Козырной туз

Судебный зал был наполнен той самой тяжёлой, почти осязаемой тишиной, которая возникает, когда каждый затаил дыхание. Холодные и нервные взгляды метались то на стену, то на пол, то на потолок: куда угодно, лишь бы не на звериную клетку с юным уголовником и не на смешного, что вовсе не подходило к ситуации, судью. Воздух в помещении, когда кто-то подавал голос, дрожал от напряжения — будто сама атмосфера, царящая в зале, старалась подготовить присутствующих к тому, каким же в итоге будет долгожданный, мучительный приговор. И несмотря на то, что в зале судебных заседаний, битком наполненном людьми, было очень душно, Антону хотелось сжаться от леденящего душу холода, порывами появляющегося невесть откуда. Спрятаться. Убежать. Выйти из игры сразу после тяжелого ранения, зная, что ты успел сохраниться. Только это было его маленькой и сладкой ложью, в которую поверил бы только шизофреник, а горькая правда была прямо перед носом. Возможно, не только и его. Полина то и дело всхлипывала. На нее было уже немного тошно смотреть даже самому Петрову, когда с каждым новым истерическим порывом она судорожно утыкалась носом в плечо уже третьего по счету одноклассника, смачивая белую рубашку градом из горячих девичьих слез. Морозова прекрасно знала, что нравилась Ромке с первого класса. После мучительного разговора лет в четырнадцать, они оба пришли к тому, что им комфортнее остаться друзьями. У Ромы с того дня было уже много, как она выражалась среди компании, «девиц», но ни с одной он дальше детского чмока не переходил, не говоря уже о чем-то более серьезном и взрослом. Пятифан был для близких открытой книгой, отчего сердце болезненно кольнуло. Может, и хорошо даже, что он, уехав в места не столь отдаленные, не оставит на их окраине Ленинградской области разбитую девчушку, которая будет все годы ждать его, будто преданная собачка. Оставалось только надеяться, что наказание будет минимальным. Даже стервозная по своему обыкновению Катя сжимала руку Лилии Павловны и тревожно оглядывалась по сторонам, вытирая предательски потеющие ладошки о подол школьного сарафана. Антон, решив не сверлить Смирнову взглядом дольше положенного, отвернулся. Он не помнил, сколько ночей он толком и не спал. Переживал, прокручивал в голове события того вечера. По новой. Они с Ромкой, в целом, давным-давно ещё не шибко поладили с первого дня. Когда зимой в девятом классе он переехал с семьей сюда из самого престижного района Москвы, чему послужили папины проблемы на работе, они сцепились сразу после уроков. Антон взъерошил волосы и вытер руками лицо от несуществующей грязи. Петров забегал глазами по залу и невольно в голове всплыло, как до десятого класса он будто на пороховой бочке прожил из-за вечных стычек и драк с шепелявым бурятом и главным хулиганом школы. И только потом, благодаря Поле, появилась их команда Вольтрона. Игоря задобрить, почему-то, оказалось легче, нежели Пятифана. Между ребятами постепенно стало вырисовываться какое-то подобие дружбы, по-своему странной, но теплой. А теперь он теряет чуть ли не единственного товарища, которого мог бы гордо называть, как в самых крутецких кино того времени, «брат». Это и был их первый фильм, который они посмотрели все вместе, а старом, обветшалом доме культуры — единственном развлечении для молодежи в их поселке. Да и бросать Морозову одну, когда жизнь и так идет сплошной черной полосой, такой жирной, как клякса в экзаменационном бланке, поставленная от сильной дрожи в руках, не хотелось. Антон даже неловко подумал: «Темно, как в жопе, и просвета не видать», и еле сдержал смешок, в особенности из-за того, что так реагировала психика семнадцатилетнего парня на череду последних событий. А если отбросить все предрассудки, эта характеристика ситуации показалась ему самой точной из всех. Других слов было просто напросто не подобрать. В какой момент все могло пойти не так? Сам же Пятифанов сидел в металлической клетке за решеткой, опустив голову. На массивных, жилистых запястьях были застегнуты металлические браслеты. Они выглядели такими крошечными на фоне Ромкиных рук. Пятифан к одиннадцатому классу вымахал не только до главного хулигана школы, но и до самого высокого парня в ней. Его рост уже составлял сто девяносто два сантиметра, и выше той же Польки он был едва ли не на две головы, а она отмахивалась от его смешных замечаний своим вечным: «Ром, я же сто семьдесят с чем-то». А потом с улыбкой слабенько, для парня вообще никак не ощутимо, била его кулачком в плечо. Его руки, сжатые в кулаки, лежали на коленях. Он не смотрел на зал. Не смотрел на адвоката, на которого пришлось собирать деньги со всей деревни. Если не со всей, то уж точно с той части населения, что была уверена в невиновности юноши. Хотя, если так посудить, неравнодушных было мало: все, по сути, больше опасались семейку Бабурина, и он их за это не осуждал. Теперь. Не смотрел он и на бывшую классную руководительницу, на мать Оксану, рыдания которой не прекращались, как ему казалось, целую вечность. Главное, что нет отца. Было даже хорошо, почти замечательно, что Пётр не дожил до этого дня. Ромке он запомнился в последние дни его жизни отвратительным человеком, который поднимал руку и на жену, и на собственного сына. Но надо отдать должное, отец был героем, отец воевал. Отец калечил других во благо, а Пятифан это благо, грубо говоря, отнял. От сравнения немного затошнило, и руки поднялись к воротнику олимпийки с тремя полосками, чем он незамедлительно спровоцировал сотрудников милиции всполошиться и облепить клетку со всех сторон. Роман не хотел никого искать взглядом, потому что все, что он мог получить в ответ — всеобщая жалость, поникшие голубые глаза Антохи или Польки, слезы Смирновой, сочувствие Тихонова или Лилии Павловны. От одной мысли, что его считали бедным, было прегадко на душе. Он тяжело выдохнул и покосился на Бяшу. Бяша… Много лет назад их матери лежали в одном роддоме, они появились на свет с разницей в два дня, жили в домах напротив и все его восемнадцать лет провели вместе. Он был готов умереть за него, лишь бы спасти друга любой ценой, он отд и своей собственной жизни. А теперь всё было так… Дышать вдруг резко стало невыносимо тяжело. Хотелось разорвать себе грудную клетку голыми руками, царапать горло ногтями так, чтобы остались рубцы до конца жизнь, но он не мог. Руки сковали металлические наручники, ключ от которых был у вечно сопровождающих его милиционеров. Пятифан уже не плакал; казалось, слезы все вылились ещё ночами в пыльной камере, когда он отворачивался лицом к стене и зажимал рот рукой, лишь бы дежурный не услышал. По людях он никогда не плакал и круглосуточно держал лицо. Другим слабость показывать было нельзя. Он кочевал по местам содержания, названий которых даже не знал. В общем, знать и особо не хотелось. Главное, смотрящие дают книжку Дарья Донцовой почитать и хотя бы баланду приносят, пусть и скудную. Жевать мерзко, есть хочется от нее ещё сильнее, только деваться некуда, другого выбора у него нет. Да и передачек Ромке никто не носил. Сказали, мол, не положено пока. Сколько протянется милицейское «пока» — видать, одному Господу известно. Рома усмехнулся, по привычке попытавшись просунуть руки в карманы и развалить ноги на скамейке. Не вышло. Сука. И сейчас, сидя в этой звериной клетке, мусорнувшись, для него главным являлось то, что под защитой остался Бяша. Самым важным было оградить человека, с которым он шел по жизни в ногу, которого считал своей семьей, от всего дерьма, которое он с горкой хлебнул сам. И Игорь, в чем Рома и не сомневался, поступил бы точно так же, окажись он на его месте. В юной пацанской голове всё было по понятиям, а не по законам. В крупных городах, может, эти древние устои из девяностых по-тихоньку и извелись, да только в их глуши за сто световых лет от Петербурга это было в порядке вещей. Ромке они нравились, это было честно, так поступали настоящие пацаны, а не пидарасы. И если уж он твердо решил впрячься, то ответит сполна. Семёну это ещё аукнется. Даже когда полный судья встал, медленно снял прямоугольные очки, явно рассчитанные на дальнозоркость, потер переносицу и вытер белоснежным, сложенным в квадратик платочком, выступивший в таком ледяном с виду помещении на лбу и над тонкой, кривоватой губой пот, а в конце и для вида переворошил материалы дела аж в нескольких томах, а затем медленно произнес слегка писклявым голосом: «Суд удаляется в совещательную комнату», — Рома лишь чуть поднял глаза, как будто проверяя, не приснилось ли ему это. К сожалению, хрупкие надежды юноши разбились о бледный кафель реальности. Дверь за ним закрылась. И в ту же секунду зал взорвался. Антон заметил, как Смирнова споткнулась на каблуках, оторвавшись от матери. Он растерянно обернулся по сторонам, рассуждая, стоит ли подойти и попытаться приободрить товарища. Хотя головой понимал, что Ромка соплей терпеть не станет, хотя и находится на смертном одре, да и не хотелось напоследок разругаться с ним. — Рома — крикнула Полина, вскакивая с места. Она уже бежала к камере, но милиционер перегородил ей путь. — Подождите, я должна с ним поговорить! — Только на расстоянии, — строго сказал низенький мужчина без звезд на погонах. — Без прикосновений. Поля остановилась в метре от решётки. Её лицо было бледным, глаза — красными от слёз, но в них горел огонь. Она никогда не встречала таких сильных парней. Он был будто тем самым рыцарем из сказок для девочек, которые они с упоением читали на переменках в начальной школе, когда хотелось подвигов, чтобы они сидели в высокой башне, а герой пришел их вызволять. На самом деле, многим девчонкам повезло бы, если бы Роман только посмотрел на них. Его вера в справедливость, честность и жизнь «по понятиям», стоило признаться, делали его уже мужчиной в глазах Морозовой, а не мальчиком. И пусть они были друзьями, с ним она ощущала себя как за каменной стеной. На Рому всегда можно было положиться, он всегда готов был разорвать обидчиков своих близких на крохотные кусочки и не подавиться. — Слышишь меня? — прошептала она. — Ты не виноват. Это не твоя вина. Это он начал. Все это знают. Рома поднял на неё ореховые глаза, под которыми заслоились темные круги, из-за чего те выглядели больше шоколадными. На его молодом лице стали проглядываться мелкие морщинки. Ему будто бы десяток лет сверху накинули, позабыв, что ему несколько месяцев назад стукнуло восемнадцать, а не двадцать восемь. Он впервые посмотрел на кого-то, кроме Игоря. Было жутко стыдно перед Полей. Она была его первой и самой сильной влюбленностью, именно с ней он хотел семью, детей и всё в этом роде, что и было в то время типичной пацанской мечтой. Да, они остались друзьями и чувства переросли в нечто большее, в ту самую глубокую платоническую любовь, которую можно часто наблюдать между старшим братом и младшей сестрой, но это не могло спасти Пятифана от стыдливого чувства вины перед первой скрипкой. Будет ли она его ждать? Будет ли хоть одна живая душа, кроме матери, его ждать? И вообще, сколько прошло времени? Честно признаться, он не понимал, не замечал, не ориентировался. Милиция ворвалась в дом двадцать шестого ноября, и тогда будто все замерло. Так и было, но это всё замерло лишь внутри хулигана. Минуты ужасно быстро сливались в часы, часы — в дни, дни — в недели. Пролетала его молодая жизнь, но пока это была ещё свобода, пусть и относительная. Лучше так. Его губы дрогнули. Он вдруг неожиданно для самого себя вспомнил, что в тот роковой день не заметил среди сотрудников ни Тихонова, ни его племянницы, у которой он состоял на учете. — Я знаю, — сказал он тихо. — Но это не имеет значения. — Имеет, — вмешался Антон, протискиваясь следом. Какой-то резкий вскрик, голос был будто бы не его. Он был в сером свитере с высоким воротником и вязкой в виде косичек, которые так любила делать по утрам в школу Катька, их староста, с растрёпанными волосами, как будто только что вернулся с улицы, где начался ураган. Волосы слепились от пота, выступающего, когда Петров слишком сильно начинал нервничать. — Мы всё видели. Другие тоже есть, ну, свидетели! Что Бабурин первый начал. Адвокат сказал — можно подавать что-то там… слово забыл. Даже если дадут восемь, это не навсегда. Антон опустил голову и натянуто улыбнулся, но от Ромкиного взора это не могло укрыться. Да он, ебать, гений. Восемь лет же всего как две недели! И плевать, что ему на тот момент стукнет почти тридцатник, что он профукает молодость, выйдет оттуда матерым, озлобленным волком. И все же, злиться на товарища он не мог. Осознавал, что тот не со зла, хотел лишь утешить. — Восемь? — Пятифан горько усмехнулся. Его голос был тихим. — Намотал ты меня на максималку, блять. Значит, ты уже знаешь приговор? Рома хитро прищурился. Он не сразу осознал, что выругался в месте, где в принципе рот лишний раз лучше не открывать — себе дороже. Обернулся на конвоиров, но им было не до этого. Наверное, стояли и думали, когда их сменят и можно будет уйти в самую дальнюю курилку в здании суда да затянуться сигареткой. Псину погладить. Масляный беляш из ларька под кофе без сахара заточить. — Нет! — Резко ответил Антон. — Но если… если будет плохо, мы не сдадимся. Я тебе клянусь. Мы будем писать, приезжать, подавать ходатайства. Мы же тебя не бросим! Как ты вообще мог такое подумать? К ним наконец-то подошла Катя — тихая, с опущенными плечами. Она не кричала, не плакала. Как минимум, среди всех выглядела самой организованной и собранной, хоть и неловко споткнулась минуту назад, когда вскочила с места. Смирнова просто смотрела на Рому, как будто запоминая. Пыталась подобрать слова, пальцами теребя резинку для волос с деревянной, выкрашенной яркой краской под ягоду клубнички на косе из светлых волос, немного потемневших со временем. — Школа выдаст тебе аттестат без экзаменов, — сказала она. — Мама сама предложила, я только за. А ещё я забрала твою спортивку из школы. Фу, конечно, вонючая... — Она показательно поморщилась, изо всех сил стараясь разрядить обстановку. — Буду хранить. Когда выйдешь — всё будет на месте. Но, наверное, после тюремных харчей она тебе мала будет. И мяч твой этот, футбольный, тоже в комнате у меня. Сохраню. Обещаю. Коротко и по делу. Рома уныло кивнул. Его пальцы сжались сильнее. Он хотел сказать что-то доброе, утешительное. Честно, хотел. Но слова поддержки застряли в горле, из-за чего он грубо закашлялся. Резкие хрипы эхом пронеслись по полупустому залу. Вероятно, большинство покинуло его, чтобы в коридоре перевести дух. Пятифан вспомнил ту роковую ночь. Как Бяша спас его. И Рома, несомненно, помнит про свой пацанский долг перед корешем, и отплатит он сполна. Даже ценой своей жизни, своего будущего. А будет ли оно вообще, это будущее? — Будет, — прошептал Антон. — Я просто… ладно, тебя все равно сейчас не обнадежить. Он содрогнулся и сглотнул. Петров что, читал его мысли? Откуда он знал, о чем сейчас Ромка думает? Он вдруг про себя отметил, каким высоким выглядел на фоне их всех, но, надо признать, Антон с Игорем не шибко отставали от него — Бяша уже доставал ему до носа, в кроссовках и шапке — так тем более. А Антоха был хиленький, но далеко не коротыш. Девочки же всегда были именно для него маленькими, хрупкими. Их непроизвольно хотелось защитить. Только защищать их в данный момент Роме пришлось бы уже от себя самого. Уголовника. Под конец перерыва подошел Бяша. Он по-прежнему шепелявил, только с переходным возрастом голос огрубел, а вместо пустоты красовались передние зубы, один из которых уже чуть ли не на половину был отколот после крайней драки с Бабуриным. Ромка ненавидел слово «последний», предпочитая, как в армии или милиции. А крайней эта драка была лишь потому, что эта история для них, ощущалось всем его нутром, еще далеко не закончена. Каждый в итоге получит свое. И Семён — отнюдь не исключение. Но сейчас же Бяша, его закадычный друг, будто родной брат, выглядел таким подавленным, каким его в жизни никто не видел. Ему было паршиво оттого, что невиновный человек взял на себя все, только чтобы он был свободен. Чтобы он не провел несколько лет в грязной камере с сорокалетними грозными уголовниками, которые будут над ним издеваться. Он не думал, что Ромчик пойдет на такой отчаянный шаг, пока он не увидел ментов на пороге его дома, а не своего. Просто не укладывалось в голове, не верилось, но въелось в мозгу так, что при всем желании не выкинешь, хоть ты тысячу дней и ночей подряд пытайся. Рома посмотрел на его руки. Округлые, чистые. Свободные. Заметил он и его пальцы, дрожащие от напряжения. На большом на левой руке красовался шрам. До того случая его не было. Всегда будет мозолить глаза, будет тем самым неприятным воспоминанием, засевшим на подкорке; а позже он начнет носить черные кожаные митенки, только чтобы не видеть. Не думать. Не вспоминать. Не переживать те события снова, не окунаться в них. Хотелось бы этого и Роме, и Бяше. Тихонов, едва узнав, тогда ещё прокричал даже, швыряя все барахло со стола в своем кабинете, что в Пятифане никогда не сомневался и пророчил ему только такое будущее, хотя сам же, чёрт поганый, поручился за него, пророчил, мол, аттестат получит и в милицию примет его, пацан же не глупый и способный, отмажет, прикроет, будет шкет под его присмотром и начальством работать. На племяшке его женится. Теперь можно об этом забыть вплоть до следующей жизни. Все трое не могли подумать, что крысы, а именно Семён, способны на такие поступки. Просто в голове не могло уложиться. Тихонов в тот вечер рвал и метал. На позже Константин Владимирович, угомонив свой пожар внутри и снаружи, успевший к тем годам получить одну крупную звезду на погоны, выдавил из себя только: «А на самом деле, товарищ, мне жаль. Я-то и думаю, что ты темнишь, но не лупить же тебя, чтоб не выгораживал никого. Твоя правда. Поступай как знаешь. В милиции я тебя все равно жду, одумаешься ещё». Признаться, Рома хотел дотронуться до руки Полины. Хотел по-братски обнять Игоря. Хотел поиграть с Антоном в уток Или очередную стрелялку, которую его отец купил на рынке рано утром в палатке с конфискатом по уценке. Но между ними была решётка. И менты. Не менты, мусора. Явно даже эти конвоиры были подкуплены Семёном, что связался с плохой компанией, лишь бы вытянуть себя со дна. Себя, не бабушку. Не мать, которая горбатилась на заработках в Ленинграде с утра до ночи, чтобы переслать денег родным. Прикупил чёткую кожанку, вишневую девятку и новую меховую ушанку из черной кожи. Прыщавое лицо так и не вылечил, а лишнего веса и одышки с годами только приубавилось. Рома таращился на него с минуту, может, дольше. В глазах царило отвращение, смешиваясь с ненавистью и пылким желанием отомстить. Когда он достиг точки кипения, то резко дернулся, повел плечом и опять сел на деревянную лакированную лавку. Прокрутил в голове, что противный жиробас ходит под бандитами или чего хуже — да, безусловно, он это знал. Как и знал то, что Сёма выполнял за тех грязную работу за хорошую плату: избавлялся от «ненужного» в поселке городского типа, неподалеку от их глуши. Проводил зачистку. Интересно, он бывал на встречах или типа того? Сколько крови на его руках? Рома обычно этим не интересовался, но, как ни шевелил своими извилинами, все не мог допереть, как такого приняли хоть куда-то. Хуже ведь кандидата не придумаешь! И поговаривали, что Семён связан с петербургскими клофелинщицами. Откуда он это все доставал, как это все проворачивали — его, на самом деле, мало это интересовало. Но то, что тот покупал себе новые шмотки, тачки и красовался перед местными девками, когда его бабушка чахла и ходила под себя, а мать горбатилась на заводе, было, как минимум, не по-пацански. Не сиди бы он за решеткой, давно бы прописал прямо с костетом, который трое его друзей каким-то образом соорудили вместе и подарили ему на семнадцатый день рождения. Но было у них с Бабуриным одно существенное отличие. Так сказать, они были в общем и целом, однокоренными словами. Но суть была разной. Вокруг Ромки был выстроен многолетних защитный механизм, сотканный из травм, от которых он всеми силами пытался огородить себя и родных. Семён же был просто… свиньей. Он, точно страус, при первой же опасности прятал голову в песок и всегда, всегда приставал первым. И в большинстве случаев, к более слабым. Семён лишь старался казаться тем, кем не являлся, чтобы быть круче, чтобы показать хоть кому-то, что чего-то стоит. Как ни бились с ним родители, все без толку. Он однажды видел мать с бабушкой. Очень хорошие женщины. И как у них выросло такое дерьмо? И разница, безусловно, была в том, что Ромка находился в серой клетке, а не на свободе. И плевать, что он первый кинулся на Пятифана. Плевать, что Бяша, защищая его, реально перегнул в какой-то момент. Плевать, что даже Полинке, бедной Полинке вместе с хлюпиком в лице Антона пришлось оттаскивать бурятенка от мужлана со свиным рылом. Он только надеялся, что Семён сядет. Рано или поздно это его настигнет, время в стране неспокойное, обязательно грядут перемены. И на его улице праздник ещё будет. — Я бы отдал всё, — подал вдруг голос Ромка, и беспокойно втянул воздух, будто его помещали в вакуум и отнимали остатки роскоши, — даже если бы заранее знал, чем это кончится… Я бы поступил так же. Бяш, брат… я… В этот момент дверь в зал судебных заседаний открылась. Все всполошились и тут же поспешили к своим местам, оборванно замолчав, будто бы их застукали за чем-то непристойным. Ромка остался в одиночестве камеры. Даже милиционеры напряглись. Судья вернулся. Медленно, с достоинством, прошествовал по залу, взмахнув черной мантией, а затем горделиво сел на своё место. Рыженький мужчина выглядел немного несуразно: был полненьким, точно шарик, а еще ростом дотягивал едва ли до восьмиклассника, еще не прошедшего тот самый скачок роста у юноши. Отряхнул от невидимой грязи оба плеча пальчиками, взял лист бумаги, поправил его пальцами и глухо прокашлялся в кулак. Выглядело, конечно, некультурно, но это точно было совсем не важно. Не сейчас. Спустя много лет Ромыч будет без зазрения совести смеяться над этим мужичком в мантии, но потом. Всё потом. — Прошу всех встать, — жестко для такого вида произнёс он. — Суд приступает к оглашению приговора. Зал затих. Даже часы на стене будто замедлили ход. Воцарилась такая тишина, что, казалось, если напрячь слух, можно заметить журчание воды в батареях или то, как воробей на улице задел крылом окно, слетая с карниза. Даже птичка стремилась как можно скорее оказаться подальше от этого злополучного, гадкого места. — По совокупности материалов уголовного дела, — после паузы начал судья, — суд постановил следующее: подсудимого Пятифанова Романа Сергеевича признать виновным в совершении преступления, предусмотренного частью первой статьи сто одиннадцатой Уголовного кодекса Российской Федерации — умышленное причинение тяжкого вреда здоровью, опасного для жизни человека, или повлекшего за собой потерю зрения, речи, слуха либо какого-либо органа или утрату органом его функций, прерывание беременности, психическое расстройство, заболевание наркоманией либо токсикоманией, или выразившегося в неизгладимом обезображивании лица, или вызвавшего значительную стойкую утрату общей трудоспособности не менее чем на одну треть или заведомо для виновного полную утрату профессиональной трудоспособности, и так далее. Да быть такого не может! Что за статья такая? Рома медленно закрыл глаза и сглотнул вязкую слюну, которая на вкус показалась какой-то гнилостной, затхлой. Судья, конечно, из этого мужчины, больше походившего на юмориста из телевизора, такой себе. Ему бы пошло изображать каких-то забавных гибких карликов, или выступать в роли паспарту в Форт-Боярде. Для большего его навыков явно недостаточно. — Суд учитывает тяжесть преступления, последствия для потерпевшего — стойкую утрату трудоспособности, необходимость длительного лечения, а также отсутствие судимости у подсудимого, его положительную характеристику, признание вины и раскаяние. А также отмечает чистосердечное признание. Утратой, безусловно, назвать это было сложно. Да и длительное лечение никакое Семёну не требовалось. Просто он, возможно, часто был на шаг впереди, либо не боялся подставить толстую задницу под косые взгляды окружающих. Все в зале судебных заседаний то и дело глазели на Бабурина, который за время следствия явно полностью оклемался. О тех злополучных событиях напоминала лишь изменившаяся форма носа. Но тот и без того был картошкой, так что его это сильно не портило. Теперь ещё на лбу красовался поперечный шрам, но его тоже тяжело было разглядеть на рыле, обильно усеянном прыщами, будто у него переходный возраст только вступал в самый его пик. Пауза. Длинная. Мучительная. — Суд постановил, — полненький мужчина в мантии мягко прочистил горло, — Пятифанова Романа Петровича, рожденного двадцать пятого ноября тысяча девятьсот восемьдесят шестого года, признать виновным в совершении преступления, предусмотренного частью первой статьи сто одиннадцатой Уголовного кодекса Российской Федерации, и назначить ему наказание в виде лишения свободы сроком на восемь лет. Зал неодобрительно загоготал, уже не скупясь на эмоции, на что получил едкое и короткое «тишина!» от мужчин в форме. Все-таки, следить за порядком — их долг. Но это, признаться, не помогло: все мигом начали переглядываться и перешептываться между собой, озираться по сторонам, бессовестно тыкать пальцем то в потерпевшего, то в обвиняемого, то и вовсе в судью. Но последнему было все равно на такие выпады — и не такое за пятнадцать лет практики видел. Меньшее, что могло произойти в зале после таких новостей. И он, снова влажно кашлянув в кулак, вытер маленькую ладошку о подол мантии, и продолжил: — С отбыванием наказания в исправительной колонии номер шесть общего режима в городе Санкт-Петербург. Зал снова загудел. Почему Петербург? Рядом, по-любому, были подобные места. Но Ромку уже мало волновало. Все, что он ощущал после приговора, растворилось. Не хотелось ни есть, ни пить, ни дышать, ни жить, ни существовать в принципе. Он только прикинул, что, возможно, все навыки хвалёного адвоката, которого старались прокормить всем поселком, были потрачены на то, чтобы отвезти его подальше от «жертвы». Потому что тот знал их косвенно, и не мог быть уверен до конца, что Бабурин ещё до него не доберутся. Обещали по минималке, а получилось то, что получилось. С государственным адвокатом, вероятно, он и восемью годами бы не отделался; шлифанули бы что-то да еще. Например, злодеяния какого-то известного маньяка, которые не удалось ему приписать, почтенно отдали бы юноше. И доказательства бы тут же нашлись. Он не доверял ни адвокату, ни судье, ни ментам. Казалось, что все ополчились против Пятифана; голова закружилась, в ушах предательски загудело, и он вмиг потерял равновесие, зацепившись о решетку так, что наручники, ударившись о металлические прутья, звонко брякнули. Полина всхлипнула, упала лицом Кате куда-то в область груди, а та растерялась и приобняла ее. У Смирновой челюсть отвисла, она не могла поверить в то, что слышала. Антон стиснул кулаки и окинул зал взглядом в поисках Бабурина. Бяша закрыл лицо руками, а затем сильно потянул себя за волосы. Лилия Павловна вытирала слезы платочком, на котором были вышиты синие цветы. Петров про себя отметил, что она бы подошла в пару Тихонову. Но эти мысли он быстро отогнал прочь. Сейчас надо сконцентрироваться на другом. Рома больше не шелохнулся. Он медленно успокоился, так же медленно осел на скамейку. Смотрел прямо перед собой. Как будто уже был где-то далеко. В другом времени. В другой жизни. В жизни, где не существовало никогда этого бандюги с рожей свиньи, в жизни, где их святая четверка приняла к себе иногда лживую Катьку и по-настоящему научила ее дружить. У него будет целых восемь лет, чтобы вдоволь насладиться догадками и теориями о том, что и как могло бы сложиться, если бы не… — Приговор может быть обжалован в апелляционном порядке в течение десяти дней, — добавил судья. — На этом судебное заседание окончено. Рома насупился, а затем резко поднял голову. В его глазах прыгали злобные огоньки, окрашивая радужку в цвет темной древесины. Появился злобный оскал. Он не знал, что сказать, и начался быстрый мыслительный процесс. Хотелось уйти так, чтобы все запомнили. Чтобы запомнил один тот самый человек, из-за которого его жизнь безбожно, со скоростью света, скатилась в дыру. Грязную, вонючую. Хотелось ранить хотя бы на тысячную долю так, как это ранило его самого. И все равно мысли были пусты, он уже находился где-то далеко отсюда в своем сознании; может, около речки с командой Вальтрона, может, списывал Катькину домашку сразу в две тетрадки, пока Бяша стоял на шухере, а потом вместе они получили тумаков от нее за это, может и играл с Антоном в уток у него дома, запихивая в рот бутерброд со сгущенкой, который любезно лично для него приготовила маленькая, хрупкая Оленька. Хотелось кольнуть побольнее, задеть за живое, если таковое в настоящем преступнике ещё осталось. Каша в голове стремительно собралась в единственную мысль, и Пятифан, неожиданно даже для самого себя, зашпарил быстро на чистом немецком, уставившись прямо в лоб Семёна: — Das schmutzige fette Schwein wird sich immer noch für seine schrecklichen Taten verantworten. Конвоиры быстрым шагом подошли к клетке. Младший сержант все никак не мог вставить ключ в замок, что выглядело неловко. Наконец, железная дверь отворилась. Ромка молча просунул в приоткрытую щель руки. Пятифана пристегнули вторыми браслетами. Будто у него сейчас определенно есть шанс убежать и он им незамедлительно воспользуется. — Рома — крикнула Полина. — Мы будем писать! Мы не забудем! Он обернулся. В последний раз. Улыбнулся — слабо, почти незаметно. Не той улыбкой, что была ему свойственна. А той, что ни одному из присутствующих не удосужилось на своей памяти увидеть: без злобы, без едкого оскала. Он понял, что этим людям можно доверить свою жизнь, что они точно дождутся. И даже если он сомневался в этом в самом начале, то сейчас не возникло ни единой мысли думать по-другому. Антон медленно обвел его профиль, возможно, в последний раз. Отметил острый, немного крупный нос с горбинкой, который Полина всегда гордо называла «греческим». Четкую линию скул, подбородка. Выбритые виски, которые на Ромке выглядели слишком уж брутально. Выпирающую линию губ. Орехового цвета глаза. Длинные ресницы, которым так завидовали девочки в классе. Небольшой шрам на скуле, оставленный Бяшей случайно в порыве шуточной драки подушками дома у Петрова. Прикинул для себя, что нужно будет запечатлеть портрет Ромки, его настоящего друга, в новеньком альбоме, который папа, знатно раскошелившись, купил ему в качестве подарка на первое сентября вместе с бонусом в качестве добротной акварели. В наборе шли карандаши, ручки, клячка. Теперь ему точно можно было постараться на славу. — Так выпала карта. Брат за брата. Я вернусь, — бросил он. — Обещаю. И дверь за ним закрылась. Внутри раздалось удручающее чувство пустоты. Сравнить можно было разве что с тем, что ты остался без мамы на детской площадке, а чужие дворовые дети разорвали и выбросили твою любимую игрушку-обезьянку. На душе погано заскребли черные, будто ночь, кошки. Захотелось скривиться от этого поганого ощущения. Полина устало потерла глаза руками, будто организм отрыгал это, не переваривал, как наваждение, как дурной сон, как наркотическое или алкогольное опьянение, пытался излечить от ядов, распыляющихся и отравляющих изнутри. Только отравлено было не тело. Отравлена была душа. Отравлено сердце. Разум. Может, сейчас они все дружно проснутся посреди ночи от самого яркого кошмара в их жизни? Антон уже не верил в сказки, кошмаров тоже не боялся. А других слов к происходящему подобрать было нельзя. Петров вышел в коридор, рывком через спину он стянул душащий за горло свитер и остался в одной легкой футболке. За окном мокро, гадко. Начиналась весна. В этом году она выдалась достаточно серой; кругом лежал снег, а таял он только в дни, когда дождь лил как из ведра. И как раз сегодня было именно так. Сейчас всё внутреннее в совокупности с внешним находилось в непозволительном балансе, в той близости, как в литературных произведениях, когда писатели выражали через ураган шквал пережитых эмоций, через ливень и грозу — тоску, через солнце и теплый ветерок — радость. Только они были не на страницах романа, а едкий, крупный дождь лил не на страницы произведений, и даже не потрескавшийся асфальт во дворе перед зданием суда, а на их юные, неокрепшие, любящие сердца. Медленно. Холодно. Настойчиво. Как будто пытался смыть всю пережитую боль и скорбь. Или напомнить — что цена справедливости бывает слишком высока. И иногда, из любви к ближнему своему, надо поплатиться самым ценным, что у тебя есть — собой.