Призрачный спорт и живая награда

Величественный бальный зал в Академии «Невермор» гудел, как гигантский раненый шершень, напившийся энергетиков. Паутина из чёрного шёлка, украшенная искусственными (и оттого особенно жалкими) каплями росы-стразов, колыхалась под потолком. Мигающие гирлянды мерцали в ритме, который Уэнсдей Аддамс определила как «клиническая аритмия светлячка на смертном одре». Воздух был густ и липок — коктейль из пота, дешёвого парфюм, сахарной ваты из столовой и всепроникающего запаха подросткового отчаяния, маскируемого под раскрепощённость. Уэнсдей стояла в своей естественной среде обитания на любом социальном сборище: в максимально глубокой тени у колонны, обвитой пластиковым плющом, пахнущим пылью и тоской. Её чёрное платье, сливалось с каменной глыбой, лишь бледное лицо и две тёмные косы выделялись, как лицо призрака на фоне склепа. В руках она сжимала бокал с тёмно-бордовым пуншем, который не пила, а изучала — по её расчётам, в нём можно было культивировать как минимум три новых штампа смертоносных бактерий. Её сюда притащила Энид. Силой, уговорами и невероятной, как солнечный удар, настойчивостью. «Уэнс, это же традиция! После всех этих ужасов с Кракстоуном и прочими гадостями, нам нужна перезагрузка! Нормальное человеческое… ну, в общем, нормальное подростковое веселье!» — кричала она, буквально запихивая Уэнсдей в единственное «вечернее» платье, которое та согласилась надеть. Аргумент «представь, что это полевая экспедиция в среду обитания примитивных существ, чьи ритуалы ухаживания включают в себя тряску конечностями под какофонию» — сработал лишь отчасти. Уэнсдей пришла, потому что подсознательно (чего она себе никогда бы не признала) хотела увидеть, как сияет Энид в своей стихии. И теперь наблюдала. Энид была эпицентром этого разноцветного торнадо. Она носилась по залу в платье, которое, казалось, было сшито из радуги и звёздного неба. На её шее мигали светящиеся ожерелья, а в растрёпанных светлых волосах запутались конфетти, похожие на ядовитых тропических насекомых. Она танцевала с Дивиной, сирена пыталась подстроиться под её хаотичные движения; хохотала над мрачной шуткой Йоко, которая, прислонившись к стене, наблюдала за толпой с видом аристократки, посетившей зоопарк; жестикулировала, рассказывая что-то Аяксу, и тот в ответ смеялся или дул губы как умирающая рыба на берегу. Ксавьер Торп, нервный и бледный, зарисовывал её с дальнего угла, но его взгляд всё чаще скользил к тёмной фигуре у колонны. Бьянка где-то парила над толпой, демонстрируя новые трюки, но и её внимание было рассеяно. Именно в этот момент Уэнсдей почувствовала первый прицельный взгляд. Не рассеянную оценку, а холодный, расчётливый интерес, словно к ней прицелился снайпер. Это был Люциан, сын вампира-финансиста, с безупречными манерами и пустыми глазами. Он подошёл с показной небрежностью. «Одиночество в такой шумной компании — преступление против самой сути вечера, не находите? Позвольте составить вам компанию? Может, новый танец? Люди говорят, вальс с вампиром заставляет забыть о бренности бытия». Уэнсдей медленно, будто с большим усилием, перевела на него взгляд. «Моё одиночество — добровольный аскетичный подвиг. Ваше присутствие угрожает его чистоте. Отойдите, пока ваша банальность не вызвала у меня физиологической потребности в пустом желудке». Люциан отпрянул, будто его коснулись раскалённым железом, и растворился в толпе, стараясь сохранить остатки достоинства. Но он был лишь разведчиком. Словно по невидимому сигналу, к тёмной колонне потянулись другие. Борк, горгона из клуба дебатов, попытался поразить её эрудицией, процитировав Ницше в ужасном переводе. Уэнсдей поправила его, процитировав тот же отрывок на языке оригинала, добавив пару замечаний о слабом словарном запасе автора в области патологической анатомии. Парень сбежал. За ним последовал сирен по имени Франклин, который попытался продемонстрировать свою «дикую натуру» игрой на дудочке. Уэнсдей достала из складок платья маленькую флейту, извлекла из неё звук, от которого у Франка задржали колени и пропало всякое желание музицировать. Даже давинчи Пол попытался произвести впечатление, двигая конфетти, как снежинками, танцующими вальс. Уэнсдей просто подняла бровь и заметила, что его техника контроля над силой столь же слаба, как и его попытки подойти ближе. Но что-то было не так. Их попытки были не просто неуклюжими. В них сквозила какая-то натужная, азартная целеустремлённость. Они смотрели не на неё, а сквозь неё, будто стараясь выполнить задание. Уэнсдей отметила, как после каждого провала неудачник, отходя, ловил взгляд кого-то из толпы и почти незаметно качал головой. Игра. Но какая? Энид между тем постепенно гасла. Её смех стал натянутым, высоким, как треснувшее стекло. Небо в её глазах померкло, затянуто дымкой чего-то тёмного и беспокойного. Она видела, как к её Уэнсдей (да, именно её, черт возьми!) подходят эти… эти падальщики. Один за другим. И каждый раз, когда тёмная фигура у колонны отпугивала очередного просителя ледяной фразой, в груди Энид что-то сладко и болезненно сжималось от гордости, а затем тут же закипало от ярости при виде следующего. Её ногти, окрашенные в узор «радуга после урагана», непроизвольно удлинились, впиваясь в ладони. Она даже не заметила, как пролила свой синий светящийся напиток на Дивину. «Эй, пушистик, ты себя рвёшь на части, а она, похоже, даже не в курсе», — голос Йоко прозвучал у самого уха, заставив Энид вздрогнуть. Вампирша стояла рядом, попивая что-то тёмно-красное из хрустального бокала, её взгляд был полон нездорового любопытства. «Что? Я просто… она ненавидит толпу. Я её сюда привела, я должна следить, чтобы её не доставали», — пробормотала Энид, отводя взгляд. «Следить? Милая, ты смотришь на неё не как друг, а как маньяк-охранник на единственный алмаз в музее. А они, — Йоко кивнула в сторону группы парней, стоявших у стенки и что-то оживлённо обсуждавших, — смотрят на неё как на джекпот». Энид нахмурилась. «Какой ещё джекпот?» Йоко вздохнула с преувеличенным терпением. «Спор. Глупый, пошлый, чисто мужской. И очень, очень денежный. Сто монет от клана вампиров (инициатива Люциана, кстати), Пятьдесят от горгонов, двести от оборотней. Тот, кто добьётся от ледяной девы Аддамс хоть чего-то — улыбки, согласия на танец, номера телефона, ну или, в самых смелых мечтах этих идиотов, поцелуя — забирает весь банк. Они даже таблицу ведут, с рейтингом сложности». Грохот, который издала Энид, был не просто рыком. Это был низкий, вибрационный звук, исходивший из самой глубины её существа, заставивший пару ближайших студентов инстинктивно отпрянуть. В её глазах вспыхнул настоящий янтарный огонь, и светящиеся ожерелья на её шее вдруг замигали в тревожном, алом режиме. «Они… что? На неё… пари? Как на скаковую лошадь?!» «Или на редкий экземпляр ядовитой бабочки, которую нужно поймать в сачок», — уточнила Йоко, явно получая удовольствие. — «И, судя по твоей трансформации «милая пушинка» в «ярость лесного пожара», их ставки вот-вот обесценятся из-за непредвиденных обстоятельств в лице одной перевозбуждённой волчицы». Энид пыталась дышать. Она сжимала и разжимала кулаки, чувствуя, как по спине бегут мурашки, а кости тихо поскрипывают, реагируя на выброс адреналина. Она вспомнила слова матери: «Эмоции — это слабость, Энид. Настоящий оборотень контролирует зверя, а не наоборот». Но сейчас этот «зверь» не хотел контролироваться. Он рычал, метался и требовал одного: разорвать в клочья каждого, кто осмелился смотреть на её добычу, на её… на Уэнсдей. Она пыталась быть невозмутимой. Уэнсдей ненавидела, когда за неё решали. Она была сильной. Она могла сама разделать этих идиотов на запчасти словесной атакой. Энид должна остаться в стороне. Но тут к колонне направился Маркус. Бетта-самец из её стаи, её личный кошмар со времён детских игр. Высокий, с накачанными плечами и интеллектом комнатного растения. Он шёл с развальцем, уверенный в себе, как бульдозер. Энид видела, как он что-то говорит, жестикулируя, и Уэнсдей смотрит на него с таким же интересом, с каким рассматривала бы образец плесени под микроскопом. Но Маркус был настойчив. Он шагнул слишком близко, нарушив невидимый барьер, и занёс руку, явно намереваясь «нечаянно» коснуться её щеки или, что ещё хуже, одной из тех идеальных, чёрных кос. И этот рычаг сорвал с тормозов всё. Энид не побежала. Она рванула. Один мощный, стремительный толчок ногами, который больше напоминал старт спринтера или прыжок хищника. Толпа инстинктивно расступилась перед этим сгустком ярости в радужном платье. Она оказалась между Маркусом и Уэнсдей раньше, чем он успел моргнуть. Её рука, уже с полупроявившимися когтями, впилась ему в грудь и резко, со всей силой, отшвырнула. Маркус, не ожидавший атаки с фланга, с глухим «Уфф!» и выражением полного непонимания на лице приземлился на пол, поскользнувшись на чьём-то пролитом напитке. Гул в зале стих. Музыка продолжала играть, но теперь она звучала фоновым абсурдом. Все взгляды приклеились к этой троице: тёмная, неподвижная фигура у колонны, яростная, дышащая волчица перед ней и ошарашенный оборотень на полу. «Что за чёрт, Синклер?!» — зарычал Маркус, вскакивая. Его глаза мгновенно зажглись жёлтым огнём, а на руках взъерошилась шерсть. — «Убирайся к чертям! Ты портишь всю игру!» «ИГРУ?» — голос Энид гремел, наливаясь силой зверя, он вибрировал в тишине. — «Ты называешь это игрой?» Маркус, опьянённый злостью, унижением и вниманием публики, оскалился, обнажив клыки, которые были чуть меньше, но острее, чем у Энид. «Отстань, поздняя. Не твоё дело, если кто-то хочет развлечься с готической подстилкой. Хотя... » Он не успел договорить. Кулак Энид, сжатый в камень, обросший короткой жёсткой шерстью, со всей силой, на которую она была способна в гибридной форме, обрушился ему прямо в переносицу. Раздался отвратительный, сочный хруст, который был слышен даже в дальних углах зала. Маркус с подавленным воплем отлетел назад, вновь грохнувшись на пол, теперь уже схватившись за лицо, из которого хлынула тёмная, почти чёрная в тусклом свете кровь. «НИКОГДА, — проревела Энид, и в её голосе теперь слышался полноправный рык, — не называй её так снова. Никто не смеет так говорить с моей парой». В этот момент Уэнсдей, наблюдающая за разворачивающейся драмой с почти клиническим интересом, почувствовала нечто новое. Это была не просто благодарность или удовлетворение. Это была гордость. Горячая, приятная волна, подкатившая к горлу. Её волчица. Не сдержалась. Встала на защиту. Проявила первобытную, жестокую силу. Это было… восхитительно. Уголки её губ дрогнули, сотворив подобие улыбки, которую увидели лишь самые наблюдательные — Йоко и, как ни странно, Ксавьер, который побледнел ещё больше. Но Маркус, униженный, разъярённый и физически искалеченный, перевёл всю свою ярость на Энид. Боль сделала его слова особенно гнусными. «Ты! Дрянная полу-волчица! Никогда не сможешь по-настоящему превратиться! У тебя даже когти кривые! Ты позор для всей нашей стаи! Твоя мать была права, считая тебя недостойной стаи— ты просто пушистая, слюнявая ОШИБКА!» Каждое слово било, как нож, по самому больному месту Энид. Янтарный свет в её глазах не погас, но в нём появилась трещина — боль, уязвимость, годы насмешек и сомнений. Она замерла, её ярость на миг отступила перед этим давним, глубоким страхом. Она физически сжалась. И этого Уэнсдей Аддамс уже не могла вынести. Тихий, свистящий звук рассек воздух, и серебряная вспышка, поймавшая отблеск гирлянд, воткнулась в ладонь Маркуса, которой он опирался о пол, пригвоздив её к деревянным половицам с глухим стуком. Он завизжал — пронзительно, истерично, по-детски. В гробовой тишине, нарушаемой только этим воплем и битом музыки из колонок, Уэнсдей плавно, как тень, сошла со своего места. Она прошла мимо застывшей Энид, её чёрное платье не шелохнулось. Она наклонилась над Маркусом, её лицо было бесстрастной маской из белого фарфора, но в тёмных, бездонных глазах плясали отражения адского пламени. Она положила свою холодную, бледную руку на рукоять тонкого стилета и медленно, с тихим, скрежещущим звуком, провернула клинок в ране, будто отвинчивала крышку. Маркус забился в немой агонии, слёзы смешались с кровью на его лице. Уэнсдей наклонилась ещё ниже, её губы почти коснулись его окровавленного уха, и прошептала голосом, который был тише шипения змеи, но от которого кровь стыла в жилах даже у самых отъявленных изгоев в зале: «Если хоть один звук, напоминающий эти слова, когда-либо снова покинет твой жалкий, сломанный рот, в адрес моей волчицы, я найду тебя. И я не буду использовать сталь. Я буду использовать твои же кости, чтобы вырезать извинения на твоей коже, пока ты будешь в сознании, чтобы всё чувствовать. Понятна твоя примитивная собачья психология?» Он мог только закивать, закатывая глаза, его тело сотрясали судороги. Уэнсдей выдернула нож одним резким, профессиональным движением хирурга. Струйка крови брызнула на подол её платья. Она небрежно вытерла клинок о плечо Маркуса, оставив алый мазок на его рубашке, и поднялась во весь рост. Её взгляд, холодный и всевидящий, медленно обвёл толпу, останавливаясь на каждом из тех, кто участвовал в пари. Они отводили глаза, бледнели, пятились. Из толпы раздался одобрительный, протяжный свист. Йоко, не скрывая ухмылки, крикнула: «Ну что, джентльмены? Банк закрыт? По-моему, победительница определилась, даже не зная правил вашей жалкой игры». Дивина, сияя от восторга, добавила: «О да! Кажется, приз сам выбрал своего обладателя. И обладателя с клыками и когтями!» Энид, всё ещё дышащая часто, с подрагивающими от адреналина и остаточной боли руками, почувствовала лёгкое прикосновение к своей талии. Холодные пальцы Уэнсдей легли на её бок, уверенно и чётко обозначая территорию. Энид, движимая внезапным, всепоглощающим порывом победившей, защитившей своё волчицы, обвила руку вокруг тонкой, почти хрупкой на вид талии Уэнсдей и притянула её к себе. Плотно. Защищая. Заявляя права перед всей этой одуревшей от зрелища публикой. Она оскалилась в широкой, дикой улыбке, без тени сомнения, обнажив острые, чуть удлинённые клыки, на которых играл свет. И тогда случилось невероятное. Уэнсдей Аддамс не отпрянула. Не вырвалась с ледяной отповедью. Она позволила этому случиться. Более того — она сделала шаг навстречу. Её тёмная голова опустилась, коснувшись светлого плеча Энид. Она прижалась. Не сильно, но ощутимо. Её свободная рука легла на руку Энид, обвивающую её талию, не чтобы убрать, а как будто зафиксировать. Это был жест принятия. Покорности силе, что её защитила. Парни, участвовавшие в споре, стояли с лицами, на которых читалось полное поражение. Их азартная, похабная игра обернулась против них, показав, что их понятия о «победе» и «завоевании» — жалкая пародия на ту дикую, инстинктивную преданность и яростное обладание, которое только что продемонстрировали эти две девушки. Они проиграли, даже не начав. *** Они вышли из зала вместе, не обращая внимания на перешёптывания, восторженные взгляды и панику вокруг Маркуса (Йоко уже лениво говорила кому-то: «Да просто отведите его в лазарет, он оборотень, заживёт»). Дверь закрылась за ними, отсекая безумный шум. Их встретила тишина длинного, каменного коридора, освещённого лишь лунным светом, струившимся из высоких арочных окон. Воздух был прохладен и пах старым камнем, воском и свежестью ночи — это был глоток свободы после удушья вечеринки. Они прошли так несколько шагов, плечом к плечу, в странном, новом для них соприкосновении. И вдруг Энид, как ошпаренная, резко отвела руку. Адреналин отступил, и на его место хлынула смущённая, горячая волна осознания. «Извини, я… я не знаю, что на меня нашло. Я просто… эти идиоты, их пари… а он посмел тебя назвать… и я…» «Замолчи, Синклер», — прервала её Уэнсдей, но её голос не был резким. Он был ровным, обдуманным. Она остановилась и повернулась к Энид, загораживая ей путь. Лунный свет падал на неё сбоку, вырисовывая резкой тенью её профиль, делая её похожей на статую из чёрного мрамора и слоновой кости. — «То, что ты сделала, не было просто защитой соседки по комнате от неприятного типа. Это был вызов. Публичный. И демонстрация силы. Не моей силы. Твоей». Энид замерла, пытаясь расшифровать эти слова. «Ты назвала меня «своей парой», — продолжила Уэнсдей, произнося эти слова с непривычной, почти чувственной медлительностью. — «В присутствии всей твоей стаи, половины академии и, что немаловажно, моих потенциальных… надоед. В мире, где символика и иерархия значат больше, чем слова, это не просто метафора, Энид. Это заявление. Ты повесила табличку «Не трогать. Собственность Синклер» на то, что многие считали ничейным и потому желанным трофеем». Энид чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. «И… и что это значит?» Уэнсдей сделала шаг вперёд, сокращая и без того маленькое расстояние между ними. Её тёмные глаза, казалось, поглощали лунный свет, не отражая его. «Это значит, что ты заявила права. Теперь ты обязана их отстаивать. Не перед этими жалкими щенками», — она кивнула в сторону зала, — «а передо мной. Ты взяла на себя ответственность за то, что объявила своей. И я не терплю халатности в обращении с собственностью». Она развернулась и пошла дальше по направлению к их общежитию, оставив Энид стоять одной в луже лунного света, с бешено бьющимся сердцем, окровавленными костяшками и головой, идущей кругом. Вечеринка закончилась. Но что-то другое, чудовищно сложное, пугающее и невероятно волнующее, только началось. *** Следующие дни в «Невермор» прошли под знаком новой, необъявленной реальности. Спор был позорно раскрыт, его участники стали всеобщим посмешищем. Маркус исчез из поля зрения с гипсом на руке и повязкой на голове, стараясь не попадаться на глаза ни Уэнсдей, ни Энид. А между соседками по комнате установилось странное, напряжённое перемирие, насыщенное невысказанными вопросами. Уэнсдей действительно начала «тренировки». Как-то вечером, когда Энид пыталась делать домашнее задание по лирической поэзии уродцев, Уэнсдей без предисловий подошла, взяла её за запястье (холодные пальцы вызвали мурашки) и вывернула руку в неудобное положение. «Твой удар в носовую перегородку был эмоционально заряжен, но анатомически неэффективен, — деловито заявила Уэнсдей. — Ты использовала силу кулака, а нужно направлять удар вверх, основанием ладони. Так ты гарантированно отправишь осколки в мозг, а не просто вызовешь кровотечение и слёзы». Энид, ошеломлённая, позволила ей манипулировать своей рукой. «Ты… хочешь научить меня ломать людям носы?» «Хочу научить тебя защищать то, что ты назвала своим, с максимальной эффективностью, — поправила её Уэнсдей. — Если уж ты решила играть в дикую волчицу, будь добра, освой азы. Завтра разберём уязвимые точки на теле оборотня. Их меньше, чем у человека, но они есть». И так начались их странные уроки. Уэнсдей оказалась педантичным и безжалостным учителем. Она приносила схемы, делала замечания о балансе и импульсе, заставляла Энид отрабатывать удары на мешке с песком, который она каким-то образом утащила из спортзала. Временами Энид ловила себя на том, что наблюдает не за техникой, а за сосредоточенным лицом Уэнсдей, за тем, как тёмные глаза вспыхивают азартом, когда Энид правильно выполняет приём. Всё изменилось. Теперь, когда они шли по коридорам, Уэнсдей позволяла Энид идти чуть впереди, как бы признавая её роль щита. Энид, в свою очередь, стала более… наблюдательной. Она отслеживала взгляды, брошенные в сторону Уэнсдей, и её собственный взгляд теперь мог остановить слишком назойливого поклонника куда эффективнее, чем любая угроза. Йоко называла это «синдромом дракона, охраняющего своё золото», и Энид уже не спорила. Но больше всего Энид волновали моменты тишины. Когда они сидели в своей комнате, разделённой теперь незримой, но прочной линией, Уэнсдей могла задумчиво смотреть на её руки и спрашивать: «Болят ли костяшки?» или «Чувствуешь ли ты, как срастается кости у тебя? Оборотническая регенерация — интересный феномен». И это не было любопытством к боли. Это была… забота. В её извращённой манере. Однажды, после особенно изнурительной «тренировки» по обезвреживанию противника с помощью заколки для волос (Уэнсдей: «Идеальное орудие. Мало кто ожидает, что оно доступно и смертельно»), Энид сидела на своём розовом ковре, обдувая покрасневшие пальцы. Уэнсдей что-то писала в своём дневнике у окна. «Знаешь, — тихо сказала Энид, не глядя на неё, — я тогда, на вечеринке… я не смогла бы так просто ударить его, если бы он сказал это о ком-то другом. Даже о себе. Но когда он сказал это о тебе… внутри всё просто взорвалось». Уэнсдей перестала писать. Она медленно закрыла дневник. «Почему?» «Не знаю. Просто… ты не «подстилка». Ты не трофей. Ты — Уэнсдей. Ты… особенная. И они не смеют даже смотреть на тебя с такими мыслями». Энид обняла свои колени, пряча лицо. Последовала долгая пауза. Потом Уэнсдей встала и подошла к своему сундуку. Она что-то искала в его глубинах, а затем вернулась и протянула Энид маленькую, тёмную коробочку, завязанную чёрной лентой. «Что это?» «Открывай». Энид развязала ленту. Внутри, на чёрном бархате, лежало ожерелье. Но не простое. Оно было с камнем тёмно-рубинового цвета, почти чёрным в тени, и имела форму… стилизованного сердца. Сквозь полупрозрачный материал камня было видно что-то тёмное в центре. «Это…» «Рубин с центром из загустевшей капли моей крови, — бесстрастно объяснила Уэнсдей. — Семейный секрет. Считается жестом крайнего доверия и… принадлежности. Тот, кто надевает это ожерелье, получает частицу силы дарителя и становится частью семьи. Символически, разумеется». Энид смотрела на украшение, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. Это было чудовищно. Готично. И безумно романтично в контексте их мира. «Ты хочешь, чтобы я… носила на шее твою кровь?» «Я хочу, чтобы ты приняла мою метку. Чтобы связь, которую ты так громко заявила, была скреплена не только твоим кулаком, но и моим… вкладом». В голосе Уэнсдей впервые слышалась неуверенность, спрятанная под слоем формальности. Энид не раздумывала. Она взяла подвеску и зацепила её на шее. Ощущения были необычными, прохлада металла на шее была максимально приятна, а усиленное обоняние оборотня уловило слабый запах, который она инстинктивно знала — кровь. Это был запах Уэнсдей. Темноты, силы и чего-то бесконечно ценного. Она закрыла глаза, сдерживая странные слёзы. Когда она открыла их, Уэнсдей стояла прямо перед ней. Ближе, чем когда-либо. Её лицо было серьёзным. «Ты приняла мою метку, — тихо сказала Уэнсдей. — Теперь ты действительно моя. И я… — она сделала паузу, как будто слова давались ей с трудом, — я твоя. Это обязательство. На всю жизнь. Или до тех пор, пока одна из нас не решит разорвать его, что повлечёт за собой… неприятные последствия». Энид встала, чтобы быть с ней на одном уровне. «Никаких «неприятных последствий». Я не передумаю». Она посмотрела на её губы, бледные и тонкие. «А можно… скрепить это обязательство чем-то ещё? Кроме ожерелья и кулаков?» Уэнсдей замерла. Она видела вопрос в её глазах. И вместо того чтобы отшатнуться, она медленно, почти невесомо, наклонила голову. Это было разрешение. Энид закрыла расстояние между ними. Их первый поцелуй не был стремительным или страстным. Он был осторожным, исследовательским. Губы Уэнсдей оказались на удивление мягкими, и холодными, как мрамор под луной. Энид чувствовала на них сладковато-металлический привкус, привкус крови, который сводил зверя внутри неё с ума, заставляя сдерживать желание выпиться зубами в нежную кожу шеи девушки перед ней. Она положила руки ей на плечи, боясь быть слишком настойчивой. Но Уэнсдей ответила. Её руки поднялись и легли на талию Энид, притягивая её ближе. Холод встретился с теплом, тьма с радугой, смерть с жизнью — и нашла в этом странную, совершенную гармонию. Когда они наконец разъединились, дыхание Энид сбилось, а у Уэнсдей на щеках играл лёгкий, едва уловимый румянец — самый красноречивый признак волнения, на который она была способна. «Интересное ощущение, — прошептала Уэнсдей, не отпуская её. — Как асфиксия, но без неприятных последствий. Я хотела бы изучить его более… детально». Энид рассмеялась, счастливая и лёгкая. «О, Уэнс, мы можем изучать его сколько угодно. Теперь у нас на это есть… ну, вечность. Или пока не надоест». «Надоест? — Уэнсдей подняла бровь, и в её глазах мелькнула знакомая искорка чёрного юмора. — Сомневаюсь. У меня уже есть план из семи пунктов, как использовать твои клыки в усовершенствованных боевых техниках. И это только начало». И под холодным светом луны, в комнате, разделённой пополам тьмой и радугой, они стояли, обнявшись — защитница и её тёмная леди, волчица и её призрачная награда, две половинки одного целого, нашедшие друг друга в самом неподходящем месте и самым неподходящим образом. Их история только начиналась, и она обещала быть долгой, сложной и совершенно непредсказуемой. Как и всё, к чему прикасалось Аддамс.