Дуэт

Ноябрь, 1933. Новый Орлеан.       Время после той ночи на болоте перестало быть линейным. Оно потеряло ритм музыки и чёткий цикл библиотечных смен. Оно превратилось в вязкую, серую субстанцию, похожую на ил в старом кувшине, — субстанцию, которую Бесси — или то призрачное создание, что теперь носило её имя и кожу, — должна была методично, день за днём, просеивать в поисках зёрен для своей жатвы. Внешне мало что изменилось. Мисс Беатрис Леруа всё так же являлась на службу в Публичную библиотеку ровно в девять, её строгий, тугой пучок и стальные очки оставались непроницаемым щитом, за которым скрывалась пустота. Её почерк в карточках каталога был таким же безупречным. По вечерам Бесси выходила на подсвеченную красным бархатом сцену «Ла Сорсьер», и её голос стал только глубже, хриплее, обрёл странную, ранящую металличность. Она пела о потерянной любви и мести так, будто выкладывала перед одурманенной публикой не эмоции, а холодные, отточенные чертежи.       Но внутри всё было иным. Там не осталось ни горя в его человеческом, слёзном понимании, ни тоски, которую можно утопить в виски. Осталась лишь чёрная, пульсирующая в такт шагам пустота, отлитая по форме отсутствующего человека. И заполнить эту литейную форму можно было только одним сплавом — делом. Долгом. Возмездием. Она стала сложной, тихо жужжащей машиной, но машиной, осознающей свою ущербность и отчаянно изучающей новые, чудовищные функции.       Её первым и главным оружием по-прежнему был разум, отточенный годами работы с системами и каталожными ящиками. Бесси не рванула сломя голову в болотные посёлки, не стала размахивать ножом в тёмных переулках. Вместо этого она погрузилась в бумажный след того мира, что лежал за порогом цивилизации — мира, где её демон был как дома, а её палач чувствовал себя хозяином.       В пыльном, пропахшем старой бумагой и клеем читальном зале, под безупречным предлогом исследования «локального фольклора о болотных огнях для университета Тулейн» (горькая, циничная насмешка, повторяющая его же уловку), она затребовала подшивки местных газет — «The Times-Picayune», «Bayou Gazette», за последние полтора года. Земельные реестры округа Сент-Бернар с их лаконичными записями о наделах и спорах. Даже отчётные ведомости шерифа о несчастных случаях, браконьерстве и нарушениях общественного порядка — те, что не были засекречены. Она искала не конкретное имя — его она не знала. Она искала контекст, трещину в реальности, через которую просочился тот вечер. Упоминания о стычках, о найденных в топицах телах (не его, никогда его), о нарушениях сухого закона. Её взгляд, выхватывающий ключевые слова — «Чёрные Топи», «нелегальная охота», «конфликт из-за земель», «пропавший», — сканировал скупые газетные колонки с бесстрастной, почти механической точностью. Пальцы, привыкшие к шёлку платьев, теперь чернели от дешёвой типографской краски, и она смотрела на эти пятна с каким-то мрачным удовлетворением.       Поиск занял месяц.       Месяц бессонных ночей, когда после выступления она не шла домой, а возвращалась в тишину запасного библиотечного зала, где под абажуром настольной лампы мир сужался до прямоугольника текста. Шелест страниц заглушал всё — и джаз, доносившийся с Бурбон-стрит, и собственное дыхание. Луи, хозяин «Ла Сорсьер», поглядывал на неё с нарастающим беспокойством: Детка, ты звенишь, как пустой стакан. Съезди к морю, воздухом подыши, а то сгинешь. Она отмахивалась усталым жестом. Воздух, которым она дышала теперь, был спёртым и пах пылью, чернилами и далёким, сладковатым запахом тления. Воздухом склепа.       И она нашла. Не имя, а первую, тонкую ниточку, торчащую из грубого полотна реальности. В маленькой, вполосочку заметке трёхмесячной давности в «Bayou Gazette» сухо сообщалось: «Местный охотник Джейкоб Маллой оказал сопротивление лесничему Э. Фонтену, пытавшемуся пресечь незаконный отстрел аллигаторов на территории заповедника. Дело улажено миром, штраф уплачен». Рядом, в ксерокопированной ведомости о продаже патронов из сельского магазина в Байу-Гуле, скромной записью значилась та же фамилия. И в списке владельцев зарегистрированных лодок. Джейкоб «Сокол» Маллой. Место жительства — район Чёрных Топей, ориентировочно. Лодочник, знающий те глухие протоки, мог подтвердить. Ниточка.       Осознание, что знать имя — всё равно что иметь ноты без умения играть, пришло быстро и болезненно. Она, Бесси, умела очаровывать голосом. Беатрис умела систематизировать знания. Ни та, ни другая не умели сражаться. Не умели подкрадываться бесшумнее совы. Не умели лишать жизни. Её оружием всегда были метафора, пауза, взгляд. Теперь ей предстояло овладеть куда более примитивным, куда более окончательным синтаксисом.       Учителя она нашла на самом дне городского дна, в районе портовых складов у набережной, где тени были гуще людей, а воздух пропитан запахом гниющих фруктов, мазута и мочи. Его звали Клод, но все звали «Старый Кость» — отставной моряк с позвоночником, искривлённым, как коряга, и глазами цвета мутного янтаря, видевшими, наверное, каждую подлость в мире. Он подрабатывал, чиняя рыбацкие сети, и поговаривали, что в молодости его промысел был куда менее законным и куда более кровавым. Она подошла к нему не как женщина, не используя чары, а как деловой партнёр, заключающий сделку с дьяволом: — Мне нужны уроки. Как тихо войти в дом. Как связать человека, чтобы не мог пошевелиться. Как использовать вот это. — Она положила на прокопчённую бочку между ними нож Аластора. Лезвие тускло блеснуло в свете керосиновой лампы.       Старик долго смотрел не на нож, а на неё. Его взгляд скользнул по её слишком бледному лицу, задержался на мёртвых, застывших глазах, и, казалось, узнал в них что-то родственное — ту пустоту, что остаётся после долгой жизни на краю. — Это дело личное? — хрипло спросил он, голос у него был как скрип несмазанных блоков. — Очень, — ответила она, и в этом одном слове прозвучала вся вселенная отчаяния. Он кивнул, выдохнув струйку крепчайшего самосада. — Дорого. И платишь вперед. И если тебя спалят — меня не знаешь, я тебя не знал. Поняла, призрак?       Уроки проходили по ночам, на заброшенной, полузатопленной барже «Костяная рука», что тихо гнила в забытом рукаве реки. Место воняло рыбой, ржавчиной и стоячей водой. Он учил её не фехтованию, а грязному, подлому бою выживания. Как держать нож, чтобы его не выбило при ударе — больше хват, меньше кисть. Куда бить — не в сердце (кости могут отвести), а в шею, под мышку, в пах. Как завязать морской узел, который не развяжется, даже если человека тащить за верёвку километр. Как двигаться в темноте, прислушиваясь не к ушам, а к коже спины, к изменению плотности воздуха.       У неё не было ни природного таланта, ни силы. Первые недели были мучительной чередой унизительных неудач. Она роняла нож, сама попадала лезвием себе в ладонь. И это была первая, жгучая, живая боль, её собственная кровь, тёмно-алая, затекала в углубления рукояти, смешиваясь с пылью и вплетёнными в неё чёрными волосами. Узлы веревки разваливались от одного рывка. Кость ругал её сиплым, бесстрастным шёпотом, будто констатируя погоду: — Ты думаешь, он будет стоять, как мешок с картошкой? Он будет биться, как загнанный в угол барсук! Он будет кусаться, плеваться, пытаться выцарапать тебе глаза!       Однажды, отрабатывая захват сзади, он легко вывернулся, как угорь, и прижал её лицом к скользкой, гнилой палубе. Его потное, пропахшее табаком и дешёвым виски предплечье перекрыло ей дыхание. — Мёртва! — прошипел он ей прямо в ухо, и его дыхание было горячим и отвратительным. — Ты уже мёртва, девочка! И его вонючий труп сгниёт в канаве рядом с твоим!       В тот момент в ней вскипела не ярость, а беспомощная, детская, бессильная злость. На себя. На свою хрупкость. На этот жестокий, уродливый мир, который заставил её, библиотекаршу, учиться ремеслу палача. Слёзы, горячие и едкие, жгли глаза, но она не дала им пролиться, лишь стиснула зубы до хруста. И почувствовала, как холодок серебряной запонки у сердца будто впивается в кожу, ледяным уколом. Ты видишь? — метнула она мысль в чёрную пустоту, обращаясь к нему, к его призраку. — Видишь, какая я неумелая, какая смешная? Тебе забавен этот фарс?       Рациональная часть её, тень Беатрис, периодически поднимала голову, в ужасе взирая на этот адский учебный план. Что ты творишь? Ты сойдёшь с ума. Ты превращаешь себя в монстра. Это не воскресит его. Это лишь убьёт тебя окончательно. Но голос Беатрис становился всё тише, заглушаемый ровным, методичным гулом новой сущности — сущности, для которой месть была не бурной эмоцией, а холодным инжинирингом, проектом по восстановлению справедливости, где её тело было лишь инструментом, требующим настройки. Она заставляла свою память запоминать боль, страх, неловкость. Превращала их в данные, в опыт, в алгоритмы действий.       Когда основы были усвоены (никакого мастерства, лишь смутное, но твёрдое понимание, как продержаться в драке дольше минуты и не уронить нож), она отправилась в поле. Под железным, проверенным предлогом сбора народных песен и легенд для «новой радиопередачи о духе Луизианы» (ещё одна горькая пилюля, которую она научилась глотать не морщась), она отправилась в затерянный посёлок у самого края болот. Девушка была осторожна, как шпион в тылу врага. Носила простую, немаркую одежду из грубого хлопка, говорила мало, слушала жадно, а глаза её, скрытые простенькими очками, постоянно сканировали округу.       Старый негр-лодочник Эйб, живший в покосившейся лачуге на сваях, стал её невольным союзником. Сначала он молчал, недоверчиво косясь на белую, слишком бледную, слишком напряжённую женщину из города. Она не торопила. Привозила ему дорогой по тем временам табак, банки с тушёнкой, терпеливо разговаривала о сезонности рыбы, о коварных течениях, о старых, довоенных временах. И однажды, когда они сидели на скрипучих ступеньках его причала, а она «случайно» обронила, что слышала в городе байку о каком-то местном охотнике, который хвастался в баре, будто пристрелил самого болотного Колдуна, старик нахмурился, и его морщинистое лицо стало похоже на карту высохшей реки. — Джейкоб Маллой, — проскрипел он, плюнув в мутную воду. — Дурак, хвастун и горький пьяница. Орет на весь посёлок, как прикончил того болотного Дьявола. А сам потом, сказывают, трясся, как в лихорадке, и псину свою не мог унять — та по ночам выла без устали, чуя, что хозяин душу продал или замарал навеки.       И он выложил, как драгоценные монеты, всё, что знал: где стоит одинокая хижина Маллоя на краю старой вырубки, что Джейкоб панически боится глубокой воды (чуть не утонул в детстве, вытащили за волосы), что после той истории он стал пить ещё азартнее и хвастаться в «Причале Дюпона» с натужной бравадой, за которой сквозила неистребимая, липкая боязнь.       Бесси слушала, кивая с вежливым, отстранённым интересом учёного, а внутри у неё всё застывало, кристаллизовалось, превращалось в лёд ясности. Так вот чей это был голос. Этот сиплый, срывающийся на визг крик: «Гадюку придушил!». Теперь у голоса было лицо — обветренное, глуповатое. Были привычки — пьянство и хвастовство. Был адрес. Была слабость.       Бесси начала слежку. Провела несколько долгих, пропитанных ледяной сыростью ночей, зарывшись в колючий папоротник и увитый лианами бугор в полумиле от его жилища. Наблюдала в старую театральную бинокль, как он возвращается, пошатываясь, как ругается хриплым голосом с собакой, как часами, с пьяной сосредоточенностью, чистит на крыльце свой «Спрингфилд». Видела его грубую, примитивную жестокость — пинал пса за непослушание, швырял пустые бутылки из-под самогона в темноту зарослей. В нём не было ни глубины злодея, ни проблесков раскаяния. Была тупая, животная самоуверенность, возведённая в ранг мужской доблести. И это злило её, Бесси, больше всего. Его ничтожество, его убожество были оскорблением. Оскорблением сложности, уму, стилю, самой сути того, кого он осмелился уничтожить. Он был не достойным противником, а ошибкой, которую нужно исправить.       Она выбрала ночь, когда небо, как и тогда, в ночь её посвящения и его гибели, было затянуто свинцовым, низким одеялом туч, а воздух пах не обещанной грозой, а затяжным, мелким дождем и тлением влажных корней. Её план был простым до примитивности, как и её неотточенные навыки. В кармане старой куртки — нож. В другом — кусок дешёвого мяса, нашпигованный снотворным, купленным по поддельному рецепту у уличного фармацевта. В холщовой сумке — крепкая пеньковая верёвка и тряпка для кляпа. Никакого пистолета. Только нож и тишина. Оружие, которое связывало её с ним. И тишина, которую он так любил нарушать.       Её сердце не колотилось в груди, как птица в клетке, когда она кралась по знакомой, ненавистной тропе к хижине. Оно стучало ровно, глухо, как ритуальный барабан в глубине храма, отбивающий такт неотвратимости. Внутри была лишь ледяная, выверенная пустота и предельная концентрация, фокус врача перед первым разрезом. Собака, Гектор Джагерноут, спала на крыльце, свернувшись клубком. Она бросила мясо. Пёс, лениво тявкнув, обнюхал, потом проглотил угощение с жадностью, свойственной недокормленному животному. Ждать пришлось дольше, чем она рассчитывала. Каждая медленная, тягучая минута была отдельной пыткой. Она прижалась спиной к холодным, влажным брёвнам стены, слушая, как внутри Джейкоб хрипит во сне, храпит, бормочет что-то невнятное, и чувствовала, как волна тошноты от предстоящего, от запаха этого места, подкатывает к самому горлу. Она сжала рукоять ножа так, что костяшки побелели, и прядь темных волос, твёрдая и живая под пальцами, упруго отозвалась. Тише, — приказала она себе мысленно, голосом, который был теперь голосом машины. — Это не убийство. Это корректировка. Последний, необходимый аккорд в его незаконченной симфонии.       Когда дыхание собаки стало глубоким, ровным и беззвучным, она привязала её поводок короткой, крепкой верёвкой к столбу крыльца. Не чтобы обездвижить — чтобы, очнувшись, пёс понял, что стал пленником в собственном доме. Затем вошла внутрь. Дверь, не запертая на щеколду, скрипнула, завыла, как душа в чистилище. Она замерла, превратившись в статую. Храп не прервался. Запах ударил в нос — немытого тела, прокисшего виски, пороха, гниющего дерева и собачьей шерсти. Её желудок болезненно сжался, предупреждая. Не сейчас. Ни в коем случае сейчас.       Она взяла его ружьё, прислонённое к стулу, нашла потрёпанный патронташ на гвозде и выскользнула обратно. Подойдя к старому, заброшенному колодцу на краю участка, она, не задумываясь, швырнула «Спрингфилд» и патроны в чёрную, бездонную утробу. Глухой, далёкий плюх, а затем тихий звон ударившегося о стену металла — эти звуки были похожи на захлопывающуюся крышку его прошлой жизни.       Вернувшись, Бесси достала нож. Она не собиралась резать его во сне, как скот. Ему нужно было узнать. Увидеть. Понять, за что. Она подошла к продавленной кровати, и впервые увидела лицо Джейкоба Маллоя вблизи — обветренное, глупое, с отвисшей от хмеля и сна челюстью, с прожилками красных сосудов на носу. Не лицо монстра из её кошмаров. Жалкое, уставшее, по-своему несчастное лицо человека. И от этой жалкой обыденности, от этого контраста с величием его жертвы, её ярость, сдержанная и спрессованная месяцами терпения, внезапно взорвалась внутри белым, немым, ослепляющим пламенем.       Она всадила лезвие ему в правое плечо, туда, откуда исходил тот самый выстрел. Не изящно, не точно — с грубой, первобытной силой, со всем отчаянием и всей накопленной, молчаливой ненавистью.       Джейкоб взревел, нечеловеческим, звериным голосом, его глаза, мутные от сна и алкоголя, бешено забегали по комнате, пытаясь осознать кошмар наяву. Он попытался вскочить, и она, помня уроки, отпрыгнула назад, но неловко, задев табуретку, которая с грохотом упала. Нож, вырвавшийся из её непрочного хвата, с глухим стуком упал на грязный пол. Идиотка! Неумеха! — пронеслось в голове ледяной волной ужаса. Паника, острая и липкая, ударила в виски.       Но его реакция была медленнее, заторможенной болью и перегаром. Держась за хлещущую тёмной кровью рану, он свалился с кровати на колени, пытаясь подняться, рыча сквозь стиснутые зубы. Она кинулась за ножом, её пальцы, скользкие от пота, нащупали рукоять, и она успела схватить его прежде, чем он, собравшись с силами, навалился на неё всей своей тушей. Они с грохотом свалились на пол, он сверху, давя своим весом, его здоровенная, мозолистая лапа потянулась к её горлу, к лицу. Дыхание перехватило. В глазах поплыли тёмные, пляшущие круги. И тогда, из самого нутра, из той чёрной пустоты, что была ей теперь душой, вырвался не крик, а низкое, змеиное шипение, полное такой первобытной, нечеловеческой ярости, что он на миг застыл, опешив.       Она рванулась, не пытаясь вывернуться из захвата, а просто изогнулась и с силой, на какую только была способна, вонзила нож ему в бок, ниже рёбер. Неглубоко — не для немедленного убийства, а для боли, для шока, для отступления. Он заорал снова, но уже слабее, и хватка его ослабла. Она выкатилась из-под него, вскочила на ноги, отдышалась, сердце колотилось теперь где-то в горле. Уроки Старой Кости сработали. Едва-едва, на грани, но сработали. Она стояла, вся в грязи, в его крови, дрожа мелкой, неконтролируемой дрожью от колоссального напряжения. — Тише, — её голос сорвался на хриплый шёпот, в нём не было и тени прежней, певучей бархатистости. — Ты разбудишь собаку. Хотя… скоро она всё равно проснётся. И увидит.       Она заставила его подняться. Связала руки за спиной той самой верёвкой, узлы на которую практиковалась до мозолей. Заткнула рот кляпом из его же заношенной рубахи, сорванной со стула. Он хрипел, давился, смотрел на неё полными слёз боли, страха и полнейшего, животного недоумения. Он не понимает, — с холодным, почти научным изумлением осознала она. — Не понимает, за что. Не видит связи. Для него это просто нападение сумасшедшей.       Выведя его на крыльцо, она толкнула в спину. Он грузно рухнул с единственной ступеньки на сырую землю. Гектор уже начинал шевелиться, скулил во сне, потом проснулся, тряся головой, пытаясь сорваться с привязи, чуя в воздухе знакомый, но несущий угрозу запах крови хозяина.       Она остановилась перед собакой. Животное, запутанное и испуганное, смотрело на неё преданными, ничего не понимающими глазами. В её окаменевшей груди что-то дрогнуло — острая, нелепая, предательская жалость. Это же всего лишь пёс. Глупое, верное существо. Он подчинялся инстинкта, защищал своего человека. Но тут же, как удар электрическим током, всплыла картина: эти же зубы, жёлтые и острые, рвущие его изящную, бледную, теперь мёртвую руку. Жалость сгорела дотла, не оставив ничего, кроме пепла и решимости. — Твоя работа, — прошептала она, глядя прямо в собачьи, отражающие тусклый свет глаза. — Ты рвал. Помнишь его руку? Помнишь запах?       Она подошла ближе. Гектор зарычал, но слабо, сбитый с толку остатками снотворного и инстинктивным страхом перед этим тихим, странным человеком с ножом. Она взяла нож крепче. Сделай это. Просто сделай. Это часть долга. Часть ритуала. Но её тело, её человеческая часть, сопротивлялась. Ударить человека в ярости, в самозащите — одно. Холодно, методично зарезать связанное, сбитое с толку животное… Она закрыла глаза на секунду, и под веками всплыло его лицо — спокойное, задумчивое в зелёном свете болотной луны. Прости, — метнула она мысль неизвестно кому — себе, этому несчастному псу, ему, всему миру?       Удар вышел неловким, не смертельным. Нож скользнул по рёбрам, пёс взвыл от боли и внезапной ярости, рванулся вперёд, и верёвка натянулась, как струна. Её вырвало наружу. Со вторым ударом, уже без мысли, на чистом, отточенном рефлексе, она перерезала ему горло. Тёплая, густая кровь брызнула на её руки, на брюки, на ступеньки. Она отшатнулась, едва не упала с крыльца. В горле встал ком, и её вырвало — сухими, мучительными спазмами. Вот так. Это я теперь. Я это сделала.       Она повернулась к Джейкобу. Он, лежа в грязи, смотрел на конвульсирующее тело своего пса, и в его глазах, поверх дикой боли и страха, появилось что-то новое, чистое и ужасное — абсолютная, детская, безутешная потеря. Он выл в кляп, звук вырывался пузырями, слёзы, смешиваясь с грязью и дождём, текли по его щекам. — Теперь ты один, — голос её был пустым и плоским, как доска. — Совершенно один. Как и он был тогда. Как и я теперь.       Она погнала его в сторону старого, глубокого оврага, известного старожилам как «Пасть Дьявола» — промоины, заполненной чёрной, стоячей водой и тиной, куда окрестные жители сбрасывали падаль и отходы. Дождь начал сеять сильнее, мелкий, холодный, назойливый, смывающий с её рук кровь Гектора, но не чувство. Он плелся впереди, спотыкаясь о корни, хрипя сквозь кляп, время от времени оборачиваясь на неё взглядом полного краха. Всё внутри неё кричало единым, оглушительным хором, чтобы это поскорее закончилось. Разум Беатрис, последний островок её прежней самости, в последний раз поднял тихий, отчаянный голос: Остановись. Посмотри на себя. Это не ты. Это чудовище. Ты уничтожаешь не его, а себя. Останься человеком! Но было поздно. Машина, которую она так тщательно собирала и запускала все это время, не имела аварийного тормоза, не имела обратного хода.       На самом краю оврага, глядя вниз на маслянистые, отвратительные всплески в полной темноте, она сняла капюшон с головы. Бледный, рассеянный свет, пробивавшийся сквозь тучи, упал на её лицо. Он увидел её — не призрака, не болотную колдунью из своих страхов. Молодую женщину. Слишком бледную. С мёртвыми, серыми, незнакомо-знакомыми глазами. И с чертами, которые он, возможно, мельком видел на афише в городе или в толпе. Певицу из «Ла Сорсьер». И понимание, что это месть не потусторонняя, не мистическая, а простая, человеческая, жестокая и оттого вдвойне неотвратимая, от которой не защитишься амулетами и молитвами, — это понимание добило его окончательно. В его глазах погас последний огонёк сопротивления, остался только животный ужас перед неизбежным. — Это, — сказала она, и каждое слово было как отдельный удавленный стон, вырывающийся из её сжатого горла, — для него. За выстрел. За то, что ты отнял у мира его музыку.       Она кивнула в сторону тёмного силуэта хижины. — А это — за его руку. За то, что твоё животное осквернило то, что было прекраснее любого инструмента. — А то, что будет сейчас… — она перевела взгляд на чёрную, чавкающую воду внизу, и в голосе впервые прозвучала не ярость, а бесконечная, всепоглощающая усталость, — это за то, что ты оставил меня. Оставил одну. С его телом. И с этой… пустотой вместо будущего.       Она не толкнула его ногой в спину с жестоким размахом. Она просто разжала ладонь, легонько ткнула его в плечо. И он, связанный, потеряв равновесие, медленно, почти нелепо, полетел вниз, в чёрную пасть. Его крик, сорвавший кляп, был коротким, отчаянным и оборвался тяжёлым, глухим плеском. Потом — хрипы, отчаянные, захлёбывающиеся вопли, плеск, бормотание, звук чего-то большого и скользкого, шевелящегося в воде, щелчок мощных челюстей, приглушённый, обречённый стон… и нарастающая, всепоглощающая, ужасающая тишина, нарушаемая лишь чавканьем воды, редкими пузырями и монотонным шумом дождя, падающего на листья.       Бесси стояла на краю. Дождь стекал по её лицу тонкими, ледяными ручейками, смешиваясь с чем-то солёным на щеках — потом, дождём или слезами, она уже не могла и не хотела различать. Она подняла нож, посмотрела на чёрные, мокрые от дождя и крови волосы, туго обвивающие рукоять. Они были перепачканы — его кровью, кровью собаки, и, где-то в зазубринах, каплей её собственной. — Кончено, — произнесла она в пустоту, в ночь, в дождь. Но в её голосе не было ни триумфа, ни облегчения. Не было ничего. Была только усталость. Глубокая, костная, вселенская усталость, проникшая в каждую клетку. — Один долг… оплачен.       Она повернулась и пошла прочь, не оглядываясь на чавкающую темноту оврага. Её работа, её первый самостоятельный «проект», был сделан. Не чисто. Не идеально. Грязно, нервно, с ошибками, с дрожью в коленях и рвотными позывами. Но сделан. Когда Бесси вернулась в свою холодную, безликую комнатушку над прачечной в Френч-Квартале уже на рассвете, и стала под струей ледяной воды отмывать его кровь, кровь собаки, болотную грязь и собственный пот, она с леденящей ясностью обнаружила, что пустота внутри не заполнилась. Она не ощутила ни катарсиса, ни удовлетворения, ни даже простого прекращения боли. Пустота лишь расширилась. Стала больше, глубже, бездоннее. Месть не принесла облегчения. Она лишь железно, неоспоримо подтвердила потерю. Подтвердила, что он мёртв, навсегда и бесповоротно. А она — жива. И теперь навсегда искалечена, заражена этим знанием, этой тяжестью на руках.       Она села на край жесткой кровати, завернувшись в тонкое, потертое одеяло, и впервые за долгие месяцы позволила себе просто существовать. Без плана на завтра. Без цели. Без ненависти как топлива. Она была просто усталой, грязной, опустошённой машиной, которую выключили посреди темной комнаты. И тогда, в этой густой, давящей тишине, ей почудился звук.       Не память. Не голос в голове. А словно бы эхо извне, из самого воздуха комнаты, пропитанного запахом мыла и сырости. Тихий, бархатный, до боли знакомый смешок. Он прозвучал не в ушах, а прямо за ними, с той интимной близостью, с которой шепчут любовники. И растаял, оставив после себя не звук, а ощущение — лёгкое, холодное дуновение на шее.       Бесси вздрогнула всем телом, как от удара током, оглянулась. В комнате, окрашенной серым светом утра, никого не было. Только длинные, угловатые тени от пожарной лестницы за окном, падающие на голый пол. И холодная, тяжёлая выпуклость запонки под мокрой от дождя рубашкой — единственная реальная, неоспоримая точка отсчета в этом мире.       Это был не конец. Она поняла это с полной, безрадостной ясностью. Это было лишь началом чего-то нового. Не очищения, не искупления. Погружения. Она ступила на узкую, скользкую тропу в кромешной тьме, и теперь тени по её краям, дремавшие до поры, начали шевелиться, обретать форму, протягивать к ней незримые щупальца. Впереди маячили другие, более сложные долги. Перед шерифом, который, возможно, и не горел желанием рыскать по болотам ради пропавшего пьяницы-браконьера, но рано или поздно чьё-то любопытство или чья-то сделка могли заставить его копнуть глубже. И, возможно, перед чем-то ещё, гораздо более древним и безразличным, что её кровавый, неумелый акт возмездия не умилостивил, а лишь привлёк — силами, для которых смерть Джейкоба Маллоя была не финалом, не точкой, а первым, едва слышным, фальшивым аккордом в новой, бесконечно более сложной и страшной симфонии.       Она погасила свет, погасила даже тусклую лампочку, и легла в постель, прижав ладонь с холодным металлом у сердца к груди. Снаружи, за тонким стеклом, завывал ветер, гнул вывески и свистел в щелях. И ей, уже на грани забытья, почудилось, что в его хаотичном, тоскливом завывании проступает мелодия. Старая, грустная, бесконечно знакомая мелодия из его передач. И чей-то голос, низкий и насмешливый, нашёптывающий в такт монотонным каплям дождя по подоконнику: Браво, дорогая моя… Браво-о…       Прелюдия, надо признать, вышла несколько… гротескной.       Но тем интереснее.       Тише, занавес поднимается… Пора начинать первую часть нашей с тобой… вечной симфонии…