О Шпенделе и его Угорелом

Волосы, подумал Аллен. Какие длинные и красивые волосы. Это было его первое впечатление о Канде Юу. Второе было менее приятным: оно касалось недовольной рожи нового напарника, и именно к этой недовольной роже и сводилось. Третье же впечатление оказалось ещё менее радужным — помимо того, что Канда Юу ещё за несколько метров выглядел гораздо мощнее его, этот гад ещё и оказался куда выше Аллена. Выше, надменнее и невоспитанней настолько, чтобы, окинув одним лишь взглядом, прикрепить к Аллену прозвище «Шпендель» и прилепить его к нему как банный лист к жопе и рабочий позывной. Серьёзно, Аллена даже на собраниях так стали называть по привычке, правда, сразу же чертыхались и извинялись, пока сидящий рядом Канда довольно скалился, и это, по мнению Аллена, был уж совсем беспредел. — Вот бы тебе на задании патлы подпалили, — медитативно поглаживая спящего на коленях золотого шпица по кличке Тимкампи, служащего вместе с ними в участке, любил приговаривать Аллен, пока белая и раз пятнадцать крашеная копейка, таранча и грохоча, рассекала дорогу под шумахерским контролем своего владельца. — Я бы тогда называл тебя Угорелым. Канда хмыкал, выворачивая руль и на удивление плавно вписываясь в ряд между геликом и нисаном, и, кося на пассажира холодные голубые глаза, насмешливо замечал: — Если с моими волосами что-то случится, ты будешь хлюпать носом больше всех. И Аллен, прислоняясь лбом к холодному стеклу, не находил контраргументов. Потому что он бы действительно хлюпал, ведь ему на самом деле очень нравились чужие длинные и гладкие волосы. Они странным образом шли Канде, хотя рожа у него была как скисшее молоко и не обладала ни мягкостью, ни приветливостью, которые обычно могла подчеркнуть длинная шевелюра. Весь Канда Юу в принципе был одним сплошным противоречием и острым кинжалом, подобным тому, что он хранил под подушкой «на всякий пожарный». У него был характер прескверней, чем у Мариана Кросса (а все, и особенно Аллен, как его крестник, знали, что мало кто мог потягаться в этом с бывшим оперуполномоченным, сейчас скрывающимся от бывших коллег где-то в подвалах сочинского казино), но вместе с тем Канда имел свои непоколебимые принципы и всегда выполнял то, что от него требовала его должность. Он имел красивые длинные волосы, но при этом мыл их хозяйственным мылом. Он был обладателем конвенционно красивого лица, но всегда носил на нём такое выражение, что свидетели на местах преступлений рассыпались в стороны, решая, что это вернулся убийца. Не особо любил животных, но при этом имел чёрную и злющую, под стать хозяину, кошку, которая обоссала все углы и неделю держала Тимкампи в ужасе, когда выселенный из снимаемой квартиры Канда с баулами оказался на пороге чужой обители, единственного ценного и хорошего, что досталось Аллену от крёстного после его исчезновения. Ещё Канда говорил, что терпеть Шпенделя не мог, а в следующее мгновение уже прижимал его к стене и целовал так, что у самого Аллена вылетали из головы все мысли о чужой вредности. Он ведь и сам был не то чтобы самым обычным. Сирота, рано лишившийся родителей и нашедший такой себе приют в компании своего крёстного, который либо искал по кустам маньяков, либо сидел с этими маньяками за карточной игрой, проигрывая за раз всю зарплату и вынуждая маленького крестника плестись в небольшой частный магазинчик брать продукты «под запись». Ростом Аллен действительно не вышел, но зато ему было удобно спать в крепких объятиях и эффектно выходить из-за чужой широкой спины, пугая допрашиваемых своей стеклянной улыбкой и шрамом на пол-лица — белоснежные волосы с недавних пор перестали кого-либо удивлять даже в правоохранительных органах, ведь «как только молодёжь над собой не издевается». Аллен не знал, как там дела были у остальной молодёжи, но лично над ним издевалась жизнь, из-за которой он так и поседел, невольно попав в современные тренды. В такие же «тренды» общество могло записать и его отношения с Кандой, но, благо, за пределами квартиры они продолжали вести себя как кошка с собакой и не вызывали ни в одном человеке даже мысли, что их могло связывать нечто большее, чем вынужденное взаимодействие на работе и совместные поездки на копейке. Той самой копейки, в которой Канда поцеловал его в первый раз после того, как Аллена едва не пристрелили. И тот самый Канда, который горел желанием разводить в тазиках лотосы, переклеить местами ободранные обои и купить новые чехлы для своей «гончей». Тот самый, который, несмотря на всё своё показное пренебрежение, постоянное доказательство своего превосходства и своей силы, выгибался под длинными пальцами несостоявшегося пианиста, которым Аллен мечтал стать в семь лет. В десять он уже знал, что будет служить в полиции, а сейчас, в двадцать пять, ему было известно, что если провести ладонью по линии чужой талии и пересчитать пальцами выступающие позвонки, то смятой подушки со старой наволочкой коснётся судорожный выдох, а стенки горячего нутра сократятся, сильнее сжимая медленно скользящий в нём член и вырывая из обоих участников процесса блаженный выдох. На самом деле, Аллен был удивлён, когда, впервые дойдя до полноценного горизонтального продолжения жарких поцелуев, обнаружил себя не под Кандой, а в нём. Тот сжимал зубы и, накрыв глаза предплечьем, комкал постеленное под собой покрывало, пока Аллен неумело пытался растянуть тугое кольцо мышц, капая смазкой на всё вокруг и про себя чертыхаясь. Ему казалось, что Канда просто решил над ним поиздеваться: просто лежать и смотреть, что будет делать девственник-Шпендель, в душе не чаявший, как подготавливать чужую задницу к проникновению своего «стручка», а затем, когда Аллен весь изнервничается и уже будет готов толкнуться болезненно возбуждённым членом в желанную тесноту, — поменяет их местами и сам трахнет Уолкера. Но ничего подобного Канда не сделал. Он стоически вытерпел пытку пальцами, начав громко материться только тогда, когда Аллен наконец нащупал уплотнение простаты и начал его активно массировать, и сам развёл и приподнял свои ноги, позволив чужой плоти войти в себя. Это было похоже на сладкий, немного душный сон. Аллен смотрел на искажающееся наслаждением лицо Канды под собой, на его разметавшиеся по дивану волосы и дрожащие длинные ресницы, пытающиеся скрыть влажный блеск глаз, смотрел и не верил, что вот этот человек, первый месяц знакомства вместо приветствия кидающий угрозу прирезать его, сам насаживался на его твёрдую плоть, сам ласкал себя в такт толчкам и сам потянулся за поцелуем, когда обоих накрыл почти одновременный оргазм. Аллен всматривался в его лицо, водил по нему пальцами, каждую секунду ожидая, что их откусят, и наконец понимал, что Канда Юу — это не про остроту, как он думал. Это про откровенность. Выборочную, порой уродливую и жестокую, но истинную, такую, что, увидев и познав её однажды, Аллен больше не смог отвести от неё глаз. Он вообще больше не мог без Канды. Он привык просыпаться рядом с ним, слушать в пол-уха его возмущения о том, что «чья-то башка снова отлежала» его руку, и счищать с их формы два вида шерсти, пока сонный Канда в одних трусах отодвигал морду своей кошки от миски пытающегося спокойно поесть Тимкампи. Аллен смирился с кряхтением старой копейки, с тем, что Канда орал на дороге как резанный и на угрозы «Я щас ментов вызову!» отвечал «Они уже здесь!». Он больше не представлял и дня, когда после службы, в течении которой они не прикасались друг к другу интимнее, чем в рамках простого рукопожатия и похлопывания по плечу, не смог бы прижать высокое, стройное тело к стене в прихожей и не скользнуть руками под чужую футболку. Аллен стал зависим от тонких губ, крепких объятий и откровенных «возьми меня за волосы», пока стоящий на четвереньках Канда подавался навстречу глубоким, размашистым толчкам. Водопад тёмных волос облеплял бледную, бугрящуюся мышцами спину, и Аллену всегда до головокружения нравилось знать, что Канде вставляло, когда пряди его волос наматывались на кулак и с силой оттягивались, заставляя голову немного опрокинуться, а зацелованный рот — издать протяжный стон. — Ты ёбаный мудак, — выдохнул Аллен прямо в чужое ухо, не прекращая движений и точно зная, что сейчас его член приятно бил по чужой простате. — Думаешь, что затащишь меня в постель, и я тебе всё прощу? Ты чуть не сдох сегодня, придурок… От воспоминаний, как Канда повалился на затоптанную просёлочную дорогу, сердце в груди сжалось, прямо как и в тот момент, когда находящийся в паре метров от товарища Аллен на секунду оглох от громкого выстрела, вида неподвижного Канды и своей мысли, что он с места не сдвинется, если этот придурок вздумал так просто помереть. В те кажущиеся бесконечными мгновения он совершенно не думал ни о том, что на Канде был бронежилет, ни о том, что в него тоже сейчас могли выстрелить. Он просто онемел и не мог пошевелить даже пальцем, и кто знает, что бы с ним стало и сколько бы матов он услышал на небесах во время своих похорон, если бы не Лави, вовремя обезоруживший нападающего ублюдка. — Ну… не знаю, — тяжело дыша и глядя на него через плечо, оскалился Канда. — Разве ты бы не обрадовался, появись во мне новая дырка? Прозвал бы Дырявым… Аллен дёрнул говоруна за волосы, вызвав болезненное шипение и судорожное пульсирование стенок вокруг своего члена. Чёртов мазохист. — Я тебя и без пулевого ранения так могу прозвать, — фыркнул он, чувствуя, насколько близок был к разрядке. — Поэтому если ещё хоть раз… — он зарылся носом во вспотевший висок, — ещё хоть раз ты полезешь так прямо на рожон… — То… что?.. — спросил Канда, и в его голосе насмешка звучала напополам с непонятной эмоцией, похожей на нежность. Аллен улыбнулся во влажную кожу и, сомкнув пальцы вокруг чужого возбуждения, тихо пообещал: — То я сдохну вслед за тобой. Канда был полон противоречий. Казалось бы, он только вчера радовался заказу новой зимней резины, а уже на следующий день вёл себя так, словно у него было девять жизней. Он словно не понимал ценность своего существования, и Аллен, нашедший свой смысл в этом патлатом придурке, был готов оставаться рядом с ним до тех пор, пока Канда не перестанет хранить кинжал под подушкой и думать, что вся его ценность — это погоны и старая машина. И даже когда до него всё это дойдёт, Аллен останется рядом. Потому что больше не мог и не хотел иначе.