Пробить потолок

Запах снега, бензина и холодного металла заполнил салон машины, но Ник его не чувствовал. Он чувствовал только одно – леденящую пустоту в груди, на месте, где ещё утром было что-то тёплое и живое. Его пальцы вцепились в руль так, что суставы побелели. Взгляд, острый и невидящий одновременно, скользил по унылому пейзажу за окном. Район «Сахара-Сквер» встречал его мёртвой тишиной и длинными, однообразными рядами гаражей, похожими на грязные, облупленные зубы. След от её скутера, уловленный камерами на подъезде одного из домов, бесследно растворялся здесь, в этом лабиринте забвения. Камеры здесь кончались. Цивилизация кончалась. Оставалось только это – кирпичные коробки под тяжестью снега, разбитые стёкла, чёрные глазницы пустых окон. Он вышел из машины, и холодный воздух вонзился в лёгкие, как тысячи иголок. Он его не заметил. Его тело, всё ещё одетое лишь в лёгкую куртку, горело изнутри адреналиновым огнём ярости и страха. Где ты? Мысль стучала в висках, однообразная и навязчивая, как капли воды под пыткой. Он начал с первого ряда. Не стучал – выламывал ржавые замки плечом, если они не поддавались. Врывался внутрь, и его взгляд, привыкший к мгновенному анализу, выхватывал из полумрака лишь старый хлам, запах плесени и крысиного помёта. Пустота. Следующая. И следующая. — Хоппс! — его голос, хриплый от напряжения, разбивался о кирпичные стены и возвращался к нему жалким эхом. — Джуди! Ответом была только всепоглощающая тишина. Она давила на уши, гудела в них нарастающим звоном отчаяния. С каждым пустым гаражом, с каждым безнадёжным криком, ледяная глыба в его груди росла, сжимая лёгкие, сдавливая сердце. Он представлял её где-то здесь. В темноте. Одна. С ним. И от этих картинок мир вокруг терял цвет, превращаясь в чёрно-белый кошмар. Бого прав. Я слепой идиот. Куда я лезу без плана? Пока капитан остался искать реальные следы Калеба и пропажи ее родителей, я выбрал неизвестность - ради нее.  Но план требовал времени. Разума. Хладнокровия. А у него не было ничего. Только потребность - найти ее, даже после малейшей зацепки.  Ник уже дошёл до третьего ряда, его руки были исцарапаны о ржавчину и лед, дыхание рвалось из груди белыми клубами пара. Солнце, бледное и холодное, клонилось к горизонту, отбрасывая длинные, синие тени. Время утекало сквозь пальцы, как песок. С каждой минутой шансы таяли. С каждой минутой он чувствовал, как что-то важное и хрупкое внутри него самого трещит по швам. И тогда в кармане завибрировал телефон. Ник инстинктивно схватился за него, сердце ёкнуло дикой, иррациональной надеждой. Она. Но на экране горело имя: ФИНИК. Ярость, мгновенная и ослепительная, ударила в голову. Этот ублюдок. Этот подлый, циничный ублюдок, который отвёл его в сторону, который знал и позволил ей уйти одной. Ник едва не швырнул телефон в сугроб. Рука сжалась, готовая раздавить хрупкий корпус. Но… а если? Что-то внутри, холодный, расчётливый остаток разума, уцелевший под лавой эмоций, шепнул: Он звонит. Значит, есть причина. Может знать что-то. Борьба между ненавистью и надеждой длилась мгновение. Надежда, грязная и предательская, победила. Палец дрогнул и нажал на кнопку принятия вызова. — Что. — Его голос прозвучал не как вопрос, а как угроза. Низкий, сиплый, полный невысказанного обещания расправы. В трубке на секунду повисло тяжёлое молчание. Потом голос Финика, без обычной насмешливой оболочки, грубый и натянутый: — Я получил сообщение. Два слова. И мир вокруг Ника снова перевернулся. Воздух вырвался из его лёгких коротким, болезненным выдохом. Он прислонился спиной к ледяной стене гаража, чувствуя, как ноги на мгновение подкашиваются. — От неё? — спросил он, и его собственный голос показался ему чужим, хрупким. — Точку. — Финик выдохнул, и в его тоне прозвучало странное напряжение — не страх, а какое-то лихорадочное возбуждение. — Ровно то, о чём она просила. Один символ. Из района «Тундратаун». Координаты уже у меня. Время замерло. Снежинка, кружившаяся перед лицом Ника, зависла в воздухе. Весь мир сжался до этого хриплого голоса в трубке и до тикающих в его голове секунд. — Где? — одно слово, вырванное из самого нутра. — Я уже отправил запрос. Анонимный. Но в полиции знают, что я твой источник. Думаю, твой капитан уже в курсе. Я отправил тебе координаты. — Финик сделал паузу, и в ней послышался лёгкий, нервный щелчок зажигалки. — Слушай, лис… с момента сообщения прошло меньше часа. Но… — он замолчал, будто подбирал слова. — Но что? — Ник прошипел, и в его голосе снова зазвенела сталь. — Но сигнал был отправлен с разбитого аппарата. Батарея почти на нуле. Я поймал только всплеск. На мое сообщение она не ответила. Больше ничего нет. — Финик выдохнул дым. — Это мог быть… последний сигнал. Последний. Слово повисло в морозном воздухе, тяжёлое и окончательное, как приговор. Но Ник его уже не слышал. Его мозг, перегруженный до предела, выхватил из речи главное: координаты. Меньше часа. Она могла успеть. Надежда, острая, болезненная и безрассудная, вонзилась в него, как шприц с адреналином. Он оттолкнулся от стены. — Ник! Будь осторожен, я… — Финик не договорил. Связь прервалась.

***

Тишина в палате была искусственной, купленной за стерильность и электронный гул аппаратуры. Она была густой, как сироп, и хрупкой, как тонкий лёд. Любой звук — мерный бип-бип монитора, шипение кислорода, собственное сердцебиение в ушах — лишь подчёркивал её ненастоящесть. Ник сидел на жёстком пластиковом стуле, не двигаясь. Его спина была прямая, руки лежали на коленях, пальцы слегка согнуты. Поза часового, замершего на посту. Любое движение, даже чтобы почесать щёку или сглотнуть, казалось ему кощунственным нарушением этого хрупкого баланса. Он боялся. Боялся, что если он шевельнётся, отвернётся, моргнёт слишком долго, то эта картина перед ним — единственная, что у него осталось, — растворится, как мираж. За окном, за толстым, слегка подёрнутым инеем стеклом, шёл снег. Не тот тихий, танцующий снег прошлого утра, а густой, упрямый, затягивающий город в однородную белую пелену. Он падал ровными рядами, без начала и конца, словно стирая все следы, все ошибки, всю боль, происходившую за этим окном. Ник смотрел на него и видел не снег, а бесконечную, безразличную пустоту. Мир продолжался. Жизнь шла своим чередом. А здесь, в этой герметичной коробке, время остановилось. На кушетке лежал кролик. Серый, с тёмными кончиками ушей, с аккуратной белой маской на мордочке, от которой шли прозрачные трубки к аппарату. Он казался хрупким, почти игрушечным. Грудная клетка, скрытая под тонкой шерстью, ритмично, слишком ритмично поднималась и опускалась под давлением искусственного вдоха. Глаза были закрыты. Иногда кончик носа или одно ухо слабо подрагивало — крошечный, жалкий признак жизни в этом искусственном покое. Это был зверь. Но это была она. Всё, что от неё осталось. Вся злость, всё возмущение, вся ярость, что кипела в нём ещё вчера в гараже и в участке, куда-то ушли. Сгорели. Осталась только эта леденящая, абсолютная пустота, которую заполняло лишь одно чувство — щемящее, невыносимое наблюдение. Он мог лишь сидеть и смотреть. Следить за тем, как подрагивают её уши, улавливая звуки, которых нет. Считать эти механические вдохи, боясь, что следующий не наступит. Он впитывал каждую деталь: форму её сложенных лапок, оттенок серого на боках, крошечную родинку под левым глазом, которую он узнавал и в её человеческом лице. Это была его Зайка. Запертая в чужой, хрупкой клетке из плоти и костей. За дверью гудел мир: шаги медсестёр, приглушённые голоса, гул голосов из телевизора в холле. Шум жизни, от которой он отгородился этой дверью. Он слышал его, но он не имел к нему никакого отношения. Его мир сузился до размеров этой палаты, до пространства между его стулом и её кушеткой. Вчера и сегодня сюда приходили люди в белых халатах, но других. Зоологи, приглашённые из университета и столичных клиник. Их лица были сосредоточенными, голоса — тихими и профессиональными. Они брали анализы, изучали графики, шептались между собой, глядя на экраны. Их присутствие, вместо надежды, вселяло только больший ужас. Сам факт, что полиция заполучила образцы сыворотки «Зверя» и личные записи Калеба и Элвиса, ничего не значил. Лаборатории молчали. Химический состав был кошмаром, бичующим саму природу. Он не просто менял тело и чинил сломанный ген — он переписывал код. Искал слабину, точку входа, и, найдя её, захлопывал дверь навсегда. Сначала была робкая, глупая надежда: сыворотка подействовала, но её эффект обратим. Организм должен побороть. Должен. Сейчас она отключилась — это шок, травма. Она очнётся. Она вернётся. Её человеческое сознание, её сильная воля вытолкнут этого зверя. Но шёл уже второй день. Час за часом, без изменений. Только равномерное дыхание аппарата и тихий гул отчаяния в его собственной голове. Дела были плохи. Не просто плохи. Безнадёжны. И он знал это. Чувствовал холодом в костях, каждой клеткой своего уставшего тела. Ник медленно наклонился вперёд, упёрся локтями в колени и опустил лицо в сложенные ладони. Кожа пахла больничным мылом и его собственным потом — затхлым, несвежим запахом бессонных суток. Он почти не выходил из палаты. Только в туалет, да и то бегом, с ощущением, что за его спиной что-то случится. Он не ел. Глотание было мучительным. Он пил воду из-под крана в раковине, чувствуя её ледяной вкус металла. Телефон лежал в кармане куртки, сброшенной на второй стул. Иногда он вибрировал. СМС от Бого. Отчёты. Вопросы. Новости по делу. Мир за пределами этих четырёх стен, мир, где нужно было ловить преступников, писать рапорты, жить — этот мир перестал для него существовать. Он читал сообщения одним глазом, мозг отказывался вникать. Его волновало только одно: не пишет ли капитан, что что-то случилось здесь. Он вёл себя как помешанный. Слепой, оглохший, одержимый идиот, который упустил самое главное из поля зрения и теперь сидел у его разбитых останков, пытаясь силой воли склеить осколки. И он ненавидел себя за эту слабость. Но ненависть была тупой, далёкой. Настоящим было только это — немое наблюдение. Долг часового у постели, который уже никого не охраняет. Тихий стук в дверь заставил его вздрогнуть всем телом, хотя он его ждал. Сердце на мгновение замерло, ожидая плохих новостей от врачей. Дверь приоткрылась, и в проёме возникла массивная, знакомая фигура. Буйволсон вошёл, стараясь не шуметь. Его лицо, обычно напоминающее высеченный из гранита карту суровой местности, сейчас казалось ещё более измождённым. Морщины вокруг глаз и рта стали глубже, словно их вырезали за эти два дня. В его взгляде не было привычной жёсткости. Было что-то другое. Усталое сочувствие? Да, но не только. Была та же самая, знакомая Нику тяжесть — тяжесть начальника, который теряет подчинённого. И ответственность за того, кто остался. Капитан осмотрел его — помятая одежда, тени под глазами, густая щетина на щеках, застывшая, отрешённая поза. Его собственный взгляд на мгновение скользнул к кушетке, к маленькому серому тельцу под простынёй, и он едва заметно сжал губы. — Ник, — его голос был непривычно тихим, почти бережным. — Можно тебя? Ник не ответил. Просто медленно кивнул, не отрывая глаз от Джуди. Затем, сделав над собой невероятное усилие, оторвался от стула и поднялся. Ноги затекли, заныли. Он вышел в коридор, оставив дверь приоткрытой, чтобы видеть её. Стоял, прислонившись к холодной стене, глядя на капитана пустым взглядом. Бого тяжело вздохнул, его широкая грудь поднялась и опустилась. — Ник, я всё понимаю, — начал он, подбирая слова с необычной для него осторожностью. Будто разговаривал с раненным зверем, которого боится спугнуть. — Я понимаю, что тебе нужно быть здесь. Но ты сидишь тут уже двое суток. Ты себя изводишь. Врачи… они сообщат, если что-то изменится. Прости, что лезу, но мне правда нужна твоя помощь в участке. Дело не закрыто, бумаги… Он замолчал, увидев, что Ник не слушает. Взгляд лиса снова упёрся в палату, в тот силуэт на кушетке. Он смотрел сквозь капитана, сквозь стены, будто пытаясь одним лишь взглядом удержать её здесь, в этом мире. Бого сжал кулаки, потом разжал. Он ненавидел такие разговоры. Ненавидел беспомощность. — Мы нашли её родителей, — сказал он тише, меняя тактику. — В доме её дяди, в Малых Норках. Он умер, кажется, года два назад. Никто и не подумал искать там. Они были без сознания, но стабильны. Сейчас уже в порядке. Их перевезли в местную больницу, откачивают. Они… — он сделал паузу, — они в шоке. Переживают за Хоппс. И, как я понял, вообще не были в курсе всего этого дела с «Зверем». На этот раз слова дошли. Ник медленно перевёл на него взгляд. В его зелёных, потухших глазах вспыхнула искра — не понимания, а чего-то горького и знакомого. Он и так знал эту деталь. Он сам, своими словами, убеждал её родителей в том, что их дочь в безопасности. Что она просто «увлеклась» новым напарником. Он дал им ложный покой. Он должен был о ней позаботиться. Обещал. А теперь… После тяжёлой паузы Бого продолжил, его голос стал ещё тише, но каждое слово падало, как гиря: — Они назвали твоё имя, Ник. Спрашивают про тебя. Хотят увидеть, как только их выпишут и они приедут в город. Глаза Ника расширились. Не от удивления. От чистого, леденящего ужаса. Они приедут. Это был крах. Финал всей этой жалкой, лицемерной комедии, которую он разыгрывал перед ними по телефону. Они приедут сюда, в этот город, полный ужаса, который поглотил их дочь. Они приедут с надеждой увидеть её. А он… что он им скажет? Как он посмотрит им в глаза? «Здравствуйте, я Ник. Я не уберёг её. Я позволил ей уйти одной. Я обманул вас. А теперь ваша дочь лежит там, превратившись в зверя, и, возможно, никогда не станет собой»? Он сглотнул ком, вставший в горле. Голос, когда он заговорил, был хриплым, чужим. — Они… в курсе? Что она… — он не смог договорить, кивнув в сторону палаты. — Нет, — коротко и ясно ответил Бого. — Мы сказали, что она ранена в перестрелке. В тяжёлом состоянии, но жива. Подробности — при встрече. Ник просто кивнул. Принимая это как данность. Ещё один слой лжи, ещё один груз на свои согнутые плечи. То, с чем предстоит работать. Жить. Если это можно назвать жизнью. — Их поезд прибывает сегодня в семь вечера, — закончил Бого, глядя на него с нескрываемой, тяжёлой жалостью. — Кто-то должен их встретить. Объяснить. Провести к ней. Слово «кто-то» повисло в воздухе. Оно означало — ты. — Хорошо, — просто сказал Ник. Голос был плоским, без эмоций. Он пойдёт. Примет на себя этот удар. Это меньшее, что он может сделать. Единственное, что ему осталось. Капитан немного помолчал, глядя, как Ник, не сказав больше ни слова, разворачивается и возвращается в палату. Он снова садится на тот же стул, принимает ту же позу часового. Его взгляд прилипает к серому комочку на кушетке. Казалось, он даже не дышит. Бого постоял в дверях ещё мгновение, наблюдая за этой немой сценой. Он ненавидел терять полицейских. Каждого. Они были не просто ресурсом, не просто единицами в штатном расписании. Они были его ответственностью. Его, в каком-то извращённом смысле, семьёй. И сейчас он терял двоих. Одну — в прямом смысле. Другого — в смысле человеческом, потому что то, что сидело на стуле, уже мало походило на дерзкого, ироничного детектива Уайлда. Как бы он ни сопротивлялся этим мыслям, как бы ни пытался сохранять надежду перед подчинённым, в глубине души он знал правду. Врачи, с их учёными степенями и дорогим оборудованием, не могли дать прогнозов. Они разводили руками. «Уникальный случай». «Неизученная биохимия». «Стабильно критично». Вполне вероятно, думал Бого, отворачиваясь и тихо закрывая дверь, что она не вернётся. Что эта маленькая, серая крольчиха на кушетке — это всё, что осталось от офицера Джуди Хоппс. Никто не знал, сколько раз её кололи этой проклятой сывороткой в последние часы. Каждая доза могла быть последним гвоздем в крышку её человеческого «я». Он зажмурился, проходя по ярко освещённому, пахнущему антисептиком коридору. Раскрытие этого дела обошлось им слишком дорого. Слишком дорого. А Ник остался сидеть в тишине, слушая механическое дыхание аппарата и наблюдая, как за окном медленно, неумолимо сгущаются зимние сумерки. До семи вечера оставалось несколько часов. Несколько часов тишины, пустоты и немого ожидания перед тем, как ему предстоит встретить взгляд её родителей и увидеть в нём своё собственное отражение — отражение человека, который всё потерял.