Безнадёжно остро

Она режет губы ухмылкой. Издевательской, выводящий к последней точки кипения, где ещё шаг — и раскаленый пар взорвет изнутри. Лия надеется, что ее тело за годы блядской жизни обросло броней, и ее осколки проткнут Манд нахуй насквозь. Манд восхитительно читает ее мысли с лица. Кривой уголок губ блестит темной помадой и заострённые твердые пластины ногтей замирают у светлеющего синяка на скуле. Заклеивать половину ебала не хотелось, поэтому Лия ограничилась стандартной повязкой, прикрывающей самую налившуюся сердцевину, оставляя открытыми очертания. Лии не кажется это ненормальным. В универе, когда ее попросили показать женское строение тазовых костей, препод лишь глаза закатил равнодушно на многочисленные синяки дорожкой. Это в порядке нормы — молчать и делать вид, что все в порядке. Лии уже похуй, Лия, блять, не ждёт запоздалой любви от прожевавшего сплюнувшего ею под ноги мира. Вот бы из меда не отчислили, тогда можно было б убедиться в своей не окончательной потерянности. Кажется, Манд иного мнения. Края повязки обводит черным ногтем, пугая своей неестественной усмешкой. — Руки убери, — утробно хрипит Лия. От своей гадкой прирученности скручивает внутренности противоречиво. Но по рукам она больше не бьёт. На такие выпады Манд сначала больно давала сдачи. А дерётся Лия только за деньги, в свободное время — увольте. Потом просто игнорировала, делая дело до конца. Как сейчас. Потому что сейчас всколоченные волосы заводят за ухо мягким движением. Что контрастирует с издевательским взглядом. И тонной терпения в движениях. — Снова закрываешься? Жаль, — просто говорит Манд с непроницаемой улыбкой. — Ебало смени. Тошно от приторности. Если воротит от меня — не сдерживайся. Короткий смешок Манд вызывает привычный спазм под ребрами. Лия хмурится сильнее, смыкая разбитые губы. — Ты очаровательно поддерживаешь атмосферу вечера. Как и всегда, — просто замечает она. Лия хмуро провожает взглядом ее руку, возвращающуюся к своей тарелке. — Тебя никто не держит. — Напомнить, кто платит за ужин? — снисходительная улыбка была бы последней каплей, если бы Лия уже не научилась различать ебаные оттенки этих эмоций. — В ребра получишь. Или уйду сейчас, — она почти не шутит. Мясо в тарелке восхитительное, она не ела мясо больше месяца. И всё-таки. От этого не умирают. Умирают от приправ в бомж пакете и плесени в батоне. Веганы же как-то выживают? Гордость — как всегда — кость поперек горла. Манд смакует ее лёгкую неувереннось. Мягко, чрезмерно мягко — Лия готова препарировать ее лично за такие интонации — произносит: — Лучше в ребра. И дело не в играющих под водолаской мышцах пловца, и даже не в намеке на их первые дни знакомства. Дело в каком-то затаенном желании, разделенным на них двоих. Дело в интимности, вложенной в пару слов. Дело в краснеющих щеках под сухой марлей на лице. — Нахуй иди, — сдавленно выплевывает Лия, остервенело принимаясь за еду. В меню она не смотрела, цены представить не может, но кусок кажется чрезмерно большим — такие подают в ресторанах? — Твоя благодарность всегда трогает меня до слез, — Манд театрально ломает в пальцах дольку лука и прикрывает глаза. Лия их закатывает. Не сильно по-мудацки, ее всё-таки бесплатно кормят. Скорее, также снисходительно, как это умеет сама Манд. Черт. Она начала перенимать ее привычки? Уж лучше добровольно шагнуть с крыши, чем это. Но сегодняшний день должен собрать в себя самые поразительные приемеры неудачи. — Глядите, Лия что-ли? Я эту псину не узнал сначала: так она мордой в миску упёрлась. Лия только что не рычит — остервенело вскидывает голову, сжимая гулаки и кусая щеку изнутри. Мразь из богатенькой компании ее группы, которую она знает с пелёнок. И всегда синяки, всегда царапины и больные щипки. А потом пошли засады. Для района Лии — привычное дело, всем похуй, только ментов за собой не тащи. Но отхаркивать черные сгустки за гаражами и натыкаться перевязанными ладонями на грязные стекла, уползая зализывать раны, ей было не в удовольствие. Мерзко было от Колда. Набивавшегося ей в друзья детства, делящего первые бои без правил и так грязно поставившего в самый ответственный момент. И из-за чего? Потому что ударила по руке, залезшей в разрез блузки? Или врезала неуверенно, роняя в лужевую грязь, из-за звонкого шлепка ниже поясницы? Откуда Колд этого понабрался? Не может ли он до сих пор на это злиться? Лия убеждала себя в своем похуизме. Но пара переломанных ребер, вжимающий в дорожную пыль блестящий ботинок и плевок в волосы развеяли наивные мысли. Колд был, как и все. Охуевшей мразью, которой не то что доверять, к которой подходить нельзя было. Хорошо в боях, дающих копейку на проживания, не было места симпатиям и привязанностям. Плохо, что из-за них Манд обратила на Лию внимание. И больше не смогла отвести взгляда. — Ох, Манд, ты с ней? Извини. Правда, я бы не стал в твоём присутствии выражаться. Тот самый очаровывающий поклон, который Колд выучил в четвёртом классе. Лия хочет вжать его лицо в тарелку, пока он не захлебнется кипящем жиром с мяса. Но ебанная Манд... Не простит такой дерзости. Они же в блядском ресторане. Не надо было соглашаться на подобное. И почему Колд ее не изнасиловал? Отвёл бы душу, потерял бы интерес. Такие, как он, часто занимаются подобным. Лия не знает, больнее ли это сломанных ребер и переносицы. Лия давно ощущает свое тело — функцией, дающей возможность выжить. Без присущего ей обаяния, красоты, с затянувшимися шрамами от побоев отца дорога в секс-индустрию ей закрыта. Да и будто она рассматривала этот вариант. Колд вопил о подобном, когда пытался выведать, скольким она дала — вот откуда эти мысли. «За долги матери должны отобрать дом, за какую работу тебе так платят? В каких позах тебя ебут, сколько сразу? Может ты покажешь свои умения, а? Шлюха». В тот момент он хватал ее за волосы, будто и правда угрожая ткнуть носом в ширинку. С какой силой она тогда всадила туда кулак — не помнит. Но Колд был в прострации, будто не чувствовал ничего. Лия лишь рявкнула что-то наподобии: «Ты ебанат, блять, я добровольно в жизни с тобой не слегла бы, спидозный уебок, хоть убей, хоть трахни, кто знает, какой меня букет, ну? Никогда, слышишь?» Больница в тот вечер ощущалась трещащей головной болью и пропадающим сознанием. Но одежда так и осталась не тронутой. А Манд... Манд появилась спустя пару дней ее выписки и прокусила губу, целуя. И Лия ей врезала. Но не как Колду. Мягче, к сожалению. А потом ее заперли в чужой квартире, где она проспала в ванной всю ночь. И Манд больше не целовала. А Лия не поднимала руку. Послушная псина. — Я думал с псинами сюда нельзя. — Я думала, на родительских шеях тоже. Лия бурчит еле слышно, но Колду только дай повод. Ее будто обступили с обеих сторон. Манд нависает угрозой несказанной, а Колд подходит, вцепляясь в плечо, в давний незаживший шрам, шипит на ухо. — Повтори, оборванка? Грудь больше не болит? Рука хорошо сгибается? У тебя же бой сегодня, верно? Так может мне пару ребят неплохой формы выпустить? — Прости за крест на твоей личной жизни. Никто не захочет трахаться с тем, у кого не встанет, — выплёвывает Лия, а саму холод тисками сжимает. Ей позарез нужны деньги. Не драться сегодня — как поставить крест уже за своей, и не только личной жизни. — Сучка. Колд улыбается. Он всегда улыбается неприятно, что хочется отвести взгляд, но Лия упорно держится. А потом происходит кое-что. Меняется атмосфера, Лия сжимается, ожидая удара. Манд склоняется над Колдом, просит обернуться. Показывает какие-то фотографии. С лёгкой улыбкой что-то уточняет, постукивая по плечу. И Лия наяву видит, как белеет кожа смуглого Колда. Там идёт разговор про состояние отца, темное прошлое и про то, «с кем сейчас спит его мать». И Колд просто хватается за телефон, пропадая из зала. А Манд что-то просит у охранника. Что-то вроде «не впускать этого торчка в приличное мечто». И Лия тяжело выдыхает. — Что ты ему сказала? — она храбрится, но ладони неприятно сводит в кулаках. Манд ласкает их взглядом, поднимает его к глазам. — Не важно. Он не достоин и толики нашего внимания в этот чудесный вечер, дорогая Лия. — Чё сказала? — встаёт на дыбы Лия, волком взирая за тихим смешком Манд. — Наконец ты пришла в себя. Он больше не побеспокоит. Такая грязная семья... Под стать сыну. — Мне не нужна была твоя помощь. Справлялась и так, — проталкивает мясо в горло Лия. Манд холодно усмехается. — Никто не посмеет тебя вот так касаться. Поняла меня? — Не указывай. Не посмотрю на твою помощь и врежу, если бесить будешь. И снова Манд со своим ненормальным собственничеством. Лия не псина на привязи. И как бы не манили плавные касания, холодный пирсинг на губе и суженные пошлые глаза, Лия верна прописанным кровью принципам. Та губу так поджимает, что мир вокруг сужается, расплываясь в контурах. И языком поддевает кольцо, обводя влажным касанием. Лии хочется дышать ртом. Хочется. Хочется пить, когда она тяжело сглатывает и приходит в себя минуту, сверля свои обломанные ногти. — Спасибо. Совсем тихо говорит она. Ребра благодарно ноют в ответ, Манд удивлённо вздыхает, склоняя голову. Не просит издевательски повторить, не заостряет внимания. Лия молча трёт края повязки на лице. И синяк болит не так сильно. И обжигающие больно касания чужих пальцев не хочется сорвать и привычно выругаться. Под повязкой ощутимая кровь, и в ней пачкаются пальцы. Манд хмурится и в два слова вынуждает встать из-за стола для обработки раны. — С-сука. Только и может выговорить она. Когда ее прибивает к туалетной двери, дорогой, что удара не слышно, пахнущей лучше, чем у Лии дома после уборки. Лия кусается. Не выдерживает блядского расширенного взгляда обдолбанных глаз и позволяет себе первой вцепиться в шелк блузы. Холод пирсинга будоражет, Лия жмется губами сильнее, чувствуя сталь. Кружева бюстгальтера впивались в грубую кожу, пока Лия судорожно искала расстежку. Но руки опали сами, когда Манд повелительно впилась в губы. От скольжения языка подкосились ноги и пропало дыхание. Жар расстекался по телу. Лия жалела, что носит только спортивные ливчики. Лия тяжело позволяет стащить его через голову, прижимаясь голой грудью к высоко вздымающийся грудной клетке. Манд жадная, до хриплых стонов жадная. Ее холодны пальцы играются с чувствительностью, щекочат соски, губы умело заменяют и продолжают ласки, отчего Лия сходит с ума в непрекращающихся стонах. Она шарится руками по плечам, впивается в спину и в отместку кусает предплечье. Соски явно покраснели, став твёрдыми, а ореолы хранили остатки темной помады Манд. Два пальца в трусах ощущаются электрическим разрядом, вскриком и тяжёлым дыханием. Лия сталкивается с ней взглядом и сильнее стискивает хват на объемных мышцах. Манд утягивает блядским взглядом в пучину бесстрашия, что хочется стонать громко и впервые открыто признаться в симпатии. — Н-ненормальная... — влажно шепчет Лия, слизывая нить слюны меж поцелуев. Манд криво усмехается, прижимаясь лбом ко лбу. Ускоряет движения, жадно наблюдая за изгибающимся телом. Лия до ужаса хотела прижаться. Тереться, да хоть о тонкие колготки, но чтобы эти ощущения продолжались. И чтобы кожа к коже и жар к жару. Манд в отместку кусает рану, и та снова начинает саднить. Все ощущения — от Манд. Все чувства вызваны ею, и под ее контролем. Все мысли — лишь о ней и ее двигающихся пальцах. — Ты... Стой... Манд! — на выдохе стонет Лия, не в силах сморщится от яркой тонкой просьбы в своих криках. Манд опускается, ведя носом от влажного виска к шее. Лия в исступлении запрокидывает голову, обнимая коленом чужие бедра. Она чувствует влагу, текущую по бёдрам и часты хлюпы внизу живота. Последнее, что она видит, перед тем, как закрыть глаза — заполнивший радужку зрачок Манд. А потом в шею впиваются зубами. Стискивают, не больно, но ощутимо до костей. Ее метят, как принадлежащую богатым хозяевам псину. И от этих зубов Лия ярко кончает до белых точек в глазах. Ждать счёт ужасно неудобно. В мокрых трусах и саднящей шеей. Но Манд улыбается легкомысленно, непохоже на саму себя. И совсем не прикрывает пятно на кадыке.