созвездия из

              роберт спит на удивление глубоким и спокойным сном, уткнувшись в подушку почти что всем своим лицом, и негромко посапывает частично заложенным от выпитого перед сном горячим чаем, чтобы точно не разболеться после дороги домой под дождем и без зонта, носом, потому что он и так в прошлом месяце закрывал больничный лист после простуды.        по крайней мере, хотя бы сейчас, во сне, он не хмурится, как он делает это на протяжении каждого своего рабочего дня в офисе, но на его лбу уже начинают проступать тонкие линии морщин даже при расслабленном выражении лица. годы, хочет он этого или нет, дают о себе знать, но герман считает, что роберт по-прежнему выглядит хорошо, очень даже хорошо.        вот есть же люди, которые с годами хорошеют, как вино становится вкуснее с выдержкой, и герман может смело, даже не думая о том, чтобы соврать, сказать, что роберт относится к их числу.        у роберта очень выразительные черты лица, и его не портит даже легкая щетина, когда он забывает, ленится или не успевает побриться. герман, конечно, иногда может пожаловаться на то, что она немного колется, когда они целуются, но он всегда делает это с тихим, глупым хихиканьем и шепотом, давая роберту понять, что его это на самом деле не так сильно раздражает, и жалуется он на самом деле только для вида, чтобы потом попросить роберта поцеловать его снова или поцеловать его уже самостоятельно, если ему удавалось преодолеть свое смущение.        герман остается у роберта на ночь все чаще и чаще, и он знает, как из-за этого беспокоится его бабушка, но герман как смог, так и успокоил: он у роберта, а роберт — очень хороший человек! бабушка с неохотой, не сразу, но поверила и немного успокоилась. герману очень хочется познакомить их, своих самых близких сердце людей, друг с другом, но то злодеи распоясались, то бабушка приболела, то роберт чувствовал себя слишком уставшим и на выходных хотел лишь отдохнуть, и герман его прекрасно понимал, поэтому и не думал принуждать и тащить его силком.        он медленно приподнимается на локте, и матрас под ним с легким скрипом пружин прогибается, заставляя его в напряжении замереть и выждать несколько долгих секунд. единственный источник света в комнате — небольшая, неприметная, но такая теплая лавовая лампа, подаренная им роберту на той вечеринке. ему приятно знать, что роберт так дорожит его подарком, что та стоит около матраса, который они теперь делят друг с другом.        внутри у германа от этого что-то трепещет.        на плечах у роберта мелкие, едва ли приметные веснушки, которые переходят ему на спину, на острые лопатки, и, как герман уже знает, на грудь и которые, наверное, можно соединить все вместе в подобие созвездий, для которых герман обязательно придумает самые красивые названия, пусть и они теряются среди скопления чуть более крупных и темных родинок и родимых пятен.        на крупные, страшные даже в этом мягком и теплом освещении от лавовой лампы линии шрамов и рубцов герман всегда смотрит с жалостью и сочувствием, хоть и роберт говорит, что они ему не нужны. какими бы страшными они ни были, какими бы болезненными ни казались, а герману все равно хочется их касаться со всей осторожностью, чтобы просто почувствовать, что роберт здесь, живой, настоящий, рядом с ним.        именно это герман и делает.        касается их.        ему боязно — ему не хочется будить роберта совсем, а вот коснуться его, ощутить тепло его кожи герману хочется очень.        герман поспешно и несколько испуганно отдергивает свою руку, кожей на которой он все еще чувствует тепло роберта, и задерживает дыхание, словно ожидая какой-то катастрофы, когда замечает, что роберт начинает шевелиться. он поджимает губы и хмурится во сне, но, кажется, к облегчению германа, до конца так и не просыпается.        — щ'котн... — невнятно бормочет роберт — герман слышит его и может распознать, что тот пробормотал, только потому, что лежит так близко к нему, и вяло отмахивается от него рукой, как от назойливой мухи. он как кот потирается своей веснушчатой щекой о наволочку на подушке, которую он одной своей рукой обнимает и к которой прижимается лицом теснее, после чего долго, протяжно выдыхает и успокаивается.        герман медленно опускается обратно на свою подушку, и он только сейчас, наконец, может спокойно выдохнуть. он устало проводит по своему лицу ладонью и сдерживает в себе порыв закричать или завыть в подушку от переполняющих, распирающих его эмоций и чувств, которые в его грудной клетке никак не умещаются, хотя, казалось, в его сердце места для любви достаточно, и оно полно от нее; в нем нет места ненависти, даже к самым отъявленным злодеям, потому что они такие же люди, просто никем не понятные и не принятые.               уже глубокая, поздняя ночь, а завтра — снова на работу. герману, как и роберту, пора спать, но сна у него ни в одном глазу. он снова поворачивается на бок, к роберту лицом, и снова разглядывает следы на его коже.        герману хочется касаться их уже не только руками.