сел за стол, притворился, что полностью погружен в работу. Но весь следующий день ощущение нервозности не отпускало. Крис слышал каждый его вдох. ДЕНЬ 2 Блокаторы работали безотказно. Организм — нет. Тело реагировало медленно, вязко, будто каждая клетка сопротивлялась и одновременно требовала своего. Жжение внизу живота ползло вверх, расползаясь по ребрам. Оно хотело быть готовым к течке, хотело идти в ногу с природой. Мечтало о том, чтобы оказаться уже рядом с альфой — а Феликс пытался удержать его железной волей. Он заметил, что раздражение вспыхивает от любого шороха. И слух… слух стал болезненно острым, как обнаженный нерв. Совещание длилось уже два часа. Хан, полный своей вечной, дерганной энергии, размахивал руками и вещал о том, что чем быстрее подпишут соглашение — тем лучше всем. Будто мир рухнет, если они не поставят подписи в ближайшие пять минут. Чанбин, угрюмо перелистывая бумаги, проворчал, что согласен — и что очень хочет подписать все как можно скорее. Но было одно «но»: Феликс должен сделать все, чтобы избавить Со от необходимости общаться с Ким Сынмином, который, по словам Чанбина: —... звонит мне в любой, блять, момент, — низко прорычал он, — даже когда я занят. Очень занят. То, как он поставил ударение, не оставляло сомнений, о каком «занят» идет речь. Феликс даже не успел отреагировать, потому что Хан, конечно же, не удержался: — Получается, любовь пришла постучаться в твою комнату, Чанбини? — блаженно хмыкнул он. — Ким Сынмин и его романтические звонки, когда ты с кем-то трахаешься… Раздался злой рык, бумаги слетели на пол, а Джисон инстинктивно отпрянул. Чанбин разорался так, что даже стены вздрогнули. Хана это только повеселило. А Чан молчал. И каждые пять минут его взгляд возвращался к Феликсу. Не заинтересованный. Не оценивающий. Отслеживающий. Как будто фиксировал каждую реакцию его тела, каждый вздох, каждый миллиметр дрожи, которую Феликс пытался скрыть. К середине обсуждения речь снова зашла о переносе встречи. Снова спор, снова возня, снова «если» и «вдруг». Феликс посмотрел на бумаги. На цифры. И, прежде чем успел подумать, выдал точно: — Освободят коридор в пятницу после двадцати двух. У вас будет шесть часов. Он знал это от федералов. Но язык опередил мозг. Стол мгновенно замолк. Чан поднял взгляд — медленно, будто разворачивал оружие. — Ликс, — протянул он. — Откуда информация? Феликс не моргнул. — Аналитика и сводка, — сухо бросил он. — Ты же платишь мне за голову. Воздух стал тяжелее. Плотнее. Будто кто-то навалил на плечи бетонную плиту. И тогда Чан… ухмыльнулся. Легко. Одним уголком губ. Но этого хватило, чтобы Феликс почувствовал, как внутри все сжимается — слишком быстро, словно он маленький зверек, которого только что поймали лапы большого волка. Зубы, которые готовы сомкнуться на его шее до крови. ДЕНЬ 3 Легкий запах альф на одежде коллег доводил до головной боли. Раньше он просто раздражал, сейчас — резал, будто кто-то невидимый проводил ножом по внутренней стороне черепа. Феликс снова открыл зашифрованный чат и отправил федералам короткий запрос — дополнительную дозу, срочно. Ответ пришел через двадцать минут. ЗАДЕРЖКА. На складах проблемы. Держитесь. Держитесь. Отличный совет для того, кто сидит в самом центре сеульской мафии. Еще бы добавили: попробуйте расслабиться, ублажите себя где-нибудь незаметно для всех. Идеально, блять. Его организм был истощен блокаторами. Импортные препараты, которые давали федералы, имели побочный эффект — ускоренное выгорание гормонального фона. На фоне стресса, бессонницы и постоянного давления доминантных альф, организм дал сбой. Предтечка явно началась не “невовремя”, а от перегрузки. Тем более когда организм начинает тонко и настойчиво поскрипывать внутри о необходимости тепла, близости и альфы… Феликс пытался работать вечером — редактировал отчеты, проверял цифры, вчитывался в контракты. Пытался отвлечься. Не помогало. Когда дверь кабинета тихо щелкнула, Феликс вздрогнул так, будто его ударили током. Чан. Альфа. Доминантный альфа. Мысль пронеслась в голове быстрее, чем сердце сделало один удар. И омега внутри — тот, которого он прятал под слоями блокаторов и лжи — вдруг радостно, глухо затявкал. Феликс почувствовал, как горло перехватило, пришлось сглотнуть — слишком сильно накатила та самая сладкая, тягучая волна наслаждения, которая предвещала беду. Чан подошел ближе, чем того требовал просто разговор. — Ты нервничаешь, Ликс. Голос ровный. Тихий и опасно спокойный. — Устал, — выдохнул Феликс. — Врешь. Ни тени сомнения. Чан смотрел на него именно так, как в первый день знакомства: оценивающе, внимательно, будто пытался разобрать по частям. В паузе между ними можно было услышать падение атома, шорох самой материи. — Ты изменился, — сказал Чан, и уголок его губ приподнялся в почти ласковой, почти изучающей улыбке. — Движения стали мягче. Речь — чище. Правда возвращаются австралийские нотки. Он сделал шаг еще ближе. — Даже запах… приглушен. Неестественно приглушен. Он смотрел не как босс на подчиненного. Он смотрел как хищник, который давно понял, что зверь перед ним — другой. Только Чан никогда не делал выводов вслух. Это было его правилом: и он будет наблюдать — до тех пор, пока жертва сама не подставит горло. Феликс медленно, усилием, выровнял дыхание. Поставил голос. Затыкая омегу внутри, произнес: — Рад, что тебе это по душе. Про акцент — извини, уберу. Чан наклонил голову. Чуть вбок. Как хищник, определяющий направление ветра. На секунду Феликсу показалось, что он нюхает воздух. — Конечно, — спокойно ответил Чан. И так же тихо, без спешки… ушел. Дверь закрылась за ним беззвучно, а Феликс понял: если так пойдет и дальше — никакие блокаторы не спасут. ДЕНЬ 4 — почти провал Вечером Феликс почувствовал на себе сразу два взгляда — нечаянно обжигающих, слишком внимательных и каких-то не таких. Минхо и Чанбин. Оба альфы. Оба опасные, но не в той степени, чтобы его парализовать. Настоящий страх всегда шел от третьего. Он вошел в кабинет Чана с вечерним отчетом и сразу понял, что момент выбран неудачно: Минхо и Чанбин сидели напротив друг друга, спокойно беседуя — настолько спокойно, что это само по себе уже казалось тревожным. Минхо первым повернулся к нему. — Добрый вечер, Ликс, — улыбнулся он… слишком широко, слишком открыто. Минхо почти никогда не улыбался так. Это было неправильно, совершенно не в его стиле. — О, наш милый Ликси, — протянул Чанбин, растягивая слова. — А мы только что о тебе говорили… о твоем мужском здоровье. Улыбка у него была такая, будто он собирался сказать что-то еще хуже — но сдержался. Феликс отметил это автоматически. Но почему-то эти двое его не пугали. Не так, как третий альфа. Чан. Он сидел в кресле, не участвуя в разговоре, но от него исходил такой жар, будто тело было раскалено добела. Он ничего не говорил, только смотрел. Слишком внимательно. — Отчет, — сказал Феликс, протягивая папку. — Подожди в коридоре. — Отчет. Чан поднял взгляд — медленно, опасно — и феромоны ударили в воздух так резко, что стена будто качнулась. — В коридоре, — произнес он уже тем тоном, который не оставлял вариантов. Феликсу понадобилось все самообладание, чтобы не сорваться. Не сбежать, не оказаться за дверью через секунду. Когда феромоны доминантного альфы ударили по нему. Он развернулся, сделал шаг назад, еле сдерживаясь, чтобы не сорваться от нежелания подставлять хищникам незащищенную спину. — Не беги, Ликс, — голос Чана был хищно спокойным, с оттенком едва заметной усмешки. — Я все равно догоню. Феликс обернулся. — Что? — ровно, без дрожи. Чан медленно поднялся — так плавно, будто его мышцы были сделаны из волны. Подошел ближе, чем позволяла деловая дистанция, заслоняя собой Минхо и Чанбина. Феликс едва удержался, чтобы не отступить. — Не беги, — повторил Чан. Уже тише. — Я не бегу. — Хм, — короткий звук, не то смешок, не то оценка. Он изучал его. Смотрел на него. Читал его. — Ты изменился, — наконец сказал Чан. — Ты уже не тот, кого я нанял. Предтечка ударила в пах огнем. Жутким страхом, что он кажется разгневал альфу. Тем старым, инстинктивным страхом, когда омега понимает: альфа почувствовал слабое место. Феликс поднял взгляд — и увидел впервые. Не просто контроль. Не просто интерес. Охотничью уверенность. Будто Чан уже что-то знал. Будто он давно собрал все кусочки пазла — и теперь просто ждал, когда Феликс произнесет неправильное слово. Секунда. Две. И вдруг Чан отступил. Плавно. Четко. Как будто переключился из одного режима в другой. — Завтра сделка, — его голос стал сухим, деловым. — Тебе лучше быть в форме. И подготовь документы… правильно. Он бросил взгляд на отчет в руке Феликса. — Сегодня без отчета. Феликс выдохнул. Тихо, незаметно. Но внутри уже все понимал: Чан что-то чувствует. И, похоже, очень скоро узнает все. ДЕНЬ 5 Доработав свои рабочие часы, Феликс направился к Чану с отчетом за два дня. Постучав и не дождавшись ответа, он шагнул в кабинет Чана и замер. Пустота комнаты, обычно наполненной энергией доминанта, казалась давящей. На столе лежали бумаги, аккуратно разложенные, словно кто-то только что уходил, но оставил все на виду. Его взгляд тут же упал на соглашение для сегодняшней сделки. Он осторожно подтянул документ к себе и вчитался. Каждая строчка, каждая информация — все подготовлено им. Но что-то не сходилось. Место сделки в документе гласило — Сидней. Сердце пропустило удар. Они находятся в Сеуле. Сделка должна была быть здесь. Феликс резко сжал кулаки, ощущая, как по спине ползет холод. В голове промелькнула цепочка возможных сценариев: Если сделка в Сиднее — значит, кто-то перехитрил Чана? Или Чан сам решил перенести ее, не уведомив меня? А может, федералы ошиблись с координатами? Каждая мысль раскручивалась как карусель с нарастающим страхом. Хоть Феликс и понимал, что паника — роскошь, которую нельзя позволить себе в логове самых опасных людей Сеула. Он выдохнул, принялся систематизировать: кто, где и как мог вмешаться. — Разница во времени три часа… — шепнул он себе. — Если они улетели утром, у меня есть максимум тридцать минут, чтобы среагировать. Он подошел к столу, открывая чат на телефоне с федералами. «Сидней? Сделка там? Подтвердите», — текст сформировался почти сам собой. Но пальцы застопорились над клавишами. Он снова взял в руки документ, просматривая пункты соглашения. Каждая мелочь, каждая цифра, каждое слово были знакомы, как собственные линии ладони. Он ощущал, как ответственность давит на плечи: любая ошибка, даже самая маленькая, может стоить дорого. Феликс обошел кабинет, не делая лишних движений. Стулья, шкафы, техника — все казалось странно чужим. В воздухе висел слабый запах альф, который раньше почти не замечал, но теперь ощущался до головной боли. Присутствие доминантной энергии Чана ощущалось даже в его отсутствие — будто сам кабинет хранил его отпечаток. Он остановился у окна, глядя на огни Сеула. Минуты текли, а в голове продолжала раскручиваться череда вариантов: Сделка могла состояться без меня и его. Если федералы не успеют отреагировать, последствия будут катастрофическими. Нужно сохранять спокойствие, все продумать, действовать как Ликс… Но я не Ликс. Я Феликс. И если я ошибусь… Феликс глубоко вдохнул, чувствуя, как напряжение сжимает грудь. Его тело реагировало на предтечку — адреналин смешивался с естественным откликом омеги, усиливая раздражение и слух. Каждое движение, каждый звук за стеной казался чрезмерно громким. Он слушал шорохи, скрипы пола, даже еле слышное жужжание кондиционера. Он сел за стол Чана и снова взял телефон. Чат с федералами горел уведомлением. ОТВЕТ: Подтверждаем. Сделка в Сиднее. Вы в опасности. Координируем шаги. Феликс сжал зубы. Затем пришло повторное. ОТВЕТ: Оставайтесь на месте. Он нахмурился. Это не был стиль его координатора. Слишком мало слов. Слишком мало уточнений. Он всмотрелся в экран — и понял. Шифр подписи отправителя — другой. Федералы не потеряли связь. Они просто сменили куратора операции. И новый действовал так, будто Феликс — не человек, а расходный материал. Планы меняли. Маршруты переносили. Его — не предупреждали. Его используют как приманку, вспыхнула мысль. — Черт, — выдохнул он. — Время идет. Он открыл свой смартфон опять и начал быстро составлять план в заметках: Сразу уведомить федералов о точном времени прилета. Рассчитать разницу во времени и возможный маршрут для коррекции. Подготовить документы для дистанционного вмешательства. Избегать любых действий, которые могут выдать меня Чану, если он вернется раньше. Выжить. Каждое решение давалось с трудом. Тело требовало облегчения, ум требовал хладнокровия. Феликс чувствовал себя одновременно заключенным в клетку и на острие ножа, он вообще на это все не подписывался. Все это время пустой кабинет давил на него. Он знал, что Чан вернется в любую минуту. И когда это случится, каждый его жест, каждая эмоция будут на вес золота. Надо сматываться. Он направился к своему столу. И застыл. За его рабочим креслом сидел Хван… мать его, Хенджин. — Привет, мистер «я пахну омегой», — произнес он так спокойно, что внутри Феликса все похолодело. — Как твои дела? — продолжил Хенджин, указывая рукой на приоткрытую дверь Чана. — Наверное, искал его в кабинете. Хотел уточнить когда сделка? Расстрою. Она уже состоялась в Сиднее пару часов назад. Хенджин выскользнул из кресла и подошел к Феликсу, плавно и уверенно раскачивая бедрами, как настоящий хищник. — Ну что, омежка… пора сдаваться, — голос был низким, мягким, но с едва заметной угрозой. — Они уже завершили дело. Осталось завершить еще одно. Феликс почувствовал, как внутренний лед смешивается со жгучим адреналином. Время на размышления кончилось. Он попятился, чувствуя, что нужно отступать от Хенджина максимально быстро, его взгляд не сулил ничего хорошего. Словно ощущая каждый момент отступления, старший омега ласкающей кошкой шел по пятам за Феликсом. Пока они оба не остановились около панорамного стекла кабинета Чана. Стекло за спиной было холоднее льда, и Феликс почувствовал, как по позвоночнику прошел дрожащий, почти болезненный разряд. Хенджин стоял вплотную — слишком близко, слишком уверенно. С той ленивой, гадкой омежьей ухмылкой, которая обещала неприятности еще до того, как он открыл рот. — Ты правда думал, что можешь скрываться? — прошептал он, не касаясь, но загоняя своей аурой в угол так же эффективно, как руками. Феликс попытался шагнуть в сторону, но Хенджин резко упер ладонь ему в грудь, придавливая к стеклянной стене так, что по ней прошел хруст. Тонкий звук — как если бы стекло жаловалось. — Стой. Голос — тихий, почти ласковый. И от этого вдвойне страшнее, и откуда в нем было столько мощности. Феликс вдохнул — но воздух не вошел в легкие полностью. Природа омеги завыла внутри, билась под ребрами, просила либо бежать, либо драться. Но он удержался. — Отвали, — хрипло. Хенджин усмехнулся. — Хочешь — толкну сильнее? И толкнул. На долю секунды Феликс почувствовал, что потерял опору — пятки соскользнули по гладкому полу, локти оторвались от стекла, а тело накренилось назад, туда, где ничего уже не было. Внизу — десятка этажей. Черная пустота за стеклянной стеной и огни ночного города. Страх ударил в солнечное сплетение. Он инстинктивно схватился рукой в воздухе — пальцы цеплялись за пустоту, за ничего, за отчаяние. Стекло выскользнуло из-за спины — будто реально проваливается. И в этот момент Хенджин дернул его назад. Жестко. Хваткой хищника. Не за руку. Не за одежду. — …сука, — только и выдохнул Феликс, когда понял чем он удержан. Пальцы Хенджина вцепились в его ремень, чуть ниже живота. Так, что ремень впился в кожу, больно, грязно, почти интимно. Феликс резко вдохнул, чувствуя, как его рвануло вперед и снова впечатало в стекло — уже всем телом, всем весом, кожей, дыханием. Хенджин наклонился к самому уху. — Ты чуть не упал, Феликс — прошептал он так, будто поражен собственным “милосердием”. — Надо быть осторожнее. Пальцы на ремне потянули сильнее, нарочно. — Или… повезло, что я поймал тебя. Ли дрожал. Да — от страха. Но также от ярости. И от того, как близко был этот мудак. Он попытался вырваться, но Хенджин лишь нажал сильнее — коленом в бедро, корпусом прижал плечи, захватывая все пространство вокруг. — А знаешь, Феликс… Его дыхание было теплым и слишком спокойным. — Ты пахнешь неправильно. Пауза. Скользящий взгляд вниз. — Слишком… маняще даже для меня. Феликс чувствовал, что если сейчас скажет хоть слово — ему не жить. Пальцы омеги медленно отпустили ремень, дернув напоследок — словно пометил, обозначил, показать, кто кого держал. Он отступил ровно на шаг. Не больше. Достаточно, чтобы Феликс мог дышать. Но недостаточно, чтобы забыть, что секунду назад его жизнь висела на ремне. — Еще раз так шарахнешься… — Хенджин провел взглядом по его телу, лениво, оценивающе. — …и я не гарантирую, что успею поймать. Феликс медленно повернулся к нему, удерживая маску холодного презрения. Хотя сердце все еще билось в горле. — Отвали, — повторил он тихо. И уже без дрожи. Хенджин усмехнулся, наклоняя голову. — Конечно. Пока, да. Шевели задницей, нам пора к альфе. Хенджин не дал Феликсу восстановиться. Пальцы сомкнулись на его запястье — не грубо, но так, что сопротивляться казалось бессмысленным, будто это уже решено. И он потянул. — Пошли, — сказал он легко, почти весело, будто не стоял минуту назад, удерживая его над многоэтажной пропастью. Коридор был пуст. Свет — холодный, офисный, будто сам знал, что скрывает чужие грехи. Хенджин шел чуть впереди, не оглядываясь, но удерживая Феликса рядом как дорогую вещь, которую он не собирался упустить. Они спустились на подземный уровень. Хенджин открыл дверь в гараж, и удар холодного воздуха резко отрезал остатки тепла под кожей. Он нажал брелок, и фары черного внедорожника вспыхнули мягким, слишком уютным светом. — Садись, — сказал он, открывая переднюю дверь. Феликс сел. Потому что выбор был между этим и попыткой бежать — а бежать сейчас было глупее, чем прыгнуть из окна самому. Хенджин обошел машину, сел рядом, завел двигатель. Тихое урчание, музыка на фоне — легкая, почти смехотворно мирная. Когда машина выехала со стоянки, Феликс наконец заговорил: — И что вы собираетесь делать? Хенджин усмехнулся — лениво, предсказуемо, раздражающе приятно для него самого. — Мы, Ликси? — он наигранно удивился, как будто Феликс спросил какую-то милую нелепость. — Ой, прости, привычка. Он повернул голову, улыбаясь слишком широко. — Что он собирается делать, Феликс. «Феликс» он произнес почти ласково. Почти. — Ну? — повторил Феликс. — Куда ты меня везешь? — Не знаю, Ликси. Он кивнул, будто соглашаясь с собой. — Ах, прости. Феликс. Он специально тянул его имя, растягивая гласную, играя. — Посмотрим… — Хенджин сделал небольшую паузу, поворачивая на главную улицу. — Все зависит от твоего поведения. Феликс сжал зубы. — Конкретней будет? — Нет, — Хенджин лениво положил одну руку на руль, вторую — на подлокотник между ними, опасно близко, но не касаясь, — но все зависит, будешь ли ты умным или упрямым. Тон стал ниже. — Я обещаю, — продолжил он, — раз уж ты мне так нравишься… Он улыбнулся так сладко, что хотелось ударить. — …Минхо тебя не убьет. Сердце Феликса пропустило удар. — А Чан? — спросил он тихо, и сам не понял, зачем. Глаза Хенджина дернулись, и он хмыкнул. — С Чаном… все сложнее. Старший сделал поворот, плавный, уверенный, будто ехал домой, а не вывозил похищенную омегу. — Я, конечно, могу попробовать договориться. Он на секунду посмотрел на Феликса — не просто взгляд, а оценка. Как будто он примерял, насколько его слова вообще чего-то стоят. — Но, знаешь… — Хенджин наклонил голову. — Тут больше от тебя зависит. — В каком смысле? Хенджин улыбнулся медленно, с явным удовольствием, будто ждал именно этого вопроса. — В прямом. Он наклонился ближе, убрав дистанцию между ними до одного ровного, пульсирующего удара сердца. — От того, насколько ты… окажешься полезным. Феликс молчал. Потому что любое слово сейчас могло быть использовано против него. Хенджин продолжил, наслаждаясь паузой: — И от того, как ты будешь себя вести, когда мы приедем. — Да куда мы едем?! – сорвался Феликс. Хван усмехнулся так, словно ему задали лучший вопрос дня: — Туда, где тебя очень хотят видеть. И машина ускорилась. Огни Сеула смазались в линию, переходя из ночной свободы в холодную неизвестность. Через двадцать минут внедорожник въехал на частную дорогу. Высокие деревья по бокам сложились в темный коридор, и вскоре впереди вырос огромный особняк — строгий, современный, с темными стеклянными стенами и охраной, которая даже не остановила машину. Ворота сами разъехались, словно уже знали номер автомобиля. Хенджин не торопился. Он выскользнул из салона мягким, гибким движением хищника и направился к парадным дверям, будто к себе домой. Феликс вышел следом, чувствуя, как воздух здесь тяжелее — насыщенный чужими феромонами, доминантными следами, чем-то опасным, слишком знакомым. Он понимал: выбора нет. Омега вошел первым. То, как он уверенно снял обувь, как привычно кинул телефон на тумбу, как развернулся по направлению гостиной — говорило ясно: он знает каждый угол этого дома. Феликс догнал его уже в просторной комнате, где огромный диван тянулся вдоль стены. Хенджин плюхнулся на него, закинул ногу на ногу и посмотрел на него с выражением человека, который наслаждается собственным шоу. — Это дом Минхо? — осторожно спросил Ли. — Нет, — Хенджин зевнул, откидываясь на подушки. — Чана. Феликс застыл. Очень нехороший холодок прошелся по спине. Хван, будто замечая только сейчас, что тот все еще стоит, щелкнул пальцами: — Расслабься. Я тебя не съем. По крайней мере — не сейчас. Феликс не двинулся с места. А Хенджин, кажется, именно этого ждал. — Итак… — он сцепил пальцы, растягивая слова. — Полагаю, мне надо объяснить, да? Типа… какого черта происходит? И почему мы поехали в дом Чана, а не Минхо? Феликс молчал. Да и что он мог сказать? Хенджин кивнул сам себе, посчитав молчание за его согласие, продолжил играть роль: — Если прямо, официально я — будущий муж Чана. Наши родители договорились кучу лет назад, и это наш будущий дом. Он сказал это легко. Слишком легко. — а так я сплю с Минхо. Феликс моргнул. — Надеюсь, что не очень удивил, хотя думаю у федералов другая информация касательно моей жизни, — продолжил омега, улыбаясь. — Если честно, я поражаюсь твоему лицу. Такое… растерянное… Он засмеялся. — Но раз уж ты так смотрел, как слепой котенок, я должен был объяснить. Он перевел взгляд на потолок. — Минхо против точно. Феликс нахмурился. — Против… чего? Хенджин медленно повернул голову к нему. — Против тебя, Ликси. Он сказал это почти ласково, почти шепотом — и именно это было самым страшным. — Он не хочет оставлять тебя в живых, — уточнил омега, вытягивая ногу так, чтобы стопа едва коснулась пола. — Я сегодня буквально еле удержал его с утра. Чтобы он тут не прикончил тебя перед отлетом. Даже удивился его прыти и своевольству. Пауза. Тяжелая, давящая, как будто в комнате отключили воздух. Феликс сглотнул. — А Чан? — спросил он тихо. Хенджин улыбнулся — не широко, а тонко, опасно. — С Чаном… сложнее. Он поднялся с дивана и подошел ближе, очень медленно, будто собирался загнать зверька обратно в нору. — Чан не любит, когда трогают то, что он считает своим. Омега щелкнул языком. — Даже если сам еще не понял, что именно считает. Он остановился перед Феликсом, достаточно близко, чтобы ощущать тепло. — Поэтому… — Хенджин наклонил голову чуть вбок, его улыбка стала мягче, но еще опаснее. Он положил ладонь на грудь Феликса — не касаясь кожи, но очерчивая место через ткань — …твоя судьба сейчас зависит от меня. И от того, — продолжил он тихо, — как хорошо ты умеешь… убеждать. Феликс понял только одно: выбраться из этого дома будет куда сложнее, чем попасть внутрь, а у Хенджина не все в порядке с головой. Он сделал шаг назад, точно выдергивая свое тело из чужой ауры, и посмотрел на него так, будто тот окончательно слетел с катушек. — Ты в курсе, что я не альфа, ведь так? — тихо, почти устало. — В курсе, уже, — легко ответил Хенджин, и это «уже» прозвучало слишком интимно, слишком уверенно. — Но разве мне это мешает? Феликс вскинул бровь, не скрывая недоумения. — Это причина, почему у нас с Чаном все сложно, — продолжил старший омега так, будто обсуждает погоду. — Я предпочитаю иногда быть сверху. Феликс выдохнул: — Тебе надо лечиться. — Ой, да брось, не смотри на меня так. — Хенджин лениво подошел обратно, пальцем зацепив лацкан его пиджака. — Стопудов, ты тоже уже был в этой роли где-нибудь у себя в Австралии. Феликс дернулся, но слишком поздно — Хенджин видел это. — Вот. — Омега довольно улыбнулся. — Знал. Пальцы продолжили скользить по ткани пиджака — легко, лениво, но с таким собственничеством, будто он трогает не одежду, а кожу под ней. — А вот Чан против. — Хенджин качнул головой, как будто ему искренне досадно. — Он считает, что омега должен быть… ну… омегой. В его понимании. Он на секунду поднял взгляд — прямо в глаза Феликсу. И там, за легкомысленной маской, мелькнуло что-то другое. Острая, язвительная, контролирующая забота. — А Минхо — нет, — добавил Хенджин, снова улыбнувшись. — Минхо за разнообразие. С ним проще. Он… гибче. Ли поймал себя на мысли, что стоит как дурак и слушает это, хотя должен бы думать о побеге. О федералах. О своей чертовой жизни и как ее спасти. Но Хенджин не давал мысли выйти наружу. Он словно плел паутину из своих речей. — И вот что интересно, Ликси… — прошептал он так тихо, что казалось, будто дом наклонился вместе с Феликсом, чтобы услышать. — Почему же ты не сопротивляешься так яростно, как должен бы? Смех Хенджина был коротким, почти милым — если забыть, кто его издал. — Думаю, тебе просто интересно самому. Он дотронулся до груди Феликса — легко, как проверка пульса. — И правильно. Старший замолчал на секунду, давал словам пробраться под кожу, а затем продолжил так буднично, будто говорил о доставке еды. — Как думаешь, Минхо приедет первым? Или Чан… ну… Он отступил на шаг, смотря на Феликса с хитрым прищуром. — Это все же его дом. Феликс замер, в животе жутко сковало от этих слов тяжелым импульсом Чан и его дом. Все сжалось в узел. Предтечка. Черт. Он зажат в доме Чана с омегой, который играет в свои игры, и сюда едут двое альф, которые могут решить, что он помеха. И тогда Хенджин, словно почувствовав этот хаос, наклонил голову, как кошка, изучающая пойманную мышь. — Не бойся, — мягко сказал он. — Я обещаю, что Минхо тебя не убьет. Улыбнулся. — А вот что будет с Чаном… тут все зависит от тебя. Он сделал жест: “садись”. — Так что, Феликс… будем готовиться встречать хозяина? По подсчетам, альфы должны были явиться около шести утра — если лететь из Сиднея девять–десять часов. Значит, у него есть ночь. Только ночь, чтобы выбраться отсюда. Хенджин, будто ничего странного не происходило, взял пульт и включил телевизор — какой-то бессмысленный шум, который лишь подчеркивает нереальность ситуации. — Кстати, Ликси… — начал он. — Феликс, — автоматически поправил тот, раздраженно. Его бесило, как Хенджин продолжал звать его именем брата, хотя прекрасно знал, кто перед ним теперь. — Как скажешь, Феликс, — легко согласился Хенджин, но тон остался игривым. — Я так понимаю, твоего брата же кто-то убрал? Он, кстати, мне нравился. Хм… Но такие обычно мешают. Особенно тем, кто предпочитает решать быстро и без эмоций. Феликс будто споткнулся внутренне — слова легли слишком точно. — Передоз. — Феликс оборвал его резко, хлестко. — Передоз, — спокойно повторил Хенджин, будто пробуя слово на вкус. — Как удобно. И вовремя. Почти… — Удивительно, как некоторые всегда оказываются в выигрыше, если другие вдруг исчезают. И как у них хватает хладнокровия никогда не оглядываться назад. Феликс почувствовал, как внутри что-то холодеет. Он понял: Хенджин говорит о нем. О НеМ. — Но ты прав, — добавил Хенджин слишком спокойно. — Я, конечно, ошибаюсь. Ведь он у нас человек слова, принципов. Традиционных ценностей. Феликс моргнул. — Что? — Ну… обычно люди просто так не умирают. Хотя мог и кто-то другой, — он пожал плечами так буднично и сменил тему, будто обсуждал погоду. — Кстати, — продолжил он, — ты уже познакомился с Чонином? Они все тут ебанутые. Абсолютно. – Так познакомился? — С кем? – Йенни. — С твоим сводным братом. Который теперь жених Чана? — Йенна не жених Чана. Только через мой труп. — Голос Хенджина стал ледяным. — А этого никто не хочет. Не вплетай моего ребенка в это дерьмо. Как эти федералы вообще работают. Феликс медленно поднял на него взгляд. — Хенджин… ты всегда ведешь себя как ебанутый? — вырвалось у него раньше, чем он успел подумать. Старший омега на секунду застыл — без улыбки, без театральности. Лицо изменилось резко, будто кто-то щелкнул переключателем. Он сел ровнее. — А ты всегда задаешь тупые вопросы? — ответил он уже другим голосом. Взрослым. Опасным. Настоящим. У Феликса сердце дрогнуло. Сейчас он видел Хенджина впервые, без его театральной маски. — Давай начистоту, — сказал он — Как омега с омегой. Через пару часов сюда приедет Чан. Ну, или Минхо, Ли для вида поворчит, поругается, если конечно доедет, а не поедет ебаться к Хану — но, как я и говорил, даже если приедет, то не сделает ничего. Он всего лишь моя правая рука. Феликс уставился на него с широко открытыми глазами и даже открыл рот, а в разуме что-то щелкнуло. Осознание. Босс пусанской мафии — не Ли Минхо. Хенджин заметил эту реакцию, криво усмехнулся и поднялся. — Ах… это. Значит, твои тупые федералы тоже не смогли разобраться? И решили, что главный — Минхо? Ну-ну. И все мгновенно встало на свои места. Почему Минхо никогда не перечил ему. Почему Хан терпел его выходки. Почему только один человек мог хоть как-то сдерживать Хенджина — Чан. Феликс выдохнул — коротко, будто удар в солнечное сплетение. — Значит… — голос охрип, — весь этот цирк, весь этот балаган со сделкой, договором, переговорами… а главным с пусанской стороны был ты? И вы с Чаном просто устраиваете эти брачные игры? Хенджин остановился у окна. На секунду показалось что его силуэт будто стал выше. Тень тяжелее. — Не совсем, скажем так, — он лениво провел пальцами по подоконнику, собрал пыль, подул. — Я просто тот, кто понимает, как работает все это. Люди любят ширму. Им страшно, когда монстр выходит на сцену без маски. А Минхо — тот, в кого удобно верить. Феликс сглотнул — воздух в горле стал стеклянным. — Но зачем ты это мне рассказываешь? — он выдавил слова, не отводя взгляда. — Почему я? Нахуя? Хенджин развернулся медленно, будто на подиуме, но в его движении было что-то хищное, волчье, первобытное. — Потому что ты теперь часть этой игры, — подчеркнул он спокойно. — Волк. В чужой шкуре, да. Но все же волк. И хочешь ты или нет — ты в игре. — Я не в игре. — Ты по уши в игре, — перебил он, не повышая голоса. — Ты вошел в нее, когда твой брат погиб. Ты занял его место. — Хенджин усмехнулся. — В мафии нет дураков, Феликс. Чан знал о подмене в первый же день. Не из-за за запаха и поведения. Ни из-за манеры держать плечи. А потому, что Ликса убрал он. А я узнал через пару часов, когда ты сбежал тогда из клуба, выставив течным меня. — Почему? — прошептал Феликс, – почему тогда я все еще жив? — Потому что ты оказался интереснее оригинала, — голос Хенджина потемнел, стал мягким, как яд. — Федералы думают, что контролируют тебя. Чан думает, что может использовать тебя и водить за нос федералов. Бин думает, что может трахать тебя. А Минхо думает, что ты — ошибка, которая мешает ему жить своей новой сексуальной жизнью. Он подошел ближе — опасно близко, вообще без личных границ. — Но я знаю, что ты подарок. Феликс почувствовал, как по позвоночнику прошел холодок. — Ты меня переоцениваешь. — Нет, — Хенджин покачал головой. — Тебя похоже недооценивали всю жизнь. На секунду воцарилась тишина — только телевизор шипел пустым каналом. — И все же, — Феликс заставил себя говорить ровно, — почему я жив? Ты сказал — через пару часов Чан будет здесь, думаю, вопрос решится быстро. Хенджин улыбнулся так, что ему захотелось отступить, но он остался стоять. — Видишь ли, — омега наклонил голову набок, — Чан умеет держать себя в руках, как и меня. Не укрощать — держать. Тонкая грань, но очень, очень важная. Я уважаю тех, кто не боится моей природы. Рано или поздно мы станем законной парой. Но на моих правилах… Он прищурился, как-то странно, и Феликс вздрогнул. — Ты — боишься? — Тебя? — Феликс хмыкнул. — Думаю… пока только пытаюсь понять, какого черта здесь происходит. — Хороший вопрос, — неожиданно искренне сказал Хенджин. — Большинство либо смеются, либо ссут в штаны в таких ситуациях. А ты — думаешь. Не характерно для омеги. Ну. Почти. Феликс сжал челюсть. И вот тогда Хенджин бросил то, что могло звучать, как решение его судьбы: — Когда Чан войдет в эту комнату, порядок на доске изменится. И не факт, что ты останешься фигурой. Возможно — станешь тем, кто ее держит. — Или тем, кого сметают? — Феликс фыркнул, добавляя. — Конечно. — Хенджин улыбнулся шире. — В любом балансе кто-то падает. Он выключил телевизор — щелчок прозвучал, как выстрел. — И да, Феликс… — Хенджин потянулся внезапно и начал расстегивать рубашку, отправляя ее небрежно на стул, оставаясь в одной майке. — Ты спросил, почему я говорю тебе это. Феликс замер. — Потому что если ты собрался умирать — я против этого. Ты слишком мне нравишься. И еще ты очень кстати течешь, так что позволь мне позаботиться о тебе, пока альфа не приехал. Глаза старшего блеснули тьмой, и он шагнул вперед, каждый его шаг словно притягивал, лишая Феликса возможности отвести взгляд. Хван Хенджин был омегой и об этом говорило все в нем, но сейчас он вел себя совершенно не по-омежьи. Он доминировал, пытался подчинять и управлять Феликсом. – Тебе понравится, саншайн. Обещаю. Мы просто обязаны это сделать. Феликс мгновенно выпрямился, будто металлический стержень прошел вдоль позвоночника. — Не приближайся, — сказал он ровно. Чуть тише, чем хотел. Чуть слишком поздно. Хенджин уже стоял достаточно близко, чтобы Феликс видел — вся эта легкость, игривость, ухмылки — оболочка, которую тот снимает так же легко, как рубашку, только что оказавшуюся на стуле. — Почему бы и нет? — тихо спросил омега, запахнувшись в собственную наглость, как в шелковый плед. — Ты боишься? — Я не боюсь. — Феликс сжал зубы, готовый огрызнуться, но смотрел на протянутую руку, как голодный пес. — Тогда почему дрожишь? — Хенджин склонил голову, почти ласково. — Я не дрожу. — Твое сердце говорит обратное, я чувствую — Хенджин улыбнулся. — Ты не умеешь играть в покер, Феликс. По глазам видно все. Он положил руку ему на скулу — неторопливо, вальяжно, как человек, который уверен не просто в результате — в реакции. Феликс на секунду поддался, прильнув. Но затем перехватил запястье. Их пальцы сомкнулись, в контакте противостояния. — Еще шаг — и я… — И ты что? — мягко, почти шепотом перебил Хенджин, – ты хочешь ласки, я в курсе. Уж я-то точно знаю. Младший не нашел, что ответить. И это вывело его из себя сильнее. — Ты думаешь, — Хенджин чуть наклонился вперед, — что я просто так отдам тебя Чану, не попробовав? Я же еще в нашу первую встречу сказал, что сделаю это лучше, чем кто либо. Он тихо рассмеялся — коротко, низко, без радости. — Все случится, не сомневайся, — прошептал Хенджин, — просто я еще не решил, сколько могу дать тебе времени поиграть в недотрогу. Феликс ощутил, как внутри него что-то хлестнуло — не страх, ярость. Чистая и холодная, как горный ручей, только что вырвавшийся из под ледяной корки льда. Но ответить он не успел. Хенджин дернул его не грубо, но уверенно — и их губы столкнулись. Поцелуй Хенджина был похож на вторжение на чужую территорию. Он был тем, кто пришел, увидел и вроде как собирался победить. Феликс замер на долю секунды — тело, память, инстинкт пытались разорваться в разные стороны. Омега внутри взвыл от опасности и получаемой ласки, не понимая, что хочет больше. И Феликс укусил. С хрустом кожи, до крови. В ответ. Вылезли его небольшие острые омежьи зубы. Хенджин коротко выдохнул в поцелуй, словно не почувствовал боль: — Вот так, — прошептал он, сжимая пальцами ткань на спине Феликса. — Я ждал этого. Не покорности. Характера. Ты такой милый. Феликс попытался оттолкнуть снова, но хватка была крепче, чем должно быть у любого омеги. Или он просто недооценивал Хвана все это время. Хенджин перевел поцелуй к его скуле совершенно не нежно и внезапно впился зубами ниже уха. Феликс взвизгнул от страха, от того, как близко укус прошелся к опасной зоне, почти в миллиметре от железы. Слишком точечно и намеренно. — Ты ебанулся?! — сорвался младший, трезвея. Он вывернулся, отталкивая Хенджина, сверкая глазами, в которых таились темный гнев, инстинкт и гордость. — Попробуй еще раз, и я тебя прикончу. Хван легко отпустил, почти щедро, как будто он позволил уйти от своих рук в награду за такое поведение. Стер кровь с губы, медленно, задумчиво, глядя на нее на кончике пальца. — О, так ты все-таки умеешь кусаться, саншайн, — мурлыкнул он, голос мягкий, опасный. — это было мило. Что-то еще будет, или мы можем перейти к главному акту? Омега внутри Феликса зарычала пуще прежнего, и он перестал думать. Понимая, что, возможно, это сейчас правильно. Он ринулся. Прямо. Резко, как хищник на охоте сам. Хенджин должен был отшатнуться — но не сделал этого. Встретил. Ловушка захлопнувшаяся раньше, чем жертва поняла, куда прыгнула. Контакт ударил по нервам перехватом. Феликс почувствовал, как его движения перенаправили, словно читали заранее. Одно ловкое смещение — и инерция стала оружием уже против него самого. Рука Хенджина легла на затылок так, что мышцы Феликса вздрогнули рефлексом сами и подчинились. Второй рукой он зафиксировал запястье, не давая поднять локоть, ударить, уйти, выбраться. Никакой грубой силы — только знание другого омеги, куда нажать, чтобы сломить. — Вот это, — Хенджин наклонился к самому уху, седлая бедра Феликса и впечатывая тело младшего в диван, и говоря ласковым голосом, и от этой ласки мурашки пробежали по позвоночнику, — называется опыт. И ты, маленький, позволишь, чтобы старший научил тебя, что это такое и позаботился о тебе в твою начальную стадию течки. Пока грозный альфа не приехал и не забрал тебя себе. Феликсу почему-то показалось, что его психика отказывает ему, ведь его омега, которая там носилась сейчас в груди и воевала минуту назад, внезапно затихла, навострив уши. – Вот так, правильно, – улыбнулся Хенджин хищно, мягко начиная покрывать шею младшего своими пухлыми губами. Ли попытался снова оттолкнуться, но реакция тела была ровно противоположной. А затем старший снова накрыл его губы, горестно втягивая в свое сумасшествие несчастного щенка. Еще одна короткая попытка оттолкнуть Хенджина и весь этот ужас, что так пугал. Но все смягчилось, стало мягким и воздушным, и словно вся эта схватка и не существовала до, заменяя нежным прикосновением и заботой. Заставляя течного Феликса позволять и желать большего. – Видишь, я же говорил, что все будет хорошо. Младший не понимал, как кивнул, а слёзы, которые еще несколько секунд назад срывались из глаз, застыли. – Теперь ты же позволишь хену? Руки Хенджина аккуратно начали стаскивать с него одежду. Скрежет резины о гравий вернул Феликса из вязкого, тревожного сна еще до рассвета. Он уснул прямо в гостиной — на диване, который пах теперь не только мебельным текстилем, но чужими руками, чужим дыханием и тем странно успокаивающим, усыпляющим теплом, которое Хенджин так умело, почти профессионально вкладывал в прикосновения. Слишком мягкие для врага, слишком опасные для друга. Хенджин действительно заботился о нем этой ночью — так, как заботятся о вещи, которую не хочется сломать раньше времени. Он помог — отсрочил течку, утопил ее импульсы под кожей. Марево ночи распалось окончательно лишь тогда, когда Феликс понял, что в комнате — он не один. Перед ним стоял Чан. Фигура на фоне тусклого рассветного света — уверенная, спокойная, недвижимая, словно сама комната принадлежала не зданию, а ему лично. Серый полумрак подсвечивал выражение его лица — и когда Чан улыбнулся, это была улыбка того, кто вернулся на свою территорию и сразу же заметил изменение ландшафта. Улыбка холодная, знающая, безуспешно скрывающая хищный интерес. — Привет, Феликс, — произнес он. И в этот момент он понял простую, неприятную истину: было бы куда хуже, если бы Хенджин все еще стоял здесь. Потому что тогда столкновение было бы неминуемым — и он бы оказался между ними, и не по центру, а под ними. Чан медленно снял свое темное дорогое пальто — движения неторопливые, точные, словно вступление в привычный ритуал. Он прошел на кухню по-хозяйски. Взял стакан, налил воду и сделал глоток — но почти сразу скривился, как будто вкус чужих феромонов ощущался даже в простой воде. Несколько шагов — и окно распахнуто. В комнату ворвался холод — плотный, колкий, со вкусом металла на вдохе. — Значит, Хенджин время зря не терял, — сказал Чан тихо, почти задумчиво, но в этой задумчивости слышалось больше, чем вопрос. Там был вывод, осуждение и крошечная тень какого-то другого чувства, которое не принято озвучивать. Феликс принюхался и ощутил, как воздух стал густым — насыщенным омега-феромонами, пропитанными пространством ночи. Запахи двух омег, которые говорили громче слов, объясняя всем, что тут было. Младший шагнул назад. Инстинкты поднимали волну внутри, рвали грудную клетку. Альфа в комнате был зол — и это было плохо. Но хуже было то, что Феликс прекрасно понимал: альфа считал виноватым его. — Понравилось? — бросил Чан. Стакан в его руке треснул — почти бесшумно, только сухой щелчок стекла. Осколки посыпались на пол, словно дождь изо льда. Пара осколков врезалась в кожу пальцев, кровь выступила плотными темно-алыми каплями. Но Чан даже не взглянул — будто это вообще не его тело реагировало на порез. Два быстрых шага — и он уже рядом. Слишком близко. Хватает Феликса за ворот чужой рубашки, рывок — и воздух мгновенно становится общей территорией на вдохе, на дыхании, на расстоянии, где вопрос становится приговором. — Я спросил, — голос его скользнул почти в хрип, — тебе понравилось? Близость не давила — она душила одним фактом своего существования. В запахе крови не было угрозы — лишь подтверждение. Феликс чувствовал ярость Чана под кожей — как натянутый провод, по которому уже идет ток, достаточно одного касания для взрыва искры. Пальцы Чана скользнули на затылок — не грубо, не болезненно, наоборот, настолько мягко, что от этой мягкости кожа Феликса покрылась мурашками быстрее, чем от крика. — Он взял тебя? — голос не поднимался, не давил — наоборот, становился тише. — Пометил тебя? Феликс молчал — дыхание неровное, без контроля. От молчания комната становилась теснее, как если бы стены медленно закрывались. Чан усмехнулся — уголком губ, коротко, без малейшего намека на смех. — Значит — да. Его окровавленная рука легла на кадык Феликса — не сжимая, только фиксируя, как предупреждение, как точка контроля, как пауза перед решением. — Даже не думай, — сказал Чан, почти ровно, от этого на порядок страшнее, — Сравнивать. Нас. С ним. Или ставить на один уровень. Он отпустил резко — так, что Феликс инстинктивно сделал шаг, чтобы не упасть. Чан двинулся наверх к лестнице — будто разговор был завершен. Но на пороге остановился — не медля, а словно просто пришло время сказать еще одно. — Знаешь, что самое смешное? — произнес он спокойно, почти устало. — Хенджин никогда не делает ничего просто так. Если он оставил на тебе свой запах — значит, ты ему нужен. Пауза зависла — тяжелая, как мокрая ткань. — И вопрос даже не в том, что он уже сделал. А в том зачем. Шаги альфа отдалились совершено, но этот звук резанул слух громче, чем крик. Комната стала просторнее — слишком, чтобы чувствовать безопасность, и слишком пропитанной чужим присутствием, чтобы можно было дышать. Альфа просто ушел? Это — все? Мысль бьет, как ледяная волна, так резко, что на мгновение гасит горячий, разгорающийся внутри, огонь течки. Феликс моргает, пытаясь собрать мир обратно по кускам. Серьезно? Ни слова, ни прикосновения, ни даже презрительного взгляда на прощание. Просто — спина, исчезающая на лестнице. Он опускается обратно на матрас — медленно, будто гравитация вдруг стала вдвое сильнее. Пальцы впиваются в обивку дивана, когда новый, острый приступ проходит по позвоночнику, выгибая его дугой. Горячо, ноет, будто где-то глубоко под кожей кто-то раскаленными пальцами перебирает нервы. Феликс судорожно втягивает воздух, прикусывает губу так, что чувствует металлический привкус крови — иначе голос может вырваться сам. И тогда стены дома узнают, как звучит отчаяние омеги. О которой так заботились и которую так готовили. Или хотя бы… Феликс резко выдыхает, пытаясь собрать осколки разума в единую картину. Но омежий мозг не дает, вступая в свои владения. За что? Он ведь старался. Он выдержал. Он смолчал. Он позволил тому омеге — чужому, опасному, притягательному — приблизиться к их еще не сформировавшемуся союзу. Выдержать его взгляд, прикосновения, попытки утвердиться — было почти невозможно. Но он вытерпел, ради альфы, ради того, чтобы показать: он не проблема, не угроза, он может быть частью, что он может подходить. Разве он не должен был получить хотя бы объяснение? Или хотя бы… Феликс резко выдыхает, это отрезвляет, но боль проходит новой волной. Почти кроткая в начале, но за секунду превращается в дикое, бессовестное требование тела: забота, тепло, безопасность, альфа. Этот альфа. Именно этот. Феликс зажмуривается — от стыда, от того, как нелогично кипит организм, от того, как унизительно трясет плечи. Он не должен так чувствовать. Не с этими людьми. Из соседней комнаты — грохот, будто кто-то швырнул мебель о стену. Дерево. Стекло. Металл. Феликс инстинктивно сжимается, поджимая колени к груди. Разум шепчет: уходи. Инстинкты — шипят: иди к нему. — Он… вместо меня решил там мебель покрушить? — шепчет Феликс, пытаясь усмехнуться, но выходит только перехваченный, злой выдох. Снова удар. Молчание. Затем — низкое, хриплое рычание, которое чувствуется не ушами — желудком, кожей, сердцем. Чан кого-то убивает или на кого-то рычит — контекст значения не имеет. Важна лишь злость. Живущая в каждой вибрации его голоса в соседнем помещении. Феликс должен бежать. Это — логично, здраво, правильно. Его не тронули — подарили шанс на спасение. Оставь всё, пока жив. Но тело — не спрашивает. Инстинкты омеги — тем более. Он чувствует запах Чана даже через закрытую дверь, сквозь стены, сквозь расстояние. Злость, металл, подавленная ярость и что-то ещё. Зов, который он ненавидит за то, насколько отчаянно на него отзывается каждая его частичка. Неужели у Чана предгон? Цикл Феликса начался вчера. И если да. Какое “удачное” совпадение, полный проигрыш и худшее, что могло случиться с ними. Он явно спятил, раз идет туда, откуда надо бежать. Слыша тяжелое дыхание альфы через помещение. Ещё пару шагов. Человеческий мозг просто кричит о том, что если он откроет дверь, это будет как сцена из всех хорроров, что он не боится смотреть. Тех глупых, где он всегда осуждал главных героев. Дверь скрипит. Кристофер сжимает телефон, слышен скрежет его зубов, а дыхание становится всё более прерывистым и тяжелым. В этот момент Феликс понимает, что стало причиной вспышки ярости Чана. – Ты что, решил, что я это приму?! И что ты его не трахал? – рычит Чан, показывая клыки, при этом сжимает кулаки, а омега знает, что его присутствие сыграло свою роль в том, что это всё произошло. – Кто позволил тебе решать, Хенджин?! Не смей скулить в трубку! Он снова замолкает, но лишь на секунду, будто давая собеседнику шанс, но тут же перебивает. – Я не собираюсь тебя прощать! Подсовывать мне этого омегу под бок, когда у меня начинается гон, а он вступил в течку?! Рык срывается с его горла. –Не знал? Ты-то не знал? Мне серьезно надо в это поверить?! Чан делает еще один тяжелый вдох через зубы. – Мне всё равно, что он тебе нравится! С какого хера ты решил, что я его хочу?! Он почти рвёт голос. – ТЫ, черт тебя побери! Кристофер рычит в телефон так, что Феликс даже отшатнулся, создавая шум, и на инстинктах альфа повернулся, упираясь в него хищным взглядом. Комната, несмотря на весь уют и атмосферу, словно покрылась невидимой коркой льда, что чувствуется даже в воздухе. А взгляд Чана становился все более напряженным, как будто он сейчас готов был сорваться с цепи. Альфа, не договорив, резко отрывает телефон от уха. – Ну, Чанни, ну не злись… – разносится испуганный голос Хенджина из динамика, который кажется действительно боится последствий, но Чан уже не слышит его. Он смотрит на Феликса, стоящего в дверях и рубашке Хенджина. Младший ощущал себя разобранным на запчасти — беспомощным, оголенным, без опоры под ногами. Взгляд альфы только усиливал эти чувства. В нём не было ни капли сострадания — только холодный расчёт и хищный интерес. Чан медленно разминал шею, улыбаясь странной, почти угрожающей улыбкой. Феликс застыл, словно невидимые силки сковали его: он был добычей, которой тот мог заняться в любой момент. – Ёнбок, а тебя родители не учили, что не стоит подслушивать чужие разговоры? – его голос казался ровным, но в нем рокочет угроза, которую Феликс чувствовал каждой клеточкой своего тела. Сдавленное грудной клеткой сердце младшего, с нехваткой воздуха, дрогнуло в последний раз. Оно словно сорвалось куда-то глубоко, оставив на месте пустоту и ощущение обреченности. Чан смотрел на него с такой интенсивностью, что казалось, он проник прямо в самое сердце Феликса, не оставив ни крошки от него. – Пройдешь? Феликс коротко, как будто не совсем понимая, что делает, кивнул и шагнул вперед. Он чувствовал, как внутри него нарастает что-то болезненное, не дающее покоя. Словно он жаждал оказаться под клыками альфы и сейчас всячески готов это спровоцировать. – Ты разговаривал с Хенджином? Фраза выходит мягко — слишком мягко. Но Феликс слышит в собственном голосе тонкую, едва заметную стервозную остроту… ту, что бывает только в моменты, когда внутри что-то уже давно кипит. И она сбивает с толку. Он не понимает, почему так резко вспыхнул. Это ведь не он — не тот, который обычно сглаживает углы, контролирует выражение, держит эмоции чуть поодаль, пока не станет безопаснее их показывать. Но сейчас что-то дрогнуло, сорвалось, вырвалось — и он чувствует, как в груди неприятно тянет от этого незнакомого самого себе тона. Чан усмехнулся, хотя в его глазах по-прежнему стоял холод; лишь в голосе проскользнула лениво-насмешливая нотка: – С ним самим. Уточнял, где его задница сейчас и почему она не встретила меня здесь. А какого-то хера притащил тебя и оставил в гостиной, словно рождественский подарок под ёлкой. Феликс не сразу понял, что его задело больше всего — то, что Чан упомянул его, или то, что Хенджина так откровенно предпочитали ему. – И? – неуклюже выдавил он, пытаясь не показать, как слова альфы его задевают. Чан с явным раздражением взглянул на него. – Что "И"? – Подарок в виде меня тебе не нравится? – Феликс почувствовал, как в его голосе появилось что-то чуждое, что-то колющее и агрессивное. Чан буквально взорвался: – Это тебя интересует это больше всего сейчас, Ликс… Феликс, – произнес он с явным презрением в голосе. – Мы не в тех отношениях. Мы всего лишь работодатель и наемный работник, напоминаю. Не более. Феликс почувствовал, как его челюсти заскрежетали от напряжения. И вообще кому и для чего Чан сейчас напомнил их поддельный статус? – А твой будущий муж так не думает, – выпалил Феликс, пытаясь хоть как-то вернуть ситуацию в своё русло и заставить Чана сейчас признать, что он не пустое место. Почему-то это казалось омеге самым главным. – Меня не ебет, что думает Хенджин, – яростно рявкнул Чан, находясь на грани. Омегу словно кольнуло. Альфа был опасно близок к срыву, и по какой-то нелепой причине это вызывало не тревогу, а глухое, теплое удовлетворение. О котором лучше молчать. – Тогда может тебя ебет, кем я являюсь? – все же огрызнулся Ли, пытаясь пробить броню Чана до конца. Старший посмотрел на него с интересом, будто только сейчас оценил всю суть того, что Феликс сказал. – О, да, конечно, это очень интересно, – произнес он, улыбаясь, обнажая клыки, но его глаза оставались злыми. – Смотрю течка так и способствует твоему красноречию. Именно по этой причине я предпочитаю секретарей альф. Он почувствовал, как его сердце пропустило удар. Омега внутри не хотел, чтобы Чан озвучивал эту правду. Не хотел знать, что в его прошлом было до него. – Хуевая утрата, – небрежно продолжил Чан, будто его слова не имели вес, но в них было столько сарказма и жестокости, что Феликс закусил губу от боли, как сжалось его сердце. – Ликс отлично сосал. Повисла такая тишина, что казалось, время замерло. Младший даже забыл, как дышать. Он стоял словно обиженный, не в силах скрыть свою уязвимость. Он не ожидал, что Чан настолько жестоко вывернет всю изнанку и откроет ту сторону, о которой Феликс старался не думать. – Откуда? – зло спросил Феликс, хотя знал, что ответ будет хуже любого удара. – Проверено на опыте, – ответил Чан с такой легкостью, что это было сродни холодной, бессердечной правде, – это иногда полезный навык для личного помощника, тебе бы тоже стоило научиться, а не соблазнять меня так по-детски. Поэтому. На колени. Феликс почувствовал, как его собственная правда тянет его вниз — вязкая, нежеланная, та, от которой хочешь избавиться. А слова Чана, беспощадные и пронзительные, добивали сверху, не оставляя воздуха. Этот разговор давно свернул в ту сторону дороги, где каждый пытался довести другого до срыва, при этом удерживая на крючке. А их внутренний мир, оказался на поверхности, став прямой трассой без поворотов, где больше нечего скрывать. И именно этого Феликс не хотел слышать, признавать, принимать. Каждая клеточка его существа протестовала, рвалась прочь, требовала заткнуть уши и забыть. Потому что это было слишком опасно. Для них обоих. Для него — особенно. Он опустился на пол так быстро, будто мышцы действовали сами без команды мозга, следуя инстинктам, рефлексу на власть, на звук голоса, от которого позвоночник превратился в оголенный провод. Холод дерева обжег колени, пытаясь отрезвить мозг, но было тщетно. Феликс не реагировал. Не смел. Не мог. Воздух был густым, насыщенным феромонами Чана до такой степени, что каждый вдох превращался в борьбу — не за жизнь, а за остатки разума. Голова кружилась, мир будто изменил угол и замедлился. Чан сделал шаг. Тяжелый. Решительный. Приближающийся. Феликсу не нужно было даже, чтобы тот дотрагивался — уже одного присутствия его было достаточно, чтобы тело реагировало болезненно остро на все действия альфы. И он знал, что слово «прости» сейчас будет звучать как насмешка. Как издевка над тем, что между ними было — и тем что они уничтожили. И понимал, что дальше произойдет. Но ошибся. — Значит, — голос Чана опустился до хрипа, но в нем звучала абсолютная уверенность, как в приговоре, от которого нет апелляции, — ты правда думаешь, что всё сводится к этому? Феликс не поднял взгляд. Не смог. Он видел без зрения — силуэт Чана прямо перед собой, который возвышался над ним. Слышал собственное дыхание — частое, позорящее, рваное. И осознал. Ничего не поможет. Приговор для него был озвучен давно. В тот момент, когда он посмел пересечь ту границу, которую сам же Чан обозначил, а Феликс разрушил. — Как ты себе льстишь, — продолжал Чан, будто читая его мысли. — Ты пришел, потому что очень надеешься, что я тебя приму. Пауза. Ледяная. — Но для меня ты сейчас — ничтожен. Он наклонился, и Феликс почувствовал горячее дыхание над шеей. — Хотя посмотрим. И Чан хмыкнул решая, что делать, ведь сегодня он был личным палачом Феликса. Омега выдохнул, глухо, почти шепотом — не моля, не оправдываясь, просто констатируя: — Мне казалось… ты хотел другого конца. Чан коснулся его подбородка пальцами, от которых невозможно было отстраниться. Поднял лицо, заставив смотреть в глаза. — Еще одно слово, — сказал он тихо. — и я сломаю этими руками твою шею или заставлю отсосать у меня, Ли Ёнбок. Феликс сжал зубы, ощущая привкус крови, и впервые благодаря сохраненному разуму попытался не огрызнуться. Но… — А может, я хочу это, и конец будет таким. Чан медленно наклонился, их лица разделяли сантиметры — один рывок, одна ошибка — и все рухнет окончательно. — Конец, — прошептал Чан, почти касаясь губ. — исход выбираешь не ты. Не Хенджин. А я. Чан размышлял, оценивая что-то, сдерживая внутреннего волка, но задерживался взглядом на Феликсе слишком долго, чтобы это можно было назвать случайностью. И тот чувствовал его дыхание — горячее, хищное, терпкое, будто пропитанное глухой яростью, которую альфа не выпускал наружу только потому, что понимал: если даст ей волю — пути назад не будет. Между их губами были миллиметры — настолько ничтожные, что казались издевательством. Чан все же мог убить его, и это было бы спасением. Но решение уже зарождалось где-то в сжатых челюстях старшего. Альфа провел тыльной стороной пальцев по щеке — медленно, будто изучая контуры, которые словно только он имел право трогать. Пальцы скользнули к шее, остановились там, где кожа тонкая, уязвимая, где бьется жизнь. — Если бы я хотел, — произнес он почти шепотом, так тихо, что казалось, сам воздух донес эти слова уху Феликса, — ты бы уже лежал в земле рядом со своим братом. Я убрал его лишь потому, что устал от его напыщенной красноречивости… и этих взглядов. Неправильных. Неверных. Бесящих меня до потери контроля. Ставивших его мне в пару. Он на мгновение замолчал, будто пробуя вкус признания, которого не должен был произносить вслух: — Но ты — живой. Потому что, черт побери, умудрился зацепить меня так, что я не вычеркнул тебя в ту же секунду… а оставил. На поводке. Как удобную, послушную игрушку федералов. Игрушку, которой они рассчитывали сломать меня — и которую я, возможно, сломаю сам. Он склонился ближе, почти касаясь дыханием кожи — слишком близко, чтобы это было безопасно, слишком медленно, чтобы назвать злостью: — Потому что ты стал чертовски интересным. Слишком интересным, чтобы отпустить. И слишком вкусным, чтобы не попробовать сломать лично. Феликс не понял, дрогнули у него руки от боли или от чего-то другого — слишком похожего на предательство собственного тела. — Чан… — Не произносить мое имя, — рыкнул тот, но не отстранился. Наоборот — наклонился ближе. И его нос прошел вдоль линии скулы Феликса — почти касаясь, изучая запах без позволения, без просьбы. Принюхиваясь. Омега закрыл глаза — не в силах выдержать ни это расстояние, ни его дыхание, ни то жаркое, ломающее ребра изнутри чувство, поднимающееся помимо воли. В следующий миг он ощутил, как напряжение старшего становится почти ощутимым телом, как раздражение густеет в воздухе. Феликс не ошибся — Чан смотрел туда. На место, где вчера кожу прорвали клыки Хенджина. — Меня бесит, что его след на тебе, — голос старшего почти вибрировал, низко, сдержанно. — Меня бесит, что он позволил себе коснуться тебя, пока я был в дороге. Меня бесит всё это до чертовых мурашек, — он выдохнул сквозь зубы, — но больше всего бесит то, что я хочу знать, почему именно тебя Хенджин решил преподнести мне… как подарок. Его пальцы сомкнулись на затылке грубо и требовательно, так, что Феликс вспомнил всё: каждую недосказанность, каждую паузу, каждый взгляд между ними, который должен был быть отвернут. Даже ту самую часть нежности и доверия, которая вспыхивала у них в моменты отдыха между работой. Чан слегка наклонился, удерживая контакт— слишком близко, чтобы остаться в словах. — И этого, — Чан едва коснулся лбом его лба, — достаточно, чтобы сегодня взять тебя. Феликс приоткрыл глаза — прямо в дымчатый, мрачный взгляд, в котором не осталось ни равнодушия, ни презрения. Там был огонь. Грубый, неправильно направленный и покоряющий в себе всё. Но ломающий контроль Чана. — Ты не хочешь, — выдохнул Феликс, даже не понимая, откуда в нем нашлись слова, а омега готова была самолично задушить его. — Ты не хотел других в свои отношения. Это не был упрек. Это была правда, которую они оба обходили. Которая могла спасти. Чан усмехнулся — криво, безрадостно, обнажая зубы. — Я не хотел… — тихо, очень ровно. — Но это не отменяет того факта: ты оказался там, где я тебя не ждал. Он провел пальцем по его нижней губе — легкое касание, почти невесомое, но оно прожгло Феликса до позвоночника. — И теперь уже поздно говорить о том, чего я хотел. Омега сдавленно пискнул, на что Чан убрал руку от его губ, всего на секунду благословенно даря крупицу свободы, прежде чем впиться зубами поверх метки Хенджина. Чан надавил ему на плечи, не отстраняясь от шеи, и продолжал ставить метку. Феликс почти рухнул бы на пол, если бы альфа не удержал его в последний момент. Сейчас омега уже не помнил ни кто он, ни за что сражался. Боль была чудовищной. Метка ставилась неправильно — не в момент близости, доверия и взаимного выбора, а в жесткой демонстрации власти. Всё должно было быть иначе. В своих мечтах Феликс представлял совсем другой момент: любовь, принятие, свою пару, ту, с кем он готов разделить всё и принять метку как символ связи, а не подчинения. Он верил, что когда-то это будет светло, взаимно, по обоюдной воле. Но Чан не был воплощением этой мечты. Он был альфой, который наказывал омегу за непослушание — даже если признавал его своим. Бан Чан поглощал его, не дав пространства для отступления, прижимая Феликса к ковру на паркете, пропитанным уже не только потом, но и едва уловимыми феромонами и смазкой, которые начинали проявляться у младшего из-за течки. Его пальцы уперлись в запястья Феликса, словно он удерживал зверя — то ли внутри себя, то ли под собой. — Ты довел меня, — выдохнул Чан, голос сорвался хрипом, отстраняясь, – ты прекрасно знаешь, почему я… Феликс усмехнулся через слезы, не дав договорить — слишком дерзко для лежащего под заведенным альфой и страдающего от боли. И этой улыбки хватило, чтобы Чан впился зубами в линию шеи опять. До боли, чтобы оставить рану снова, но в этот раз достаточно, чтобы Феликс втянул воздух и выгнулся, будто его ударило током. — Чан… — сорвалось, не именем — рефлексом наслаждения через боль. — Я сказал — не произноси, — прорычал тот, губами касаясь кожи, начиная зализывать место укуса, оставляя горячие мокрые точки от неуловимых поцелуев, кажется понимая, что был слишком груб. Феликс попытался высвободить руку, но тот уже перехватил ее выше, прижав к полу, так что половицы жалобно скрипнули. — Сейчас ты принадлежишь мне, — низко, почти в ухо. — если ты хотел доказать, что можешь принадлежать кому-то еще и даже себе, то поздно. Он резко, рывком опустил свою руку к паху омеги и сжал. Омега взвизгнул. Поймал эту боль, как подтверждение, как право на жизнь, которое он сам вырвал. — Как мы замечательно умеем подавать голос, — продолжал Чан, зализывая шею. — Больно… Чан недовольно рыкнул — коротко, хрипло — и его ладонь скользнула по рубашке Феликса, цепляя ненужную вещь ногтями, но добираясь до груди, где виднелась кожа, тем самым оставляя дорожку из огня, дарящую мимолетное удовольствие. Бедра альфы дернулись навстречу, соприкоснулись — слишком близко, чтобы это было просто позицией. Феликс дернулся от этого контакта и застонал, смотря в хищные глаза альфы и не отводя взгляда, будто бросал вызов, выдыхая ему в лицо: — Глупый выбор. Чан замер и через мгновение накрыл его рот своим, целуя почти сердито, но только ему понятно, почему в итоге нежно. Они дышали одним воздухом, в котором не осталось ни сомнения, ни логики. И когда Феликс прикусил его нижнюю губу в ответ, Чан потерял остатки контроля. Пальцы вцепились в его волосы, запрокидывая голову назад, обнажая горло — как предложение и как казнь одновременно. — Ты сводишь меня с ума своим неповиновением, даже когда я дарю тебе ласку, — Чан выговорил это сквозь зубы, пока его лоб касался Феликса, а дыхание обжигало. И затем резко поднял его, швырнул на постель. С решением, которое уже нельзя было отмотать назад. Гон Чана вступил в свои права, провоцируемый течкой Феликса. Простыня смялась до узлов в его руках. Никакой нежности — только право, которое они оба признавали, даже если вслух никто не скажет. И когда Чан прижался ближе, резче, чем было нужно, Феликс не извлек жалобного звука. Он выдохнул Чану в плечо с лёгким стоном — как признание подчинения и желания. Сдаваясь альфе, позволяя ему все. Чан ободряюще рыкнул, и что-то в нем поменялось. Словно он только ждал все это время подчинения от Феликса, его руки стали нежнее, а укусы сменились на властные поцелуи. Омега внутри младшего заурчал от радости первый раз за утро, наконец-то получив такое желанное одобрение, заботу и ласку от альфы. Пытка безумием продолжилась, и скользя горячими пальцами по пылающей коже, пробуждая каждую её клеточку, Чан заставлял Феликса страдать от его ласки. Эти прикосновения вызывали чувство полного голода, необходимости и желания быть вместе с ним. Медленно, словно играя с предвкушением, Чан наконец-то оторвался, чтобы содрать так мешающую рубашку с младшего. Теперь кожа омеги, обнаженная и уязвимая, была полностью открыта для взгляда альфы. Кристофер окинул его взглядом и снова в нем появилось недовольство и раздражение, его руки властно провели по груди Ёнбока. По тем самым местам, где он замечал мелкие следы, оставленные не им. Разъяренный видом более яркого, чужого следа на светлой коже, он наклонился и впился губами, будто стремясь перечеркнуть собой всё, что было до него. Феликс не помнил себя, он метался и выл, не получая достаточно того, что так желало его тело – разрядки, истинного удовлетворения и наполненности альфой. Супрессанты давно утратили силу, оставив тело омеги беззащитным перед собственными инстинктами. Но блокаторы запаха по-прежнему удерживали аромат внутри и глушили его, давили, не позволяя миру узнать правду о нём. Чану это не нравилось — воздух был пропитан чужим запахом, узнаваемым до боли. Хенджин. И всё же он принимал его, потому что давно знал все его ноты — до последней. Рычание альфы стало глубже, почти гортанным, когда его губы опускались всё ниже — к животу, — и наткнулись на очередной след на выступающей линии тазовой кости, но к удивлению омеги, он не укусил там яростно, как делал до, лишь накрыл нежным поцелуем и провел языком ниже. Опускаясь ниже, приближаясь к его плоти. И в тот момент, первая нота настоящего запаха Феликса разнеслась в комнате, наконец-то раскрывая, как пахнет омега. Альфа замер и поднял на него взгляд, вдыхая аромат полной грудью. Ёнбок в каком-то испуге попытался дернуться, увидев глаза с неестественным темным цветом глаз, что мог бы разорвать простыни. Но сильные руки Чана зафиксировали его мертвой хваткой, не позволяя сдвинуться даже на миллиметр. Воздух комнаты заполнился травами леса, древесной поляной — почти невесомо, как линия солнечного света, пробившаяся сквозь жалюзи. Ангелика стала тем самым первым вдохом — свежим и чуть травянистым, но теплым, будто от прикосновения ладони, давно обветренной австралийским солнцем. В этом запахе было что-то от полевых дорог детства, от свободы и ветра, который знает только тех, кто умеет улыбаться даже в шторм. Затем пространство мягко накрыло солёным минеральным оттенком — не резким, не агрессивным, а таким же искренним, как настоящий Феликс. Этот акцент напоминал морскую пену, высохшую на коже после раннего утреннего плавания в океане и серфа — след солнца, соли и жизни, которую Чан впитывал сейчас полной грудью. Свежесть не охлаждала, она согревала, как память о бесконечном лете. Как дом. Как часть того, что было самим Чаном. Не позволяя сомневаться больше себе в своем выборе и пугать омегу, Кристофер провел языком по стоящему члену с выступающим предикуляром. Феликс простонал сладко низко, выпуская все больше феромонов, всё больше поддаваясь ласкам альфы. Опытные губы обхватывали его совершенно властно, развязно и умело, заставляя мыслить нечленораздельно и метаться от удовольствия. Кристофер не облегчал его состояния, искусно играя с омегой так, как хотел того сам. Дразнил, проводя медленно и тягуче языком от основания и до кончика, слизывая выступившие капли предикуляра с уретры, захватывая глубоко до основания гортани , интенсивно брал, при этом стимулируя у основания, проходясь сильными пальцами в поступательных фрикциях. И словно мечтая уничтожить Феликса до основания, он переместил пальцы к колечку мышц и аккуратно проник внутрь, готовя младшего для себя. При этом не выпускал аккуратный член омеги, продолжая его стимулировать ртом. Ведь для Кристофера он сейчас явно был тем опьяняющим наслаждением, которое никто не мог у него отнять. Не понимая куда деться, Феликс в один момент запустил пальцы в волосы Криса, сжимая их и слегка вдавливая альфу в свой пах сильнее. Снизу тут же донесся предупреждающий рык, но затем его касания стали настойчивее и глубже. Он допустил омегу к этому минимальному превосходству, сам принимая покорность, стремясь насытить ту жгучую истому, что владела Феликсом. И не в силах перенести очередного глотка полностью и упирания головки члена в гортань старшего, омега громко застонал, выгибаясь в спине, чувствуя судорогу по всему телу, кончил. Теплая жидкость тут же заполнила рот старшего, и тот отстранился неторопливо, явно довольный своей работой, провел пальцами по губам и слизал остатки белесой жидкости, показывая омеге, что проглотил все до этого. Их зрительный контакт длился несколько секунд, Феликс тонул в глазах альфы, властно доминирующего над ним. – Перевернись, – тяжело, сдерживая рык произнес Кристофер. Но затем, не сумев дождаться всё ещё не отошедшего от первого оргазма Феликса, сам изменил его позу, поставив того на четвереньки. Младший трепетал, заливался краской, стоя в этой смущающей, животной позе, чувствуя, как смазка разливается по его бедрам, стекает ниже от его вновь разгоревшегося желания. Кристофер смотрит пристально и хищно, прожигая спину и съедая младшего без остатка своим взглядом. Омега, казалось, спятил, ведь он только кончил и его еще трясло, но этого было недостаточно и мало. Ему нужно было быть заполненным узлом альфы, содрогнуться в нескольких оргазмах подрят и принять всё, что может ему дать альфа. – Ты такой красивый, омега, – раздался хрипло-властный голос за спиной. Показывая насколько Кристофер был доволен, – ты же знаешь, что сейчас нужно сделать? Феликс дернулся, поворачивая голову через плечо. – Попросить? –Умница, – хищно улыбнулся альфа, подставляя свой стоящий член к сжимающемуся колечку омеги, – ты же хочешь почувствовать меня в себе, Ёнбок. Так попроси. – Мне надо... – Не так, – прошипел альфа, нависая над младшим, – проси как следует. Феликс покраснел, сжимая губы; смущение почти парализовало его, хотя он знал правильные слова. Хенджин же упоминал это. И запрет Криса на его имя только разжигал Феликса, заставляя его жадно хотеть продолжения этого безумия. – Хозяин Кристофер, прошу, может быть трахнете меня? Я хочу быть вашим. Резкий толчок и в одно мгновение Чан заполнил его собой, выбивая остатки воздуха и крики. Не давая привыкнуть к размеру своего члена, задавая сразу бешеный темп, не сдержав себя, Кристофер втрахивался в красиво вздернутые бедра Феликса. Альфа внутри него призывно выл, сорвавши все цепи и круша стенки клеток, скалился. Он был сейчас свободен и неконтролируем, он наслаждался омегой, которая наконец-то принадлежала ему. Стойкий запах мускуса и нот доминантных феромонов Кристофера зазвенели в воздухе, покоряя Феликса полностью. Запах ощущался первобытно-живым: как дикий лес, смыкающийся стеной вокруг единственной укрытой от солнца поляны. В нём было что-то от тёплых эвкалиптовых веток, хранящих дневной жар, и от сухой травы, которая шуршит под шагами даже тогда, когда ветер затихает. Но аромат не просто ограждал — он создавал клетку, словно природа сама поглощала, того, кого он выбрал защищать и сделать своим. И Ли тонул в нем, в диких, бешеных толчках альфы, его руках, держащих и не дающих избежать минимального отстранения от этой сладостной пытки. Омега почувствовал, как внутри него начинает увеличиваться узел альфы, расширяя стенки и избавляясь от узости. Он вскрикнул так высоко и просяще, будучи правильно заполненным. Кристофер едва заметно хмыкнул, сильнее ускоряясь. Делал толчки неестественно глубокими и более властвующими. Скуление под ним уже усилилось, вызывая его довольное рычание, низкое, доминирующее. Его зубы вновь нашли ту самую метку. С желанием забрать своё. Разряд прокатился по нервам Феликса, заполняя изнутри, стирая расстояние между ними — он ощутил, что они соединялись на уровне, глубже физического. Чан кончил с громким рыком, заполняя собой, запирая узлом, сцеловывая кровавые дорожки с шеи своего омеги, а Феликс скуля имя альфы, который теперь будет его жизнью навсегда. Он последовал за ним, за альфой, который теперь будет его жизнью навсегда. Тишина была слишком громкой. Такой, в которой слышно, как медленно успокаивается кровь. Они лежали на одной постели — не обнявшись, но и не разорвав дистанцию. Простыни смяты, дыхание у обоих тяжелое, как после боя, а не чего-то интимного. Феликс первым пошевелился — едва-едва, только пальцы соскользнули по краю подушки. На его ключице темнел свежий след — глубокий, недвусмысленный. Чан отвернулся, будто его собственные зубы были отдельной личностью, поступки которой он не контролирует. — Тебе лучше приложить лед, — сказал Чан наконец, хрипя голосом и нарушая тишину первым. Феликс усмехнулся тихо, теплым, почти сонным голосом: — Ты заботишься или боишься, что кто-то увидит твоё творение таким зверским? — Забочусь. И я не обязан никому объяснять, — сухо, – как я ставлю свои метки. — А мне придется? — Феликс повернул голову, глядя прямо на его профиль. Чан сжал простыню рукой, словно вместо ткани удерживал приговор, который ум просил отменить, но телу уже подписали его. Он хотел сказать грубое да, хотел. Но вместо этого вырвалось: — Я принесу лёд. Вернись в постель. Феликс медленно сел, опираясь на ладони, простыня чуть съехала с плеча, открывая еще один след. — Мило, — ответил он без упрека. Чан резко повернулся к нему, когда его ноги уже коснулись пола: — Ты думаешь, я хотел делить постель и метить тебя? Ты думаешь, я хотел… — он замолчал, губы скривились. Феликс не отступил ни взглядом, ни словом: — Хотел. И тут — как электричество в воздухе — оба снова вспомнили прикосновения. Злые, жадные, сдерживаемые слишком долго. Чан протянул руку — почти механически и большим пальцем коснулся того самого следа на шее омеги. Осторожно. Неуверенно. Будто проверял, существует ли он. Феликс задержал дыхание, но не отстранился. — Хотел, — тихо сказал Чан. Феликс моргнул, но не улыбнулся. Слишком серьезно прозвучало это от альфы. Старший смотрел на него долго — как на угрозу и спасение одновременно. Потом сказал тихо, словно провинился, без украшений и пафоса, просто правду, из-за которой он ненавидел себя: — Я не хотел ставить её на тебе. Я просто… Феликс опустился обратно на подушку — уже ближе. Не касаясь, но достаточно, чтобы тепло стало общим. — Тогда это не конец мира, Чан, — шепнул он. — И принеси, пожалуйста, лёд, пока твой гон не разыгрался, мне правда больно. И где-то между пересохшими губами, следами зубов и не оговоренными страхами — постель стала местом, где оба не смогут сбежать друг от друга. Когда альфа вернулся, грубо держа в руках синий пакетик льда для своего омеги. Чан наконец заснул — беззвучно, будто кто-то просто выключил тумблер, когда перестал брать омегу. Феликс лежал на спине, не двигаясь. Тело болело в тех местах, о существовании которых он даже не подозревал. Пульс отдавал ударами в виски. Мышцы сводило. Кожа чувствовала каждый вдох. Он хотел ненавидеть это и Чана, но — нет. Пусть первый раунд был… слишком животным, слишком честным, слишком таким, что мозг на пару минут отказался участвовать, а лишь наслаждался. Зато последующие были другие, альфа сходил с ума и при этом так заботился об омеге. Но они же друг другу никто. Омега и альфа — это не про чувства. Это химия, гормоны, биология — и холодное осознание того, что их тела решили за них. Феликс закрыл глаза, пытаясь поймать хоть секунду сна, но телефон на тумбочке вспыхнул уведомлением. Хенджин: Детка, ты лучший! Обожаю тебя. Передавай Чану привет! Он сообщил, что у нас неделя отдыха. Ура! Уверен, наш страшный серый волк вернулся и наворчал сразу, за то что мы с тобой устроили. И думаю, ты смог его успокоить. Но я реально испугался: что он меня убьет. Увидимся через неделю, солнышко! Феликс смотрел на сообщение несколько секунд, прежде чем мозг предложил наконец-то правильную мысль: Хван Хенджин — ебаный ублюдок. Скользкий, улыбающийся, играющий на три шага вперед. Тот, кто всегда знает больше, чем говорит. И кто дергает за ниточки, даже когда его нет рядом. Серый кардинал всего этого бардака. И хуже всего — старший омега явно получает удовольствие от этого. Старший омега. Ну-ну. Феликс выключил экран телефона, уронил голову на подушку… стоня и думая, как он продержится неделю, когда альфа проснётся, и всё же спасибо, что у него была течка, без нее он бы просто рухнул посреди этих бесконечных марафонов. И где-то далеко, ухмыляясь в экран телефона, Хенджин уже поставил галочку напротив очередного хода. Спустя неделю. Хенджин появился в их доме так, будто просто вышел на минуту за молоком. Улыбка, легкий шаг, взгляд — как у человека, который знает все ответы, даже те, которые еще не сформулировал для вопроса никто. Феликс почувствовал другую омегу раньше, чем разглядел его — конечно. Черт бы побрал Кристофера и всю эту его тщательно упакованную в спокойствие агрессивность. И особенно метку на шее, сияющую, как чертово украшение на витрине — новое, дорогое и раздражающее. Стоило настроению старшего хоть на полтона дрогнуть, как в сердце Феликса отдавало пульсацией: прекрасно, просто замечательно. Он все ещё не научился отделять собственные эмоции от тех, что щедро транслировала ему его пара. И это было чертовски сложно. Кристофер взбесился моментально: на появление Хенджина он низко рыкнул — грубо, почти по-звериному, но великодушно позволил омеге остаться. А взамен, разумеется, получил раздражение от Феликса. Система обмена работала без перебоев. — Чанни-хён, ну не злись, — пропел Хенджин и обвился вокруг альфы так легко, будто не случилось ровным счетом ничего. Феликса передернуло — физически, неприятным холодком между лопаток. Он, сжав зубы, удержался от искреннего порыва встать и вытащить Хенджина за шкирку куда-нибудь подальше от его альфы. — Он же замечательный, — беззастенчиво ткнул пальцем омега в Феликса. — Хенджин, — прохрипел Чан, — никто не просил тебя в это вмешиваться. — Кстати, — тот волнующе качнул головой, — ты же уже его пометил? В этот момент что-то щелкнуло. В глазах альфы вспыхнуло понимание — позднее, но яркое, как вспышка спички. — Хенджин. — голос Чана стал тихим, опасно тихим. — Ты специально всё это устроил? Чтобы я сорвался в гон, и он совпал с течкой у этого омеги, который тебе понравился и у нас двоих не было выбора? Хенджин улыбнулся. Так просто, так честно. — Ну. Да. — Съебался, – зверея, начал Чан, – с моей кухни. Уебу. Воздух стал резким. Хенджин, чуя опасность, стартанул, сверкая пятками, в сторону Феликса и ловко спрятался за ним, как за живым щитом. — Не благодари. — бросил он откуда-то из-за плеча младшего. Пауза. Та тишина, в которой обычно стреляют. Хенджин приблизился так, что слова могли коснуться только его ушей. Голос мягкости. Из-под шелковой вежливости проступил холод. — Он ехал сюда, чтобы убить тебя в то утро. Но теперь — ты его жизнь. И моя. Будь благодарен за это, Ликси. Он отстранился, всё так же легко. Когда Чан оказался рядом и засмеялся, ничего не боясь. Хван Хенджина было сложно понять. Иногда в нем был свет — но от него чаще слепило. Иногда была забота — но от нее хотелось проверить запястья на новую веревку. И Феликс пока не понимал. Зачем. Почему. И какой игры он стал частью. Точно одно — Хенджин ублюдок. Но ублюдок стратегический. Ли наблюдал. Чан рванулся неслышно вперёд, стараясь не задеть Феликса, но Хенджин будто ждал именно этого — легко ушёл в сторону: мягкий разворот, скользящий шаг и он был уже вне досягаемости. — Чанни, не так быстро, — рассмеялся тот искренне, звонко, почти по-детски, — я же маленький, хрупкий… Он изобразил руками что-то между поклоном и издевкой. — Только доберусь до тебя и посмотрим, — прорычал Чан, снова делая выпад. Хенджин нырнул под его рукой, легко, как будто играл в знакомую с детства игру. Альфа — ярость и сила. Хенджин — ускользающая тень, слишком умная, слишком живая. Пока Феликс наблюдал со стороны, с каждой секундой в нём что-то поднималось, раздражающее и неприятно знакомое. То, что он редко позволял себе показывать. Особенно на людях, то что было ему не свойственно. И когда Хенджин, сверкая глазами, снова скользнул за спину Чану, легонько хлопнув его по плечу, словно подзадоривая, Феликс понял — хватит. — Christopher. Оба замерли. Чан — потому что это имя было почти запретным. Хенджин — потому что услышал английский и знал, что так никто не обращался к старшему, почти никто. Феликс шагнул вперёд. Его голос был ровным, но в нём было что-то, от чего Хенджин впервые нахмурился, как будто что-то просчитал неверно. — Christopher, look at me. Now. (Кристофер, посмотри на меня. Сейчас же.) Чан обернулся. Взвинченный. Горячий. Готовый рвать. Кинул недовольно: — You better have a reason. (Надеюсь, у тебя есть причина.) Но Феликс держал взгляд твёрдо, без страха. — Enough. You’re not chasing him. You’re reacting exactly how he wants you to. (Ты не преследуешь его. Ты реагируешь ровно так, как он хочет.) – Он едва заметно указал подбородком на Хенджина. — And you’re letting him set the game. (И ты позволяешь ему задавать правила игры.) Хенджин хмыкнул, но Феликс даже не повернулся к нему. — He made decisions for us, Christopher. Big ones. Life-changing ones. (Он принял решения за нас, Кристофер. Большие. Меняющие жизнь.) Его голос стал тише, но не мягче. Чан выдохнул — коротко, как от удара, но кивнул соглашаясь. — And don’t think, even for a second, that someone else gets to stand above me just because they stood next to you before — or that I’ll sit here and watch you two play these little games in front of me. (И не думай ни на секунду, что кто-то другой может встать выше меня только потому, что он стоял рядом с тобой раньше — или что я буду сидеть и смотреть, как вы двое устраиваете свои игры у меня перед глазами.) Чан тихо фыркает, но в этом уже нет агрессии — только согласие. — God, Felix… you’re nothing like I thought. (Боже, Феликс… ты совсем не такой, каким я тебя представлял.) Феликс наконец перевёл взгляд на Хенджина: спокойный, почти солнечный — но в этом свете было лезвие. — Я со своего места не сдвинусь, Хенджин. Придется это сделать тебе. Тяжёлая пауза. Тишина, в которой обычно принимают решения. Чан разразился смехом, пытаясь покрыть кашлем, восхищаясь произошедшим. А Хенджин впервые выглядел так, будто его игра дала сбой. Крошечный просчёт — но достаточный. Феликс улыбнулся, так, как умели только он и Ликс. — Так что, Хенджин… Он чуть наклонил голову. — поговорим, как омега с омегой? От автора: Спасибо, что дочитали до конца. Ваше внимание, время и отзывы значат для меня невероятно много — они делают этот фанфик живым. Я очень ценю вашу поддержку и то, что вы были со мной на этом пути. На данный момент это первая часть работы, и я постепенно приступаю к новой части. Но сейчас это моя скорее промежуточная точка завершения данной истории. Первые отрывки появятся в моем канале: https://t.me/smarty_joe