Драгоценное подношение

— Это какая-то шутка? — нервно хохотнул Сатору, опасливо опуская ошалелый взгляд вниз. Сукуна надменно хмыкнул. — Я похож на шута? — изогнул он бровь. Сатору посмотрел на его серьёзную морду, украшенную странными, но тем не менее не отталкивающими тёмными линиями татуировок, и медленно помотал головой. По его нескромному мнению, Сукуна был похож на самую смелую влажную мечту, которых Сатору, будучи воспитанником монастыря, нафантазировал столько, что чуть не стёр кожу на ладони, пока прелюбодействовал под тонким одеялом, слушая сопения других учеников на соседних кроватях и мысленно приговаривая, что вот стукнет ему семнадцать — и все эти мучения закончатся. Вся его жизнь — закончится. Все годы подброшенного младенцем Сатору сводилась к служению в монастыре, который с пелёнок увидел в нём червоточину и начал подкидывать испытания. Первым из них был мерзкий характер, который, Сатору уверен, не мог появиться в нём сам по себе. Его словно что-то заставляло пакостить и всячески усложнять другим жизнь. И если сначала верховный настоятель пытался изгнать из него демонов, то затем, осознав, что демон был прямо перед ним — хлопал белоснежными ресницами и ковырялся в носу, — просто сжал переносицу пальцами, покачал головой и сказал своим помощникам тогда ещё непонятное: «Мальчик наверняка вырастет слишком красивым, и Он заберёт его». Кем был этот Он Сатору ещё долго не знал, но сам он вырос действительно красивым: все девушки из ближайших деревень караулили монашеский отряд, наведывающийся к простым жителям по их просьбам, и томно вздыхали, видя лазурные глаза и белоснежные волосы. Сам же Сатору вздыхал, залипая на кузнецов: потных и раскрасневшихся, дубасящих огромными молотами по кующимся мечам и не замечающих стоящего поодаль мальчишки, мечтающего, чтобы эти сильные мускулистые руки так же долбили по нему. Так проявилось его второе испытание — вожделение к мужчинам, которые окружали его везде и всюду. Мужской монастырь всё-таки, иначе никак. Благо, что практически все монахи и ученики были щуплыми и не сильно симпатичными, и только новый верховный настоятель, вступивший на свой пост, когда Сатору стукнуло четырнадцать, был во вкусе юного грехоподобника. Спустя ещё год этот сексуальный настоятель вызвал пятнадцатилетнего юнца к себе, и, пока Сатору как можно незаметнее разглядывал чужую высокую фигуру, представляя, чем бы они могли сейчас заняться одни в закрытой комнате, Гето Сугуру, грустно ему улыбнувшись, объявил, что Сатору оказался избран для очень важного ритуала. — Какого? — удивился Сатору. Его никогда не допускали ни к одному ритуалу — понимали, что он всё испортит. Гето обошёл стол, за которым до этого сидел, и, встав перед непонимающим юношей, положил свои большие и горячие руки ему на плечи. — Подношения Алому дракону. Сначала Сатору открыл рот, чтобы расспросить, какая у него была роль в ритуале жертвоприношения, проводимого раз в пятьдесят лет и известного всем от мала до велика, но, заглянув в лиловые глаза, затопившиеся виной и безысходностью, сомкнул губы, без слов всё понимая. Роль у него и вправду оказалась важной — можно сказать, ключевой. Далеко не каждый мог стать подношением страшному дракону, много веков назад поселившемуся в пещерах дальних гор их земель, ведь для того, чтобы тебя избрали, нужно было обладать самой красивой и необыкновенной внешностью. И Сатору с его длинным складным телом, белыми волосами и чистыми небесными глазами, как раз подходил под это описание. К тому же, все драконы любили есть девственников, а Сатору, как бы ни хотел быть разложенным Гето-саном прямо на алтаре или каким-нибудь кузнецом на сеновале, по-прежнему оставался чист телом. А то, что душа его была далека от чистоты, дракона вряд ли взволнует. Проглотит и не заметит. Так монастырь взвалил на него третье, последние испытание, вопреки ожиданиям окружающих, не испугавшее Сатору. Он не боялся смерти и не прочь был умереть молодым и красивым. Он рос в знании, что любая душа, какой бы осквернённой та ни являлась, найдёт всепрощение, если искренне раскаяться, а так как он считал, что его мысли о губах настоятеля на своей шее — были не такими уж и плохими в сравнении с убийствами, грабежами и изнасилованиями, то место в Раю ему уже заранее забронировано. К тому же, в последние два года перед ритуалом он вёл себя паинькой, исполнял все предписания и проходил многочисленные омовения. Последние ему особенно нравились, ведь в них участвовал Гето-сан, от взгляда которого по обнажённой коже бежали мурашки, а член привставал — благо, что вода всегда была ледяной и остужала его пыл. Но в день перед поездкой к горам, когда совершалось последнее омовение, Гето-сан отпустил остальных служителей и, взяв ковш в руки, вызвался сам прочитать молитвы над стоящим в бассейне со святой водой юношей. Тот отреагировал радостной улыбкой, переросшей в блаженную, когда внезапно опустившийся в воду настоятель, по правилам обязанный оставаться сухим, начал поливать его нагое тело из ладоней, а затем, прижавшись вплотную, горячо выдохнул на ухо что-то о том, что последнее омовение должно быть проведено с особой тщательностью. Сатору сначала не понял, что это значило, но потом, когда в его задницу протолкнулись длинные пальцы, «омывающие его изнутри», понадеялся, что следом Гето-сан скажет, что в нём так же должна остаться частичка церкви, а затем натянет его на себя, забрызгав нутро «церковной» спермой. Но, увы, настоятель остановился лишь на трёх пальцах, основательно «промывших» его так, что Сатору кончил даже будучи в холодной воде и, сидя уже в повозке на пути к пещере Алого дракона, подрочил на это воспоминание раз пять, насаживаясь на собственные пальцы и представляя, что это руки Гето-сана ласкали его и спереди, и сзади. К большому огорчению Сатору, настоятель не мог сопровождать процессию, вынужденный остаться в монастыре, и на душе было немного досадно от того, что Сатору так и не узнал, какими на вкус были чужие губы. Больше они с Гето Сугуру не встретятся. Умирать по-прежнему было не страшно, но лёгкое волнение начало овладевать Сатору, когда процессия начала подниматься в гору. Путь до нужного места занял больше трёх дней, и за это время он успел множество раз представить облик дракона, сотни лет назад испепелившего всю округу и поставившего людям условие, чтобы те раз в пятьдесят лет преподносили ему в дар самого красивого человека поколения и самые лучшие драгоценности. Про себя Сатору думал, что губа у крылатого не дура, а жадность — затмевала небо, но всё равно поправил на себе многочисленные золотые украшения, инструктированные голубыми камнями, подчёркивающими его глаза, и вышел из повозки, благодарно кивая рыцарю, подавшему ему руку. Он не видел его лица, но развлекал себя представлением, какое же тело скрывалось под доспехами, и с этими мыслями лёгкой походкой направился в пещеру. Все сопровождающие его в пути люди остались позади, Сатору чувствовал их сочувствующие взгляды лопатками и, решив, что терять ему всё равно больше нечего, крикнул несколько молодым монахам, с которыми вырос: — Передайте настоятелю Гето, что мне почти каждую ночь снилось, как он учил меня послушанию, задрав мои ноги! Он лукаво посмотрел на ошарашенную толпу через плечо и, уже зайдя в тень глубокой пещеры, услышал проклятия и пожелания долгой смерти. Надо же, какие завистники! Поди сами мечтали не только упасть перед настоятелем на колени, но и качнуться вперёд, впечатавшись лицом ему в пах, но почему-то только он, Сатору, был «дьяволом». Хотя, может, в нём действительно было что-то не от мира сего? Иначе как объяснялось полное отсутствие страха перед огромным, занимающим почти всю пещеру существом, одна алая чешуйка которого наверняка была размером с половину туловища Сатору? — Эй, — позвал он, замерев прямо перед мордой спящего дракона. Тот лежал, положив голову на сложенные перед собой когтистые лапы, и в свете развешанных по тёмной пещере факелов выглядел ровно таким, каким его и рисовало воображение Сатору. Только вот о глухоте он не подозревал. — Эй! — ещё раз позвала «жертва», но уже куда громче, и для большего эффекта пнула голой ступнёй по лапе, от чего тут же взвывала и бухнулась на задницу, начиная баюкать пострадавшую ногу. От громких стенаний, отражающихся от каменных стен, дракон таки зашевелился, приоткрыл один глаз и, увидев жалующегося на свою судьбу человека, издал звук, очень похожий на вздох. Следом раздался оглушительный хлопок, от которого Сатору даже забыл о боли в ноге, теперь хватаясь за звенящую голову, а затем во все стороны повалил розоватый дым. Как только тот разошёлся, Сатору не поверил собственным глазам: перед ним вместо дракона возвышались кучи золота и различных драгоценностей и в середине всего этого богатства сидел оголённый по пояс мужчина, пах которого прикрывала лишь небольшая тёмная тряпица, похожая на набедренную повязку. Незнакомец по-хозяйски раскинул мускулистые руки в сторону, перекинул не менее мускулистую ногу через другую и, откинув розоволосую голову, низким голосом приказал: — Подойди. Сатору не смел ослушаться. И дело было даже не во властной нотке чужого голоса, которому хрен пойдёшь наперекор, а в том, что взгляд Сатору буквально прилип к чужому торсу, покрытому кубиками пресса, и двум буграм на груди. Он даже хотел «нечаянно» споткнуться и упасть лицом прямиком на соблазнительную грудь, но в последний момент передумал, встретившись взглядом с алыми глазами, от которых по спине побежали мурашки. — Ты — дракон? — спросил Сатору, потому что несмотря на частоту срываемых им уроков, он был смышлёным малым и понимал, что из ничего не появляется такая гора самоуверенных мышц. — Ага, — отозвался дракон, скользя по нему изучающим взглядом. От такого пристального внимания такого шикарного мужчины Сатору аж весь выпрямился, чувствуя тепло внизу живота, и принялся ответно разглядывать того, кого называли Алым драконом. Помимо внушительной мышечной массы и, судя по длине конечностей и общим габаритам, высокого роста, дракон обладал странными линиями татуировок по всему телу, даже лицо было испещрено ими. Но, странное дело, тёмная краска лишь добавляла ему красоты, а не отбирала её. Сатору так им залюбовался, что вздрогнул, когда дракон пробасил: — Снимай цацки. Подавив в себе обиду на то, что всё это время, кажется, разглядывали не его, а браслеты, серьги, кольца и ожерелья с подвесками, Сатору всё же послушно начал расстёгивать украшения, передавая те в протянутую ладонь. Когда с его лодыжек исчезла последняя подвеска и, пройдя одобрение дракона, отправилась в общую кучу нажитого столетиями добра, Сатору, оставшийся в одних лёгких одеждах в прохладной пещере, выжидательно уставился на мужчину. А тот, обратив на него внимание лишь после широкого зевка, лишь лениво махнул ладонью и небрежно бросил: — Свободен. Сатору недоумённо захлопал глазами. — В смысле? — В прямом, — хмыкнул дракон, уперев локоть в кучу золота, сверкающего даже в скудном освещении, и подперев ладонью щёку. — Или за пятьдесят лет человеческий язык вновь поменялся и я сказал что-то, что тебе непонятно? — Нет, я всё понял, просто… — растерянно замямлил Сатору, не помня, когда вообще ощущал себя таким сбитым с толку. Разве его не должны были сейчас начать есть? Он, конечно, рассчитывал умереть быстро и безболезненно, за одно сглатывание зубастой пасти, но даже если его начнёт грызть этот красавчик — то ладно. Сатору готов потерпеть. Но уходить? Куда? И главное — почему? — Раз понял, то давай, вали, — отмахнулся от него дракон и принялся крутить в пальцах одно из новообретённых колец, совсем не обращая внимания на человека перед собой. Последнего это настолько возмутило, что он, вернув себе своё обычное самоуверенное и паскудное настроение, вырвал кольцо из чужих рук и потребовал: — А ну жри меня давай! Дракон посмотрел на него, как на умалишённого. Возможно, Сатору им и был, в придачу к ношению частицы дьявола в себе, но, чёрт подери, он последние два года засыпал и просыпался с мыслью, что в этот день станет первой закуской страшного чудовища за пятьдесят лет, а тот от него, видите ли, нос воротит? Ну уж нет! Не на такое Сатору подписывался. — Зачем мне тебя жрать? — спросил тем временем мужчина, глядя прямо в полыхающие негодование лазурные глаза. — Потому что я твоя жертва! — всплеснул руками Сатору, от чего не крепко удерживаемое им колечко полетело в дальнюю кучу драгоценностей. Дракон проследил за его падением взглядом, а затем, вернув внимание к пыхтящему юноше, фыркнул. — Да дался ты мне. Я не ем человечину. — То есть как? — встал в ступор Сатору. — А вот так, — насмешливо протянул мужчина, щуря рубиновые глаза. — Я десятки раз говорил людишкам, что не нужны мне ваши кровавые жертвы и девственники, а вы всё равно каждый раз подсовываете мне всяких бедолаг, которые трясутся, пока я снимаю с них золото, и не верят, что я их отпускаю. Сатору слушал его с широко распахнутым ртом. То есть получалось, что люди сами придумали себе страшилку, выбирали «избранного» вроде него самого и отправляли на смерть только по своей прихоти и вере в то, что крепкий договор — это договор, закреплённый кровью? Хотя была ли вообще та кровь, учитывая, что дракон сказал, что отпускал своих жертв. — Значит, все, кто к тебе приходил, остались живы? — решил уточнить он, зябко ведя плечами от сырости. — Ну, не все, конечно, — прицокнул языком дракон и кивком указал куда-то в сторону. — Первым не повезло — я тогда ещё не был уверен в своих вкусовых предпочтениях. Сатору посмотрел в указанном направлении и не сдержал гримасы сожаления. В полутьме виднелись старые пожелтевшие кости, и не нужно было быть умником, чтобы понять, кому они принадлежали. Про себя прочитав молитву за упокой их душ, Сатору снова развернулся лицом к позёвывающему мужчине и осуждающе буркнул: — Если не нравится нас жрать, мог бы и на первом остановиться. — Я думал, что плохо распробовал, — без какого-либо оттенка вины пожал плечами дракон. — Да и вообще: что было, то прошло. Сейчас-то я вас даже на зубок не трогаю. А мог бы, подумал про себя Сатору, закусывая нижнюю губу и стекая взглядом с красивого лица на не менее красивое тело. То, что с ним сделал Гето-сан при последнем омовении несколько дней назад, заставило его тело полыхать от любой неподобающей мысли. Будто родник похоти в нём прорвался, ей-богу, а его источник находился глубоко в его заднице. — И что, я правда могу просто уйти? — всё же уточнил он, решив, что между желанием облизать чужие сиськи и своей безопасностью выберет второе. На свободе, без монастыря и его законов, он сможет их ещё нализаться вдоволь, а вот если выбесит дракона и тот его прихлопнет — такое провернуть не получится. Мужчина какое-то время вглядывался в его фигуру, а затем, вздохнув, ответил: — Можешь, но вряд ли уйдёшь, — видя непонимание на чужом лице, он пояснил: — Жрицы много веков назад поставили вокруг этого места защиту, не позволяющую людям покидать пещеру. Мера предосторожности, если жертва пыталась сбежать — а большинство из них пыталось. На моей памяти только ты такой смелый, — заметил он, дёрнув уголком губ в усмешке. Сатору горделиво выпятил грудь. — Спасибо! — Это был не комплимент, — покачал головой дракон и, не обратив никакого внимания на обиженное «Эй!», продолжил: — В общем, если попытаешься выйти, наткнёшься на невидимую стену. Я могу проходить через неё и множество раз пытался разрушить чары, но раньше людишки знали, что делали, и даже я не могу ничего поделать с этой защитой. — Но ты же что-то всё равно придумал, не так ли? — прищурился Сатору. Костей было слишком мало, всего несколько черепов, а ритуалов жертвоприношения было уже больше пятнадцати, что означало лишь одно — люди всё же смогли как-то выйти из пещеры. Дракон посмотрел на него долгим взглядом и внезапно спросил: — Как тебя зовут? — Сатору, — улыбнулся Сатору и тоже поинтересовался: — А тебя? Кажется, этот вопрос поставил дракона в тупик. — Ты думаешь, у драконов есть имена? — А почему нет? — приподнял брови Сатору. — Алый дракон — это ведь не имя, а прозвище. У каждого известного человеку цветка есть название, так почему бы у тебя не быть имени? Рубиновые глаза неотрывно смотрели на него, не моргая, и, когда Сатору уже было решил, что дракон уснул (старый всё-таки), тот вдруг как-то тихо и хрипло произнёс: — Сукуна. Моё имя — Сукуна. — Сукуна, — протянул Сатору напевно, не заметив, как сидящий на куче золота мужчина слегка вздрогнул от звука собственного имени. — Так как же я могу уйти отсюда? Сукуна моргнул, громко прочистил горло и ответил: — Тебе нужно моё семя. — Что? — Сатору подумал, что неправильно расслышал его. — Семя, — чуть более раздражённо повторил Сукуна. — Я должен наполнить твою утробу своей частичкой и только тогда ты сможешь преодолеть защиту. Сатору накрыл свой плоский живот руками и совсем неуверенно пробормотал: — Но я ведь не женщина… У меня нет утробы. Сукуна вдруг встал, от чего по пещере пронёсся звук посыпавшихся с верхушек куч драгоценностей, и, подойдя почти вплотную к задержавшему дыхание юноше, щёлкнул пальцами у того перед носом, после чего торжественно объявил: — Теперь есть. Сатору в неверии прислушался к ощущениям, выискивая в своём теле признаки матки, и вскинул обескураженный взгляд на спокойного мужчину. — Драконы и такое могут?.. Сукуна фыркнул. — Конечно, — серьёзно кивнул он, но, видя, что чужие глаза полезли на лоб, разухмылялся и спешно сказал: — Расслабься, я пошутил. Тебе не нужна женская утроба, чтобы выйти. Хватит и того, чтобы я в тебя просто кончил. Сатору сам не понял, когда успел так сильно напрячься, но, выдохнув всё напряжение в грудь возвышающегося над ним на целую голову Сукуны и отбросив поползшие в голову мысли о том, как в него будут кончать, поинтересовался: — А как ты вообще понял, что нужно делать именно так? — Экспериментально, — снова пожал плечами Сукуна. — Просто трахнул одну девчонку, а она возьми да и вырвись после всего. Не знала, что защита была, потому что до этого не пыталась сбежать. Я не стал идти за ней, дожидался, пока сама вернётся, но она не вернулась даже спустя пару дней, и тогда я пошёл к выходу из пещеры, думая, что она там померла. Вот только никого не нашёл ни при входе, ни рядом, ни в лесу. Сатору мысленно посочувствовал несчастной девочке, которую взяли силой, при чём в первый её раз, ведь все жертвы были невинны, и также мысленно возрадовался, что был не таким. То есть, он, конечно, был девственником, но он явно бы не стал сопротивляться, если бы его завалил на гору драгоценностей кто-то вроде Сукуны. Возможно, он бы сам накинулся. Возможно, он был уже даже близок к этому. — Значит, защита не работает, если внутри человека твоя частичка? — Дождавшись сухого кивка, Сатору, всегда любознательный и по словам монахов в монастыре «в каждой заднице затычка», уточнил: — А если пронести её во рту? Или не в виде семени? А например повесить на себя твою чешуйку? — Не сработает, — качнул головой Сукуна, судя по выражению, удивлённый его интересом к деталям. — Защита каким-то образом понимает, когда моя частичка внутри, а когда снаружи. Даже если ты проглотишь семя, оно быстро растворится в желудке, а вот в твоей заднице она будет, пока ты её не почистишь. От такого прямого ответа уши Сатору, того ещё извращенца, но извращенца, выросшего в монастыре и лишь пару раз на рынке слышавшего брань и слова по типу «хуй» и «пизда», зарделись. Он опустил глаза и промямлил: — А если ты пронесёшь человека в своей пасти? Хотя ты, наверное, обращаешься в дракона только за пределами пещеры, да? — Почему так думаешь? — с искренним любопытством спросил Сукуна, на что Сатору пожал плечами. — Проход слишком узкий. Ты вряд ли можешь пройти, не устраивая при этом обвал. И снова Сукуна посмотрел на него долгим взглядом, сморгнув который, он клыкасто улыбнулся, протянул руку к лицу слегка смущённого Сатору и с долей восхищения выдохнул: — И всё-то ты замечаешь, умный мальчик, — его большая ладонь накрыла горячую щёку, впрочем, кажущуюся лишь слегка тёплой по сравнению с жаром, исходящим от кожи огненного дракона. — Но знаешь, — понизив голос, шепнул нагнувшийся к Сатору мужчина, — я тоже кое-что заметил. Например, твой жаждущий взгляд на моём паху, который подсказывает мне, что, даже не будь у выхода из пещеры никакой стены, ты бы всё равно залез на меня. Сатору шумно сглотнул, не зная, что делать. Он тысячи раз представлял себе, как его прижмёт к стене какой-нибудь сильный, здоровенный мужик и, спустив с него штаны и приподняв сутану, отымеет либо прямо под взглядом Божьм, либо под ним же, но не в стенах монастыря. Бог мог заглядывать в любой закоулок мира и сейчас тоже наверняка видел, как приподнималась лёгкая светлая ткань на промежности его сына, который внезапно растерялся, когда до желаемого осталось подать рукой. Впрочем, руку подавать и не пришлось — Сукуна сам схватил его за запястье и, притянув к себе за тонкую талию, впился в пухлые губы. Сводчатый потолок пещеры на мгновение закружился перед глазами, а затем, когда в рот толкнулся горячий и мокрый язык, мир и вовсе сузился только до жара чужого тела и издаваемых собственным ртом звуков. — Хорошо, когда твои партнёры не орут от ужаса, — усмехнулся Сукуна, отстраняясь и медленно облизываясь. Часто дышащий Сатору, вцепившийся в широченные плечи пальцами и ощущающий бедром огромную твёрдость дракона, неосознанно брякнул: — Орать я буду, но явно не от ужаса. Сукуна скосил на него непроницаемый взгляд и хмыкнул: — Ну-ну. Что значило это надменное «ну-ну», Сатору, утащенный в противоположный от кучи костей угол, где оказался неплохой соломенный настил, укрытый чистыми и приятными на ощупь тканями, понял, только когда уселся обнажённым на широкое бедро и посмотрел на то, что больше не было прикрыто тряпицей. Первой мыслью было, что у него просто двоилось в глазах. Второй — что это всё шутка, но Сукуна отмёл эту идею, и Сатору не оставалось ничего, кроме как признать очевидный факт: перед ним сейчас было два огромных, толстых ствола, принадлежащих одному человеку. Хотя нет, не человеку, конечно же. Дракону, который, видя его нервозность, со вздохом успокоил: — Я не суну в тебя сразу два, не бойся. Сатору вскинул на него помутившийся взгляд голубых глаз. Он так долго мечтал, грезил о том, чтобы иметь рядом член, который мог бы войти в него, что сейчас, когда на его голову привалило счастье сразу из двух, едва не заплакал от радости и полез слюняво и неумело клевать искривлённые в улыбке губы. — Только это мой первый раз, — напомнил он, большими пальцами скользя по линиям татуировок на чужом лице, пока ладони Сукуны приятно сминали его немаленький зад. — Естественно, — хмыкнул тот во влажные губы. — Иначе бы тебя сюда не отправили. Сатору невесело улыбнулся. Кажется, он всем настолько осточертел, что от него бы в любом случае попытались избавиться, даже не будь он избран в жертвы дракона и невинен. Хотя разве можно было считать его чистым? Он мастурбировал на мужчин с двенадцати лет, при чём в стенах монастыря, и порой думал, сексуален ли Бог, хотя знал, что тот не имел пола как такового и вряд ли мог вызвать в нём хоть какое-то желание, кроме как покаяться. Но сейчас ему не хотелось каяться. Сейчас, прижимаясь к крепкой груди и мыча в горячую шею, он навсегда хотел запомнить ощущение, с которым его возбуждение прижималось к рельефному животу Сукуны, пачкая медную кожу предсеменем, и с которым тугие стенки его тела расходились под натиском умелых толстых пальцев, смоченных в его же слюне и давящих на бугорок внутри так хорошо и правильно, что Сатору думать не думал о том, где он сейчас был и кому собирался отдаться. Он знал только то, что, наверное, впервые за всю свою жизнь он иррационально чувствовал себя в безопасности, сжимаемый большими руками и прижимающийся к телу, кажущемуся таким надёжным, что на глаза против воли выступили слёзы. Сукуна наверняка воспринял их за слёзы наслаждения и собрал капли с щёк языком. Сатору множество раз представлял себе момент лишения его девственности, но ни в одной из версий он не допускал, что будет грустить из-за того, что нашёл защиту в существе, способном убить его за секунду. Впрочем, он и в десятую долю не смог представить, как приятно было от двигающихся в заднице пальцев, из раза в раз массирующих его сладкое местечко и заставляющих скулить в смуглую кожу. Это ощущалось намного ярче и приятнее, чем тогда, когда его трогал подобным образом Гето-сан, и мысль о том, что настоятель лишь в самом деле проводил глубокое омовение, заскребла сознание, но быстро вытеснилась из него вместе с вообще какими-либо мыслями и переживаниями. Потому что в него начал проталкиваться один из двух драконьих членов. Каждый из них на кончике был уже, чем у людей, и головка после хорошей растяжки без проблем вошла в сокращающуюся дырочку, тогда как второй член, тот, что был ближе к животу Сукуны, лежал ровно под членом самого Сатору, выглядящего на фоне огромного и толстого ствола совсем тонким, хотя был на самом деле обычным — уж Сатору навидался членов своих сверстников в купальне монастыря. — Нгх… — сорвалось с губ, когда чувство наполненности показалось ошеломляющим и твёрдая, пульсирующая плоть наконец полностью оказалась внутри. Сатору на мгновение зажмурился, шумно дыша через рот, а когда снова открыл глаза, увидел, что полусидящий Сукуна окончательно откинулся спиной на настил и, глядя на сидящего на нём человека с голодным блеском в алых озёрах, приказал: — Обхвати передний член руками вместе со своим и прыгай на том, что в тебе. Чувствуя, как запекли щёки, Сатору всё же послушно кивнул и, взяв в ладонь собственный мокрый член, прижал тот вплотную к толстой длине внизу, после чего приподнялся на подрагивающих ногах, почти выпуская из дырочки приятную твёрдость, но вовремя насадился на неё обратно. Член плавно скользил внутри, задевая простату и разнося по всему телу волны удовольствия, в то время как рука размазывала по обоим стволам предсемя Сатору, вот-вот грозящее выплеснуться оргазмом. Было так необычно, что в нём одновременно двигалась одна плоть, пока другая, идентичная первой, давила под яйцами и грела своим жаром подрагивающий член, которому хватило ещё пару смазанных движений, чтобы дёрнуться и излиться на член Сукуны. Сатору проскулил сквозь стиснутые зубы и изо всех сил напряг нутро, сжимая в себе чужое возбуждения и начиная прыгать на нём ещё активнее, так, что заострённая головка выскальзывала из раскрасневшегося входа, а затем, будто приманенная магнитом, скользила обратно, при каждом движении проходясь по нежному месту на стенках. При этом Сатору не переставал ласкать член снаружи, кружа пальцами по кончику и вталкивая в его дырочку свою сперму, которая тут же смешалась с чужой, выстрелившей Сатору на живот вместе с разливающейся спермой в «утробе». — Ну вот и всё, — выдохнул Сукуна, чья грудь тяжело вздымалась, а бёдра, на которых сидел Сатору, были напряжёнными и твёрдыми, как камень пещеры вокруг. — Теперь можешь идти. Ещё даже не отдышавшийся Сатору растерянно посмотрел на спокойное лицо и тут же захотел рассмеяться от собственной глупости. Ну только он мог придумать, что он зачем-то нужен почти тысячелетнему дракону просто потому, что они немного поговорили, а после тот предпочёл лишить его невинности и наполнить своим семенем, чем сожрать. И то потому что не любил людское мясо, а не потому, что пожалел Сатору. Его ведь никто никогда не жалел — так почему сейчас он решил, что что-то поменялось? — Спасибо, — всё ещё подрагивая, бесцветно произнёс он, на ватных ногах сползая с горячего тела и поднимаясь. Ступни горели от холода, ведь ему не выдали даже сандалий, но если раньше он этого не замечал, после того, как всё его тело вспыхнуло в пожаре страсти, каменный пол заставил его морщиться, но упрямо стоять на нём, а не на краю настила. Сукуна, кажется, заметил его неудобство, но никак это не прокомментировал и лишь сказал: — Сожми задницу, чтобы ничего не вытекало. И не возвращайся к своей прошлой жизни и в те места, где тебя знали. — Почему? — не оборачиваясь, тихо спросил Сатору. — Потому что хоть я и не ценю кровавых жертв, отправляемых мне на корм, я знаю, что если людишки перестанут их совершать, то и золота мне не ждать. Они просто перестанут бояться, и тогда мне придётся снова всё сжечь. Сатору не стал говорить, что Сукуна мог бы просто ничего не сжигать, молча кивнул и побрёл прочь из пещеры, так и не позволив себе кинуть прощальный взгляд на дракона. Яркий свет ударил по глазам после полутьмы. Сатору заморгал, утирая рефлекторные слёзы и стараясь не думать, что они могли течь по другой причине. Вот уж, реветь из-за мужика! Да никогда! У него их ещё сотни таких будет, а может, ещё красивее и лучше! С мягкой кроватью вместо соломы! И шикарным домом, а не пещерой, из которой он вышел легко, не натыкаясь ни на какую преграду. Может, её вообще не было и всю эту историю с защитой Сукуна придумал лишь для того, чтобы поиметь его без слёз и истерик? Но Сатору ведь и так бы ему отдался! А теперь… теперь ему что делать? В монастырь не вернуться, потому что там его уже все похоронили в своих сердцах, даже Гето-сан и тот прощально улыбался и махал ему, когда Сатору выглянул из повозки и посмотрел на него в последний раз. Почему-то сердце резко затопили обида и печаль. Стало так горько от того, что его просто отправили на съедение чудовищу, которому это было даже не нужно, хотя раньше Сатору молча принимал свою судьбу и никогда не грустил из-за неё. А вот сейчас грустил, хотя выжил и теперь был свободен и мог делать всё, что захочет. Спать с мужчинами, любить мужчин, целовать мужчин. Одеваться, как захочет, есть, что захочет — но для этого нужно было найти того, кто ему готов это всё дать. Вот только Сатору не имел ни малейшего понятия, где таких искать. Да что уж там, он даже не знал, как избавиться от влажности в заднем проходе, хлюпающей при каждом нетвёрдом шаге, и в момент, когда он уже был готов сесть на камни и разрыдаться от злости, досады и ещё кучи всего, что испытывал разом, со стороны входа в пещеру послышалось: — Эй, Сатору. Сатору медленно обернулся и удивлённо посмотрел на вышедшего к нему Сукуну. Тот глянул на его босые ноги и протянул ему пару старых, но целых плетёных сандалий, приняв которые, Сатору уже знал ответ на все свои вопросы. Зачем ему было куда-то идти и кого-то искать, если всё, что ему нужно, уже было здесь?