Пробить потолок

Сознание вернулось к Джуди не всплытием, а падением. С высоты в ледяной омут. Льдистая вода, резкая и неумолимая, хлестнула её по лицу, залилась за воротник, пробежала по спине леденящей дрожью. Она закашлялась, задыхаясь, и открыла глаза — или то, что от них осталось. Боль была первым, что она осознала. Не тупая, а резкая, режущая, сконцентрированная в затылке — там, где её ударили. Она пульсировала с каждым ударом сердца, отдаваясь в висках тупым, оглушающим гулом. Всё вокруг плыло, расплывалось, двоилось. Попытка сфокусировать взгляд заставила глаза слезиться от напряжения. Она была мокрая насквозь. И холод — не зимняя свежесть, а промозглый, въевшийся в кости холод давно промокшего и забытого тела. Сколько раз её уже поливали, пытаясь вернуть в сознание? Инстинктивно она потянулась рукой к голове — и движение оборвалось резким рывком. Руки не слушались. Их что-то держало, жёстко и безжалостно. Она сидела, прикованная к чему-то твёрдому. Ноги тоже. Мысли разбивались, как стекло о камень. Гараж… темнота… удар… Но стоило потянуться за следующей деталью, как первая выскальзывала, растворяясь в тумане боли. От бессилия и дезориентации из её горла вырвался стон — низкий, хриплый, нечеловеческий. — Знаешь, что самое смешное? Голос прорвался сквозь вату в ушах. Низкий, с хрипотцой, будто говорящий перебирал битое стекло. — Ты действительно пришла. Одна. Как по расписанию. Прямо как тогда, в участок — вся такая правильная, с горящими глазами. Прежде чем она успела что-то понять, чья-то рука вцепилась ей в подбородок — не хватка, а капкан. Пальцы вдавились в кость, выворачивая голову вверх. Боль в затылке на мгновение уступила новой, свежей агонии. Сквозь слёзы и пелену она увидела силуэт. Мужской. Но собранный из кривых углов и неестественных изгибов. Живой кошмар, а не человек. Её голову с силой швырнули в сторону. — Твой лис… — голос задумчиво продолжил где-то рядом. — Интересно, где он сейчас? Рвёт на себе волосы? Ломает двери? Или уже понял, что ты — просто ещё одна ошибка в его долгой череде ошибок? Ник. Имя вонзилось в её сознание, как спасательный крюк в ледяную стену. Она оставила его. Обманула. Бросила на столе это жалкое «прости» и ушла сюда. Навстречу этому. Картина, наконец, сложилась в голове с жестокой, неумолимой чёткостью. Боль, холод, беспомощность — всё обрело смысл. И с этим смыслом пришла ясность. Она заставила себя дышать глубже, сосредоточилась, пытаясь просканировать пространство. И в этот момент в её руку — резко, без предупреждения, вонзилась острая боль. Укол. Она зашипела, инстинктивно дёрнувшись, но что-то врезалось в запястья ещё глубже. — Не волнуйся, почти готово, — проговорил он с мокрой, булькающей усмешкой. Капли слюны брызнули ей на щёку. — Нужно лишь пару штрихов… и ты должна быть в сознании. Пусть и далёком от реальности. Последняя доза. Сыворотка. Он колол ей «Зверя». И тогда она почувствовала — нет, осознала — то, что было с ней всё это время, но на что не обращала внимания в тумане боли. На её голове, помимо её собственных ушей, торчали… другие. Длинные, чуткие, покрытые тонкой шерстью. Заячьи уши. Такие же, как тогда, после клуба, после первой дозы. Они шевелились, улавливая каждый звук — его тяжёлое дыхание, капли воды, скрип далёких балок. Её слух был иным. Острым, объёмным. Превращение уже началось. Идиотка. Пришла сдаться. Без плана. Без надежды. Просто… чтобы всё закончить. Отчаяние сменилось ледяным, безэмоциональным гневом. Она зарычала, всем телом рванувшись вперёд, игнорируя боль. — Цыц! — его голос ударил, как хлыст. — Ты не хищник! Ты — кролик. И будешь вести себя соответственно. Спокойно. Покорно. Иначе…ничего не выйдет — он наклонился так близко, что она увидела мутные, жёлтые белки его глаз, посмотрел еще минуту, заставляя успокоиться, и отошел.  Она наконец смогла прояснить взгляд. Помещение было другим — не тем тёмным гаражом. Оно было просторным, залитым резким светом от люминесцентных ламп, мигающих в углу. Она сидела в каком-то кожаном кресле, больше напоминающий стул с подлокотниками, с железными вставками, потертом, с потрескавшейся обивкой. Руки и ноги были прикованы к нему пластиковыми стяжками, впивающимися в плоть. На запястьях уже проступали кровавые борозды от её яростных попыток вырваться. Её взгляд скользнул по комнате и замер. На столе рядом с тем, кто должен был быть Калебом, лежали её личные вещи. Её телефон. Чёрный корпус был поцарапан, но экран цел. Рядом — несколько шприцов, наполненных мутноватой жидкостью разного оттенка. Сыворотка. Инструменты его безумия. — Где мы? — её голос прозвучал требовательно, гораздо твёрже, чем она ожидала. Калеб (это должен был быть он) усмехнулся её дерзости. Теперь она могла его разглядеть. И это зрелище заставило сжаться всё внутри. Он был живописным воплощением распада. Его тело, когда-то крепкое и мощное, несмотря на возраст (барсук, вспомнила она), теперь выглядело так, будто его медленно пожирала изнутри какая-то чудовищная болезнь. Кожа, сероватая и обвисшая, местами прорывалась, обнажая кости, выпирающие под странными, неестественными углами. Он передвигался медленно, волоча одну ногу, и каждый вдох давался ему с трудом, вырываясь хрипом. На него было противно смотреть. Это было живое свидетельство того, что «Зверь» делает с теми, кто не может его контролировать. — Уж точно не там, где были координаты. Я не настолько тупой, — прохрипел он, подходя ближе. Его дыхание пахло гнилью и химикатами. — Да и плевать на тот район хищников. Мне нужно было время и тишина, чтобы вернуться в нормальное состояние, прежде чем… ну, ты знаешь. Так что передай потом полиции спасибо — бросили всё своё внимание на эвакуацию, пропуская столько деталей мимо. А, постой… — он фальшиво хлопнул себя по лбу. — Ты же совсем скоро не сможешь говорить. Как я мог забыть. Он закашлялся, и этот кашель перешёл в долгий, надрывный приступ. Он согнулся пополам, выплюнув на бетонный пол сгусток тёмной, почти чёрной крови. — А ты уверен, что сам-то доживёшь до этого момента? — холодно, почти скептически спросила Джуди. Страха не было. Вернее, он был, но где-то глубоко, закованный в сталь решимости. Показывать его ему — бессмысленно. Она уже давно на поле - пропуск хода. И теперь игра шла по другим, более жёстким правилам. Он тяжело дышал, опираясь руками в пол, его спина судорожно вздымалась. — Я-то уж точно… — он с трудом поднял голову. — А твои родители… не уверен. Взгляд Джуди стал ледяным. — Что ты с ними сделал? — Пока ничего. Но если ты откажешься от последней дозы… могу многое. А так они… отдыхают. Без сознания. В доме твоего почившего дяди. Помнишь ещё такого? — Его ухмылка растянула потрескавшиеся губы, и в ней было столько гнусного знания, что Джуди почувствовала тошноту. Он знал. Он знал всё. — Дядюшка… — продолжил он, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Отличный был делец. Поставлял… сырьё. Для первых опытов моего брата. Говорят, у него была целая сеть по Райнотауну. А потом… потом он стал бояться. Задёргался. Захотел выйти из игры.» Калеб наклонился к ней, и его дыхание пахло могилой. — Знаешь, как выходят из нашей игры? Она молчала, глотая ком в горле. Её дядя. Поставщик. Связался с грязными делами семьи Торнов. Ирония была настолько горькой, что её чуть не вырвало. Весь её страх перед ним, все травмы детства — и он был всего лишь мелким винтиком в машине того зла, что теперь стояло перед ней. — Но это лирика, — он отмахнулся, будто от надоедливой мухи. — Вернёмся к тебе. К твоему… выбору. — Какому выбору? — её голос сорвался. — Ты уже вколол мне свою дрянь без согласия! Он резко выпрямился, и в его мутных глазах вспыхнул огонёк настоящей, неконтролируемой ярости. — Согласие? Ты думаешь, это химический коктейль? Это — ключ! Ключ, который ты должна повернуть сама! Изнутри! Иначе дверь не откроется! Твоя кровь, твоя ДНК — они нейтральны! Если ты сама не готова принять полный облик зверя по собственному желанию, то я блять никак не смогу сделать из тебя противоядие!Твоя кровь нихера не будет нейтрализатором «Зверя», если я просто накачаю тебя сывороткой, нацеленной на хищника! Он почти кричал, слюнявя, его тело тряслось от напряжения. И в этом выкрике была страшная, обнажённая правда. Он не просто мучил её. Он пытался заставить её согласиться. Стать соучастницей. Мысли в её голове завертелись с бешеной скоростью. Желание. Принятие. Противоядие. Куски пазла с громким, почти слышным щелчком встали на место. — Мне казалось, если я уже принимала «Зверь»… то моё желание отвечает за перевоплощение, — её голос прозвучал тихо, но чётко, разрезая липкую тишину. Она подняла глаза на Калеба, вглядываясь в его нечеловеческие черты. — Вы уже что-то «починили» в моих генах. Так зачем мне ещё дозы? Калеб замер. Его барсучьи глаза, обычно полные маниакального блеска, на мгновение отразили панику. Панику человека, которого поймали на лжи. Он попытался отвести взгляд, но было уже поздно. — Да потому что так грань между сущностями меньше! Значит изменить облик легче! — выпалил он, раздражённо дёрнув плечом, и голос его сорвался на рычание. — Ты бы не пошла на такое добровольно! Он проговорился. Слова повисли в воздухе, отравленные правдой. Грань меньше. Джуди мысленно повторила эту фразу. Не «исчезает», не «стирается». А именно меньше. Как будто две половины склеиваются намертво таким клеем, который потом не оторвёшь. Чем больше доз, тем прочнее склейка. И в один прекрасный день кролик и девушка перестанут быть двумя сущностями, а станут одним неразделимым, неконтролируемым… чудовищем. Как он. Навсегда. Но если она сама, сознательно, примет свою животную сущность, совершит превращение по своей воле… Тогда это будет союз, а не слияние. Диалог, а не диктат. И шансов найти обратную дорогу, сохранить в себе и то, и другое, будет больше. Её кровь, не отравленная его сывороткой, станет… чистым антидотом. Не только для неё. Возможно, и для него. Сердце Джуди бешено заколотилось, но теперь не только от страха. От азарта. От крошечной, дрожащей надежды. — А если я попробую? — прошептала она, почти не веря, что решается это сказать. — Чего? — Он замер, явно не ожидая такого поворота. Его раздражение сменилось недоумением, а затем — холодной, подозрительной внимательностью. — Я сама. Перевоплощусь. В свою сущность. В кролика, — она сделала шаг вперёд, её взгляд не дрогнул. — В теории я же могу это сделать. Ты отпустишь моих родителей? Калеб рассмеялся — коротким, хриплым, полным глубочайшего презрения звуком. В этом смехе не было ни капли веселья. Только цинизм и горечь. — Да я их и не держу. Они лишь в отключке. Я просто не буду их трогать, как и договорились, если ты сделаешь всё добровольно. Добровольно. Какое уродливое слово в его устах.

***

Ник мчал в участок так, будто за его спиной горел ад. Дорога от Финика превратилась в смутное пятно — светофоры мелькали красными вспышками мимо, гудки других машин растворялись в рёве его собственного двигателя. Если к фенеку он лишь "слегка превысил", то теперь ему было плевать на всё. Правила, приличия, саму физическую целостность машины. Единственной мыслью, выжигающей мозг, было: Она могла не уйти. Могла остаться. Он бросил машину прямо перед ступенями участка, не заглушив, дверь хлопнула на ветру. Тело его горело адреналиновым огнём, каждый мускул был напряжён до предела, челюсти сжаты так, что ныли зубы. Но под этой лавой ярости и решимости, в самой глубине, теплилась крошечная, жалкая искра надежды: Пусть она будет в кабинете. Пусть Финик ошибся. Пусть она просто...спит на диване, пропуская его звонки.  Он влетел в здание, пронёсся мимо стойки, где Бенджамин что-то говорил ему вслед, промчал мимо открытого кабинета Бого, откуда донёсся окрик капитана. Звуки не доходили до сознания — они были лишь помехами на пути. Дверь в их кабинет он не открыл — он высадил её плечом, ворвавшись внутрь. Никого. Воздух пах кофе и духотой. На стуле Джуди висела куртка. Сердце судорожно сжалось, но взгляд уже метнулся к его столу, осматривая помещение. И замер. Жёлтый стикер. Один. Посередине столешницы, где обычно лежали только папки и его телефон. Яркое, кричащее пятно в серости утра. Он подошёл, движения стали вдруг медленными, тягучими, как во сне. Пальцы схватили бумажку, оторвали с поверхности с таким усилием, что тонкая бумага затрепетала, готовая разорваться. Одно слово. Выведенное её нервным, угловатым почерком, который сейчас казался чужим, злобным. «Прости.» Прости. Он уставился на него, не веря. И это "прости" вдруг стало самым отвратительным, самым мерзким словом на свете. Оно не снимало вину. Оно её констатировало. Оно было актом трусости. Брошенным через плечо на бегу. — Ник, что происходит? — донёсся с порога встревоженный голос Бенджамина. Но Ник уже не слышал. В его ушах зазвенела тишина, которую разорвал только его собственный, низкий, животный рык. Он смял стикер в кулаке, чувствуя, как бумага впивается в кожу, и швырнул его через всю комнату, в сторону её стула. Потом, с тем же рёвом, в котором смешалась боль, ужас, ярость и полное, беспомощное отчаяние, он взмахнул рукой и сбросил на пол всё со своего стола. Папки, монитор, кружка с остывшим кофе — всё полетело с оглушительным грохотом, разбиваясь, рассыпаясь. Он упёрся ладонями в голую столешницу, наклонился, закрыв глаза. Дышал тяжело, прерывисто, будто только что пробежал марафон. Грудная клетка вздымалась. Бена уже не было слышно, видимо ушел, испугавшись.  Ненавижу. Ненавижу тебя, Хоппс. Как ты посмела. Зачем? Я же просил.  Ник допустил её до самого края, к самым тёмным частям себя, договорился быть честными — а она взяла и ушла. Оставила в неведении. Одна. Он открыл глаза. Они были сухими и горящими. Но где бы она ни была — Ник её найдет.  Он резко развернулся, налетел на её стул, схватил куртку. Движение было таким резким, таким полным слепой ярости, что стул с грохотом опрокинулся назад. Ник даже не взглянул. Он уже был на пороге, когда массивная фигура заполнила проход. Буйволсон стоял, как скала. Его лицо было гранитной маской, но в глазах читалось понимание чего-то серьёзного. — Куда ты собрался, Уайлд?! Голос капитана прозвучал как удар хлыста, но Нику было не до субординации. Он попытался отодвинуть его, двинувшись вперёд:  — Дай пройти! Бого не дрогнул. Вместо этого его рука, быстрая и сильная, как молот, схватила Ника за предплечье и рванула на себя, отшвыривая обратно в кабинет. Дверь с грохотом захлопнулась. — Пока ты мне чётко и по делу не скажешь, что здесь происходит, ты отсюда никуда не выйдешь! — прогремел капитан, занимая позицию перед дверью. Два взгляда встретились. Воздух между ними зарядился электричеством, готовым вспыхнуть. Ярость Ника, и без того бурлящая, наткнулась на непробиваемую стену воли начальника. — Мне нужно идти! Сейчас же! — Ник почти кричал, снова пытаясь прорваться. На этот раз Бого действовал жёстче. Он не просто оттолкнул — он двинулся вперёд, использовав свой вес и низкий центр тяжести, и ударом в грудь отправил Ника на пол. Тот рухнул на спину с глухим стуком и коротким, злым рычанием. — Я закрою тебя за решётку до выяснения обстоятельств, если будешь действовать в ослеплении! — голос Бого не повысился, но в нём зазвучала сталь настоящей угрозы. И тогда из груди Ника вырвалось то, что он даже сам не осознавал, пока это не прозвучало — голая, отчаянная боль: — Да лучше бы вы её посадили за решётку! Слова повисли в звенящей тишине, тяжёлые и ужасающие своей искренностью. Он её потерял. Она была где-то там, одна, с маньяком. И в этот миг он понял: лучше бы он сам запер её. Взял и запер в этой самой комнате, на замок. Пусть ненавидела бы его до конца дней. Пусть ломала мебель и кричала. Но была бы в безопасности. Живая. Бого перевёл дух, его взгляд смягчился на долю секунды, сменившись пониманием, а затем снова стал жёстким, деловым. — Где Хоппс? — Я не знаю, — Ник выдохнул, поднимаясь с пола. Он отряхивался, но его движения были механическими. Он стряхивал невидимую пыль не со своих джинсов, а с её куртки, которую всё ещё сжимал в руке. Жест бессмысленной, запоздалой нежности. Её здесь не было, но бросить её вещь, как что-то ненужное, он не мог. — Как это — не знаешь? Вы же уехали вместе. — Я просил её остаться здесь! Но она ушла! — голос Ника снова набрал громкость, но теперь в нём звучала не ярость, а мучительная беспомощность. — Ушла, чёрт возьми, не знаю куда! И, зная Зайку, она пошла на встречу с Калебом! Я узнал, что её родителям угрожали. Они исчезли. И Хоппс... она бросилась их "спасать". Одна. Снова полезла в самое пекло одна! Бого молча слушал, его тяжелое выражение лица было непроницаемым.  — Ник, если ты сейчас сорвёшься и помчишься за ней сломя голову, мы рискуем потерять сразу двух офицеров. Одного — из-за безрассудства, другого — из-за слепой ярости. Слова капитана, как ледяная вода, окатили Ника. Разум, на секунду прояснившись, схватился за эту логику. Бого был прав. Куда он побежит? В нём сейчас говорят только эмоции. То, чего он так боялся и избегал годами — эта слепая, всепоглощающая привязанность, которая сейчас грозила погубить их обоих. Он не знал, где она. Не знал, с чем столкнётся. Как он поможет ей, если сам будет метаться, как раненый зверь в клетке? Он тяжело вздохнул, поднеся руку ко лбу, а затем вцепился пальцами в свои огненные волосы, сдавливая виски, будто пытаясь вправить мозги на место. Ник отвернулся к окну. За стеклом кипела мирная, обыденная жизнь: машины, пешеходы, падающий снег. Мир, который не знал, что где-то в его глубинах одна упрямая, бесстрашная крольчиха, возможно, уже борется за свою жизнь. — Хоппс — офицер полиции, — твёрдо произнёс Бого, нарушая его тягостное раздумье. — Не ребёнок. Несмотря на комплекцию, она доказала, что может постоять за себя. Давай действовать по уму. Попробуем её отследить. По телефону. По камерам уличного наблюдения. Нам нужен её путь. А потом — действуем. Но вместе. По плану. Ник медленно кивнул, разворачиваясь от окна. Он отложил в сторону кипящую ярость, леденящий страх, беспомощную боль. Сложил их в тот самый "дальний ящик", о существовании которого знал только он — железный сейф в глубине души, куда он годами прятал всё, что могло помешать работе. Разум должен был стать чистым. Только так он не наделает ошибок. Только так у неё будет шанс. Он аккуратно повесил её куртку на спинку поднятого стула, поправил складки. Маленький, бессмысленный ритуал порядка в мире, который рухнул. — Пошли, — сказал он Бого, и его голос звучал уже ровно, почти безэмоционально. — Начнём с камер на парковке. И нам нужен доступ к сотовым вышкам. Сейчас же. И он вышел из кабинета, не оглядываясь на смятый жёлтый клочок бумаги в углу. Но образ этого слова — "прости" — горел у него на сетчатке, как клеймо. Оно будет гореть там, пока он не найдёт её. И тогда... тогда он разберётся со всем. С Калебом. С её безрассудством. И с этой раной, которую она ему нанесла.