Ближе чем братья

Тьма вечера уже сгустилась, когда Вэй Усянь, ковыляя от затёкших ног и спины, наконец добрался до двери их общей комнаты в Облачных Глубинах. Вечер был тихим и прохладным, но в его голове плавали обрывки правил, что он переписывал последние три с половиной часа. Он приоткрыл дверь, стараясь делать как можно меньше шума, и проскользнул внутрь. В комнате горела одна-единственная свеча, отбрасывающая длинные, нервные тени. Цзян Чэн сидел на краю своей кровати, уже переодетый в спальные одежды, и недобро сверлил его взглядом. Его руки были крепко сжаты в кулаки на коленях. — Колокол прозвенел полтора часа назад, Вэй Усянь, — голос Цзян Чэна был низким, сдавленным, будто проходил сквозь зубы. — Где ты шлялся? Я уже думал идти тебя искать. Вэй Усянь только тяжко вздохнул и повалился на свою кровать лицом вниз, глухо простонав. — А-Чэн, не ругайся. Мне и так несладко пришлось. Старейшина Лань не шутит со своей палкой. — Он повернул голову, положив щеку на прохладную шелковую подушку, и его большие серые глаза, полные наигранного страдания, устремились на младшего брата. — А Лань Чжань… Представляешь, я ему портрет нарисовал! Такой красивый, с кроликом на руках! А он посмотрел так, будто я ему мешок дерьма дал, бросил мне одно свое «Убожество!» и ушёл. Совсем не оценил! Я же старался! Цзян Чэн замер. Ревность, острая и едкая, как уксус, подкатила к горлу. Все эти дни Вэй Усянь только и делал, что болтал про «Лань Чжаня», «Лань Чжаня», бегал за ним, как привязанный, пытаясь вывести того из себя. А сейчас ещё и портрет… — Ты что, влюбился в него, что ли? — вырвалось у Цзян Чэна прежде, чем он успел обдумать слова. Фраза прозвучала холодно и отстранённо, но внутри всё сжалось в тугой, болезненный клубок. Вэй Усянь на мгновение остолбенел, затем рассмеялся, но смех его был каким-то нервным. — Что за чепуху ты несешь, А-Чэн? В Лань Чжаня? Он же ледышка, скучнее зануды в мире не найти! — Он перекатился на бок, подпирая голову рукой, и его взгляд смягчился, стал томным, цепляющим. — Ты знаешь, что лучше тебя для меня никого нет и быть не может. Вот совсем не понимаю, почему такой соблазнительный и готовый на всё шисюн, как я, до сих пор не раздет догола и не трахается со своим шиди по полной программе. Воздух в комнате загустел и стал тяжёлым, сладким, как патока. Цзян Чэн молча встал. Его движения были резкими, целеустремленными. Он достал из сундучка несколько заранее подготовленных глушащих талисманов и с силой швырнул их на стены и дверь. Тонкая духовная энергия дрогнула, окутав помещение непроницаемой тишиной — ни звук, ни крик теперь не могли вырваться наружу. Затем он подошёл к кровати Вэй Усяня. Тот смотрел на него снизу вверх, с полуулыбкой, но в глазах мелькало предвкушение. Цзян Чэн не сказал ни слова. Он наклонился, его пальцы вцепились в пояс одежд Вэй Усяня и резко дернули. Одежда расступилась. За ними последовал внутренний слой, затем брюки. Всё это снималось грубо, по-хозяйски, срывалось с тела, как ненужная шелуха. Вэй Усянь лишь приподнимал бёдра или руки, помогая, его дыхание стало чуть более прерывистым. Когда шисюн остался полностью обнажённым, Цзян Чэн принялся за себя. Его собственные одежды упали на пол бесшумным шелковым шепотом. В свете единственной свечи его тело, подтянутое и мускулистое от многих лет тренировок, отбрасывало резкие тени. Он снова навис над Вэй Усянем, прижал его к матрасу всем весом, и его губы обрушились на чужие, вскоре спускаясь на грудь — жаркие, влажные, требовательные. — Ненавижу это, — пробормотал Цзян Чэн, переходя от одного соска к другому, заставляя его набухать и твердеть под языком. — Нельзя оставлять следы на шее. Нельзя, чтобы кто-то увидел. Чтобы кто-то догадался. Его пальцы ущипнули второй сосок, уже и без того твёрдый и чувствительный, и Вэй Усянь вздрогнул, выгнув спину. — А-Чэн… Не отвечая, Цзян Чэн потянулся к прикроватной тумбочке и вытащил оттуда небольшой флакон из стекла. Щелчок пробки прозвучал громко в тишине комнаты. Он вылил душистое масло на пальцы, и аромат сандала и чего-то пряного смешался с запахом их тел. Ладонь другой руки он положил на низ живота Вэй Усяня, прижимая его к кровати, а смазанные пальцы нашли цель. Первый палец вошёл относительно легко — тело Вэй Усяня уже было знакомо с этим, ждало этого. Но Цзян Чэн не торопился. Он двигал пальцем медленно, растягивая, разминая внутренние мышцы, находя то чувствительное место, от которого шисюн вздрагивал и постанывал. Затем добавился второй палец. Шире. Глубже. — Цзян Чэн… ну же… — заныл Вэй Усянь, беспокойно ёрзая под ним, пытаясь насадить себя на пальцы глубже. — Хватит уже готовить… войди в меня… — Нет, — отрезал Цзян Чэн, добавляя третий палец и заставляя того взвыть уже по-настоящему. — Сегодня у меня в планах иметь тебя всю ночь напролёт. Завтра выходной. Я не хочу сделать тебе больно или порвать что-нибудь с самого начала. Услышав про «всю ночь», Вэй Усянь засиял, но его бёдра по-прежнему мелко подрагивали, а рука потянулась вниз, к своему напряжённому, просящему члену. Цзян Чэн был быстрее. Он перехватил его запястье железной хваткой и прижал руку к матрасу над головой. — Первый раз, — голос Цзян Чэна был хриплым от желания, но неумолимым, — ты кончишь без помощи рук. Или вообще не кончишь. — Жестокий, — простонал Вэй Усянь, но больше не сопротивлялся, отдаваясь растягивающим движениям пальцев внутри себя. — Совсем жестокий, А-Чэн… но как же я люблю, когда ты такой властный.. Когда Цзян Чэн решил, что подготовки достаточно, он наконец убрал пальцы. Вэй Усянь аж заскучал по ощущению наполненности. Но долго ждать не пришлось. Цзян Чэн встал на колени между его бёдер, сильными руками закинул его ноги себе на плечи, приподняв таз. Одной рукой он направил свой член, твёрдый, как сталь и облитый маслом, к растянутому, готовому входу. И без предупреждения, одним мощным, безжалостным толчком, вошёл до самого упора. Глухой, перехваченный стон вырвался одновременно из обеих грудей. Вэй Усянь впился пальцами в простыни, его голова запрокинулась назад, обнажая ту самую запретную для следов шею. Цзян Чэн закрыл глаза на миг, наслаждаясь невероятной теснотой и жаром, обнимавшим его. Потом он открыл их — в них пылал тёмный, дикий огонь. И он начал двигаться. Не с постепенным ускорением, а сразу взял быстрый, яростный темп, как будто хотел доказать что-то себе, Вэй Усяню или всему миру. Его бёдра бились о мягкую плоть внутренней стороны бедер шисюна с влажными хлопками. Каждый толчок был глубоким, точным, выбивающим дух. Он буквально втрахивал Вэй Усяня в кровать, и та скрипела в такт их движениям. — А-Чэн! Цзян Чэн! — Вэй Усянь не мог остановиться, его голос срывался на визг и стоны. Он скинул ноги с плеч брата и обхватил его поясницу, пытаясь прижать его ещё ближе, ещё глубже. — Да, вот так… ещё! Цзян Чэн наклонился ниже, его дыхание обжигало ухо Вэй Усяня. — Кто тебе… лучше всех? — выдохнул он между толчков. — Ты! Только ты, А-Чэн! — закричал Вэй Усянь в ответ, уже на грани. Его тело напряглось, внутренние мышцы судорожно сжались вокруг члена Цзян Чэна. — Я… я сейчас… Это было слишком для обоих. Цзян Чэн, почувствовав дикое сжатие вокруг члена, с громким стоном, он вогнал себя в Вэй Усяня в последний раз, достигнув самой глубины, и его семя горячими потоками выплеснулось внутрь. Вэй Усянь кончил почти в тот же момент, с тихим всхлипом, его тело выгнулось дугой, а белизной залило его собственный живот и грудь. Но Цзян Чэн не остановился. Он сдержал слово. Его член, всё ещё чувствительный после оргазма, оставался внутри. Он лишь замедлил темп, давая им обоим перевести дух, но продолжал медленные, глубокие, влажные движения. Одной рукой он скользнул между их тел, собрал с живота Вэй Усяня липкую белизну и обмазал ею его полуспавший, чувствительный член, начав ласкать его в такт своим неспешным толчкам. — А-Чэн… ах… так приятно… — стонал Вэй Усянь, уже перевозбуждённый, но его тело с готовностью отзывалось на каждое движение. Член под умелыми пальцами Цзян Чэна быстро начал снова наполняться кровью, твердеть. — Мне так хорошо, когда ты меня имеешь… Я никого не хочу, только тебя… Только тебя, Цзян Чэн. Люблю… Я люблю тебя… Эти слова, вырвавшиеся в полубреду, казалось, придали Цзян Чэну новые силы. Его движения вновь стали быстрее, увереннее, требовательнее. Он уже не сдерживался, его собственное второе удовольствие нарастало, горячее и глубже первого. Вэй Усянь, зажатый между его телом и рукой, снова терял связь с реальностью, его стоны сливались в непрерывную песнь наслаждения. — Вэй Ин… — прохрипел Цзян Чэн, и это имя, которое он использовал так редко, прозвучало как самая сокровенная клятва. Его тело затрепетало, и он снова излился внутрь, с долгим, сдавленным стоном облегчения. Его рука на члене Вэй Усяня в этот миг сжалась в идеальном ритме, и шисюн, с рыдающим криком, погрузился в новый, ослепительный вихрь оргазма, ещё более сильный, чем первый. Спустя час, они лежали, сплетённые в липких, тяжёлых объятиях, пытаясь отдышаться. Воздух в комнате был густым и пряным, наполненным запахом секса, сандала и пота. Тело Вэй Усяня было расслаблено, почти обмякло, но где-то в глубине, под слоем сладкой усталости, всё ещё тлели угли желания. Цзян Чэн не отпускал его, крепко прижимая к груди, словно боясь, что он растворится. Его дыхание выравнивалось медленно, горячие выдохи обжигали кожу на плече Вэй Усяня. Но спустя несколько минут именно Вэй Усянь пошевелился первым. Он приподнялся на локте, и в его усталых, но сияющих глазах заплясали знакомые озорные огоньки. Он скользнул взглядом по лицу Цзян Чэна, по его сомкнутым векам, по капле пота, скатившейся с виска. — А-Чэн, — прошептал он, и его голос был хриплым, но игривым. — А если… теперь я? Цзян Чэн открыл глаза. В них не было удивления, только глубокая, уставшая усмешка. Он не сказал ни слова, просто ослабил хватку, давая понять, что не возражает. Вэй Усянь расценил это как приглашение. Он двинулся медленно, как будто каждое движение отзывалось приятной болью в мышцах. Соскользнув с Цзян Чэна, он заставил того глухо охнуть — переполненное семенем тело сжалось, выдавив немного жидкости наружу. Вэй Усянь ухмыльнулся, а затем, опираясь на дрожащие руки, перевалился через брата, устроившись сверху, оседлав его бёдра. Цзян Чэн лежал, наблюдая за ним снизу вверх. Его взгляд был томным, влажным, полным ожидания. Руки, сильные и с тонкими шрамами от меча, легли на узкую талию Вэй Усяня, пальцы впились в кожу, обозначая владение. Вэй Усянь наслаждался моментом контроля. Он приподнялся на коленях, взгляд скользнул вниз, к члену Цзян Чэна, который, казалось, лишь на мгновение притих, но теперь снова начинал проявлять интерес, медленно наполняясь кровью под его пристальным взглядом. Вэй Ин наклонился, взял в руку флакон с маслом, всё ещё стоявший рядом, и вылил оставшуюся жидкость себе на пальцы. Цзян Чэн наблюдал, как те снова исчезают у него за спиной, как лицо Вэй Усяня искажает гримаса сосредоточенности и наслаждения, когда он готовит себя сам, растягивая уже чувствительное, податливое место. — Не торопись, — проворчал Цзян Чэн, но его пальцы на бёдрах Вэй Усяня сжались сильнее. — Доведи до конца как следует. — Я всегда всё делаю как следует, — сказал Вэй Усянь, но его дыхание сбилось, когда он нащупал внутри себя особенно чувствительную точку. — Просто… иногда нужна небольшая помощь… Наконец, он счёл себя готовым. Убрал мокрые пальцы, обтер их о простыню и, не сводя с Цзян Чэна глаз, приподнялся повыше. Одной рукой он направил твёрдый, горячий член брата к своему входу. Цзян Чэн замер, его челюсти сжались. Медленно, невыносимо медленно, Вэй Усянь начал опускаться. Оба застонали синхронно, когда головка прошла тугое сопротивление мышц. Это было другое ощущение — не яростный напор, а постепенное, неумолимое заполнение, контроль над которым целиком принадлежал ему. Вэй Усянь закрыл глаза, позволяя чувствам захлестнуть себя, позвонок за позвонком расслабляясь, пока не опустился полностью, почувствовав, как лобковая кость Цзян Чэна упирается в его ягодицы. — Ну что, — выдохнул он, открыв глаза. Они были тёмными, полными победы и нежности. — Я же сказал… что люблю быть твоим. Цзян Чэн в ответ лишь резко дёрнул бёдрами вверх, заставив Вэй Усяня вскрикнуть от неожиданности и наслаждения. — Так двигайся, раз взял на себя инициативу, — прохрипел он. — Или я сам начну. Вэй Усянь засмеялся, и смех его перешёл в стон, когда он начал двигаться. Сначала нерешительно, ища ритм, затем всё увереннее. Он откинул голову назад, обнажив горло, его длинные волосы прилипли к мокрой спине. Руки он положил на мощную грудь Цзян Чэна, чувствуя, как под ладонями бьётся учащённое сердце. Он поднимался почти до конца, оставляя внутри лишь самый кончик, и затем снова опускался, принимая всю длину, наслаждаясь каждым сантиметром трения. Цзян Чэн не оставался пассивным. Его руки скользили по бокам Вэй Усяня, впивались в его узкую талию, помогали задавать ритм, направляли его. А потом одна рука сместилась вперёд, обхватила его член, снова полный и требовательный, и начала ласкать в такт движениям бёдер Вэй Усяня. — Да… вот так, А-Чэн… — бормотал Вэй Усянь, теряя контроль над речью. Его собственные движения стали более порывистыми, менее скоординированными. — Я… я всё твоё… весь… — Знаю, — сквозь зубы произнёс Цзян Чэн. Его собственные бёдра начали встречать движения Вэй Усяня, вбиваясь в него снизу. — И ты… всегда… будешь… моим… Их ритм стал хаотичным, неистовым. Контроль Вэй Усяня рассыпался, превратившись в чистую, животную потребность. Он навалился на Цзян Чэна всем телом, их груди прижались друг к другу, губы в отчаянном, неловком поцелуе слились, кусая и обжигая. Цзян Чэн рухнул на спину, захватив Вэй Усяня с собой в объятия, и, ловя последние остатки самоконтроля, перекатил их на бок, не разъединяя. Теперь он снова был сзади, прижав Вэй Усяня спиной к своей груди, одной рукой всё ещё сжимая его член, другой крепко обнимая за живот. Его толчки были уже не такими глубокими, но невероятно быстрыми, отчаянными, будто он хотел впечатать себя в самое нутро брата, стать с ним одним целым. Вэй Усянь закричал, когда оргазм накрыл его, неожиданный и всесокрушающий. Его тело сжалось, изгибаясь в руках Цзян Чэна, и этот спазм, эта волна жара и любви, выплеснувшаяся через край, стала последней каплей для Цзян Чэна. Он вогнал себя в трепещущее тело ещё раз, и на этот раз его рык был беззвучным, уткнувшимся в мокрые волосы на плече Вэй Усяня, а изнутри выплеснулось уже не так много, но ощущение было бесконечно интимным, завершающим. Они замерли, пригвождённые к кровати тяжестью друг друга и усталостью, настолько глубокой, что казалось, они утонут в ней. Член Цзян Чэна мягко выскользнул, следом потекла струйка семени, но никому из них не было дела до этого. Цзян Чэн не отпускал объятий, а Вэй Усянь, уже почти спящий, пробормотал что-то невнятное, что прозвучало как «люблю» и «спать». Цзян Чэн притянул его ещё ближе, к самому своему сердцу. И только когда дыхание Вэй Усяня окончательно выровнялось и стало глубоким, он сам позволил векам сомкнуться, всё ещё защищая его сон глушащей тишиной талисманов и теплом своего тела. Завтра будут притворство перед другими. Но эта ночь, липкая, жаркая и бесконечно их, принадлежала только им двом.