Напоминание: хаос

      Кайзер умел смотреть, терпеливо наблюдать — или хорошо делать вид. Но не в его стиле быть наблюдателем в чужих жизнях. Может, потому что в его жизни теперь нет места хаосу, но в других, тех, что не касаются его, никак не волнуют — переворачивать все вверх дном было его хобби. Ну, так, не вдаваясь в подробности. То самое хобби, которое считают неважным и не таким перспективным — в какой-то момент оно перестает доставлять удовольствие и становится работой. Все же ведь заканчивается на выгоде. После его прошлого, ему нужна стабильность; он хватался за нее так крепко, будто только в ней было спасение. Тренировки, учеба, чтение книг по психологии, набираться голым самоуверенности перед зеркалом (или искать изъяны, — но не в шрамах от розочки бутылки, и той незаметной на лбу, не от следов, которые никогда с него не сойдут, они вбились в кожу с каждым ударом мощного для того хрупкого мальчика кулака, — причину вновь позволить утопить себя в жалости) и сон, а потом опять тренировки, а там уже матчи и императором на поле ломать каждого, обесценивая их старания. И так по кругу. Стабильность. Тебя резко никто не бьет, не заставляет вдруг идти в ночи обкрадывать круглосуточные магазины, не кидают на жалкую пеленку спать под окном, от которого дуло. Ты не выводишь никого одним своим видом на агрессию и ненависть. Стабильность тогда была лишь в мяче, который всегда возвращался к нему, сколько бы он по нему не бил. Только Михаэль не мог вернуться к себе настоящему с каждым ударом. Стабильно слышать в свою сторону угрозы и оскорбления в ответ на сокрушение их на поле, отобранный мяч и гол. Стабильно видеть статьи со своим именем, и искать там хотя бы одно правдивое слово, которое знает его, слово, не скрывающее за собой двуличность. Стабильно получать предложения на интервью, на встречи, на прочие мероприятия для поддержки слабых детей, которые не могут поиграть в футбол, но хотя бы увидеть в живую футболистов; для брендов, чтобы поднять популярность, и прочее, прочее. Продать лицо? Которое он так долго собирал по кусочкам? Пользоваться своим телом? Но никто не хочет видеть его настоящую силу, не та грубость во время матча, не то несдвигаемое, а силу духа перед тем, что он так старательно пытался перекроить — оболочка красивая, даже слишком идеальная, она притягивает взгляд вожделения, страсти. Его тошнило от каждого письма на электронную почту, поэтому Кайзер старался туда не смотреть больше одного раза в месяц. Ну или три месяца. Пока Ноа сам не подойдет к нему и передаст: «Надо сходить обязательно. Это не решается». Нет, ну, стабильно раз в полгода согласиться можно. Хотя бы на интервью после победы. Там мало кто слушает, что ты говоришь, да и слышно почти не было за радостными воплями и кричалками. Лицо его, на самом деле, носит несколько слоев, и тот первый слой более привлекателен, чем первый с конца. Первое место с первым лицом — фото в статье с ретушью. Настоящее — ненужное и далекое от нормальных людей. А Кайзер никогда не был нормальным. И он тоже не был. И к злости, он не был стабильностью. Он — хаос, буря, от которой Михаэль бежал, перед которой выстраивал свой скелет, накидывал кожи и реконструировал. Челюсть. Скулы. Глаза. Нос. Лоб. Он им нравится таким, — а что ОН нашел в нем, решив вдруг устроить ему ХАОС? Исаги смотрит на него с экрана плазмы. Улыбка, та, что он заслужил один раз, во время их общей игры. Прикосновение руки, что он не решился принять, ведь то было предательством перед собой. Как оказалось, их игра была прелюдией. Чтобы потом накинуться и проникнуть до конца. Под ребра. Где-то там сердце. И Кайзер ужаснулся настолько, что разозлился, осознав, что этого хотел, что хотел вновь прелюдию-игру и то чувство радости. Это пугало. Не отталкивало, а наоборот притягивало. Может, так и начинается зависимость? Прелюдия... Кайзер никогда не испытывал возбуждения, и тем более — не хотел никому залезть под кожу, в мозг, под штаны. Он никогда не чувствовал сильное желание овладеть и почувствовать, получить и насытиться. Но одно лицо Исаги, его протянутая рука, предложение, вызывало в нем волну чего-то, тяжести в паху, что другие называют эрекцией. Это бездна. Бездна не разврата, а — принятия, настоящее, без ненужной страсти. Когда понимаешь: хочешь, и это нормально, необязательно, чтобы тебя хотели в ответ. И совершенно нелепое, но оттого красивое, нежное, румяное и потное лицо Исаги, его напряженная шея почти перед носом Кайзера, и, сколько бы во время их тренировок и матчей он это не видел, он все никак не может запомнить каждую деталь, и выбросить из головы тоже не может. Может, Кайзера возбуждает то, что он для него не единственный. А Йоичи для него – один такой. Он каждому сопернику протягивает руку, отвечает на оскорбления или восхищается в открытую. Точно как и с ним. А Михаэль вцепился в это разумом, своим существом и, как оказалось, членом. Его возбуждают скривившиеся от отчаяния лица, сломанные линии губ, но — о, загадка, почему его возбудило мягонькое личико японца, когда до этого он видел только яростное и раздраженное — почти одно и то же, но Кайзер научился различать. Может, оно оттого желанее, потому что Кайзер этого не получит? Было больно. Нет, не потому что рука оттянула пояс трусов и жестко сжала твердый ствол — он делал это инстинктивно, как чувствовал, впервые. Не потому что он резко двинул вниз, безжалостно — вверх, обвел красную головку, блестящую от смазки, так, как казалось идеальным. Не от того, что это чертово лицо на паузе в экране, а в нем капля пота скопилась над губой и испарина блестела на бровях. Это было приятно. Откинуться на диван, скользя по полу и задевая банки колы. Исаги никогда не посмотрит на него так — вот почему больно. Исаги никогда не будет дышать так, прерывисто, тяжело, и уж точно не от руки. Михаэль сжимает зубы, случайно прикусывая кончик языка. Смотрит так, что глаза болят, и без линз успели уже высохнуть. Но отвлекаться не хочется, тянуться за очками — тоже. Хочется длинно, издевательски медленно двигать рукой, мучая себя. Исаги мучал его на поле, все время лез под ноги, отбивал мячи, крал пасы — наводил хаос. Но, на удивление, мастурбация на него не было для Кайзера хаосом. Не было чем-то постыдным или ненавистным. То, что потревожило его распорядок дня — нет. Даже, если он все-таки извращенец, он принимает этот факт, как беспорядок после устроенных Исаги сцен. На его сцене. Где он в главных ролях. Или они уже давно забыли про шутов и императоров? Императорское ли дело — дрочить на своего главного соперника, скажем даже, врага? Врага настоящего. Которого воспринимаешь всерьез — а у Кайзера дурная привычка ни во что не ставить остальных. Как там говорится: держи врага ближе? (Друзья у него не то что бы есть... Если Несс все еще считается, тогда...) Шутом Исаги был первоклассным, да настолько, что весь он отдается пульсом и тяжестью внизу живота. А в каплях спермы между пальцев можно увидеть его губы и прочитать: «... мой лучший клоун». Поменялись местами? Кайзер тогда по-наивному смел подумать, что он для Йоичи всерьез. Что он воспринимает их игру, их дуэт. Их химию. Что видит в нем большее, видит в нем человека. Как он мог так ошибаться? В человеке, психику которого он знает наизусть, все его виды, ответления, всю ее глубину по прочитанным книгам. Может, найти ему книгу о своем слабоумии и глупой детской надежде быть кому-то интересным по-настоящему? Там точно что-то будет про детство, пустое место матери и плохой пример отца. Кайзер всхлипывает, когда остатки оргазма с него сходят. Он не чувствует себя грязным, ведь сделал то, что хотел — а он всегда делал то, что хотел, и не думал о других и другом. Но все равно встает и идет под душ. Смыть надежду. Смыть боль. Как будто это возможно. Как будто это возможно задушить в зародыше. (Он знает, что это проросло). Михаэль хватается за шею, держит минуту, две, и скатывается на колени, лбом упираясь в стену. Ему всегда было тяжело вовремя разомкнуть пальцы. Он все делал так — чересчур, без конца, без края, без понимания. Слюна длинной нитью из приоткрытого рта и тихий хрип — заслуженно. За каждое слово. За каждый взгляд, ухмылку. Оскал. В глазах темнеет так, что Кайзер понимает: еще чуть-чуть и отключится. Голова гудит, виски разрываются. Пульс. Громче. Глушит. А рука окаменела, кисть не чувствуется своей. Наверное, ему надо пожалеть, что он слишком много и упорно тренировался на тренажерах. Он просто развалится здесь и сейчас, упадет в обморок с ватным телом от оргазма, который отпустил его телом, но не душой. Блять, серьезно, он дрочил на него! Не на девушку с огромной грудью, не на тонкую талию, не на мягкие бедра. Он даже порно не включил. Смотрел на обычное лицо. Нет, не обычное. Лицо Йоичи. Кайзер кашляет, когда пальцы разжались. Упирается в пол, сплевывая. Натурально херово. Горячие струи воды бьют по макушке, стекают по шее, по следам. Он переборщил на этот раз. Даже синяки останутся. Чтобы помнил. А он и не забудет его.

***

      Знакомое поле со знакомыми трибунами — даже приятно сюда возвращаться, хотя от вечных перелетов начинает гудеть голова. День им дают на восстановление, и Кайзер снова запирается в комнате с мониторами. Выпивает немного вина — что-то типа традиции. Точнее, он не может полностью расслабиться без этого. Ноа как-то сказал, что это решается не алкоголем, и проблема не в будущем матче, — ведь Кайзер такой самоуверенный, — а в его голове, в его детстве, в воровстве, голоде, подставе другими. — Ты думаешь, я больной? Шиз? — бесился Кайзер, но получал только спокойное, даже усталое: — Нет, я думаю, что тебе это поможет в футболе. Скрипя зубами, Михаэль все же обратился к психиатру, но только из-за слов про футбол. Да, ему выписали таблетки, но сегодня он не решился их выпить. Далекий, совсем незаметный (для других) страх быть не собой под их воздействием, облажаться на поле из-за их эффекта. Поэтому он прибегал к проверенному способу. Один день. По несколько в сезоне. Кайзер наполняет еще один бокал и случайно стукается зубами об стекло, когда подносит ко рту. На этот раз он без любимого халата, без очков. Прилетел налегке, зная, что на тот раз надолго они здесь не останутся. Они тут никому не нужны. От них нужен лишь крышесносный матч. А дальше — идите к черту, и неважно: выиграли или проиграли. Представление специально для Японии, мол, поверьте, японский футбол станет лучше благодаря этим эгоистам. Ну и бред. Двери тихо раздвигаются, Кайзер ожидает услышать Несса, но голос был не его: — Ты не смотрел дома? Михаэль делает вид, что не дернулся от неожиданности, что чуть не разлил вино. Он продолжает держать бокал у лица и смотреть на матч Японии против Нигерии. — Не считал нужным тратить на это свое драгоценное время. Мягкой поступью нежданный гость становится сзади него. — Вообще-то, это обидно. Ты даже не зашел поздороваться. Тогда ты вел себя по-другому. Кайзер мычит, делает глоток. Но уши ловят каждый вздох, каждое движение: обходят его и становятся сбоку. Наконец, он видит Йоичи. И если в первую встречу тот был весь закрыт, то сейчас — в одной майке и шортах. — Слишком поверил в себя? Простудишься. — Это забота? — Предостережение. Они молчат некоторое время, просто смотрят на экраны. Конечно, он смотрел, и даже удовлетворял себя — скорее не руками, а глазами, — под этот матч, но лучше такое не знать Исаги. В обморок упадет от повышенной резко самооценки. — Ты меня не слышал? — подает голос Йоичи. — Слышал. — Не поздороваешься? — Ну, ты первый ко мне пришел. Исаги вздыхает, но Кайзер боковым зрением видит, как губы его дергаются в улыбку. — Привет, Кайзер. Как перелет? Михаэль, наконец, поворачивается к нему. Исаги сложил руки за спиной, и выглядит он так, будто стоит перед футбольным консилиумом. У них же футбол головного мозга, типа того. — Отлично, спасибо за интерес. А сейчас — свали. Потому что, если он не уйдет, он сделает что-нибудь плохое. Кайзер позволит быть себе слабаком и погрязнет в этом. Найдет надежду там, где ее и не водилось. Придумает ложное, но такое сахарное, сладкое, патокой на легкие, чтобы тяжелее дышать и сдерживать стоны... — Ты на меня обижаешься? — как у маленького ребенка спрашивает, немного наклоняется. И другие бы в этом увидели попытку выстроить доверие. — За те слова? Но я лишь хотел продолжить нашу связку. — Выбирай слова, милый, не все понимают намеки. Я, например, люблю прямоту, — Михаэль заставляет себя закатить глаза, словно он не попал ровно туда, где была еще рана. Ее не перекроешь антидепрессантами и транквилизаторами так скоро. Йоичи кивает, словно понимающе. Или не словно. Будто слова Кайзера что-то для него начали значить. — Я тоже ценю прямоту, — говорит. — У японцев оно особенно развито. Я боялся, что своей прямотой убью химию между нами, и мы проиграем. Кайзер поднимает бровь. — Если бы мы проиграли, я бы убил не химию между нами, а тебя. — А я тебя хочу, — выдает в то же время Исаги. И смотрит своими большими синиями глазами. Не так, как может: не давит, не затягивает, не сжирает. Без анализов, без расчетов, теорий. Прямо. Не думая наперед и на миллион исходов. — Кажется, я еще тогда дал понять... Исаги перебивает, делает к нему шаг: — Нет, ты не понял: я хочу тебя. На поле, в своей команде, хочу в соперники. Хочу тебя в своей жизни, хочу тебя в кровати. Хочу тебя в себе, и не только как союз. Понимаешь? Кайзер сглатывает, откатывая на кресле немного назад. Исаги больше не пытается встать ближе. Ничего не говорит. Смотрит еще недолго и разворачивается, кидая последний взгляд на экраны и свои же характеристики. — Бастард сделал предложение. И я хочу его использовать. Ты не можешь быть со мной — смогу я. И уходит. Михаэль откашливается и чешет шею ногтями. Но не заходит дальше. Терпит. Впервые.

***

      Исаги считает его настоящим. Он чувствует его, словно он был для него живым. Кайзер сталкивается с ним по разные команды и чувствует его особое отношение. Переманивает, нуждается в нем сильнее, чем Михаэль — в нем. Не хочет отпускать, забирает мяч. Но использует других для связки. А мог — с ним. Мог, но они рождены жить жизнь иностранцев друг для друга. Михаэль выгрызает им победу почти через боль, кровь, пот. Несс, несмотря на все слова в свою сторону, служит ему поддержкой. Он — сердце команды. Алексис, а не Кайзер. Кайзер — механизм из таких же десяток. Машина. Убийца. Ему не чужды жестокость, насилие и обман. Но не потому что ему так нравится, а потому что так надо для выживания. Для победы. Он больше никогда не будет проигрывать. Один проигрыш слишком многого стоил. Стабильности. Спокойствия. Уже не будет, когда он сталкивается с Исаги. Тот не был расстроен, ему было все равно на грустные вздохи с трибун. И он не смотрит на своих товарищей, не смотрит на того длинноногого с шапкой гриба вместо волос. На него. И Михаэль ловит, окунаясь в эти эмоции, смесь взрывоопасных чувств, что для других слишком сильная для сердца. Они не выдержат их напора, их силы. Кайзер ничего не говорит, а Исаги не поддерживает расстроенных друзей. Они молча понимают: быть по разные команды, играть друг против друга равносильно быть отрезанными от всего мира, или отдать сердце на съедение... крокодилам. Судьям. Разные раздевалки, разный душ — так близко, но далеко. Но общие коридоры. Общие комнаты. На этот раз приходит Кайзер. Смотрит на таблички на дверях, и видит особое для него «Yoichi I.» Дверь открывается перед носом. Исаги подскакивает, словно ждал, и хватает его за ворот ветровки. — Врежешь? За победу, — усмехается Кайзер. — Точнее, для тебя за проигрыш, забыл. Йоичи прицокивает, и он мелкий, но милый вне поля. Даже после проигрыша не впадает в самобичевание. Наверное, только из-за того, что проиграл он ему. — Другим — может быть. — Когда ты стал таким злым и уверенным, малыш? Я помню, что тебя трусило передо мной. — Когда продал душу дьяволу за победу в том матче. В нашем. — Йоичи делает маленький шаг и вскидывает голову. Кайзер выше на десять сантиметров, не особо много, но ощутимо. — Тц... Почему ты так вцепился? — В тебя? Кайзер пожимает плечами и Исаги отпускает его ворот, опускает теплые ладони на них, и пальцы щекочут шею. — Я тебе не ударю. Я тебя поцелую. Или, может, ты хотя бы в этом возьмешь инициативу? — дразнится, выводит. — Я все-таки младше. У меня опыта меньше. Кайзер мягко толкает его на кровать, тот падает на нее и усаживается удобнее. — Тебе совсем все равно на проигрыш? — оттягивает. Умалчивает, что и у него опыта совершенно не было. — Нет. Но я буду потом убиваться по этому. Когда вы улетите. А я отсюда выберусь еще не скоро. К тебе. Встретишь меня? Будешь звонить, писать? — и хотя он сидит, смотря на него снизу, но руками он хватает его за бедра и тянет к себе, из-за чего Михаэлю приходится упереться коленями о матрас, а Исаги подтянуться на середину кровати. — Сбавь обороты. Ты такой напористый... — Заставь. Ты единственный можешь. За эти недели я стал совсем наглым. — Я вижу. Плохо... — Кайзер наклоняется, взглянув в его глаза. — ...для других. И целует. Исаги обнимает его за плечи, тянется к нему, хватая губы своими. Они сразу понимают друг друга: первый раз. И от этого мурашки, волосы на руках встают дыбом. Быть первыми во всем: в проигрышах, победах, дуэте и неком доверии. Первыми в прелюдиях и рейсами самолетов. Кайзер вдруг отстраняется, вызывая недоуменный вздох. Исаги смаргивает пелену с глаз и смотрит серьезно, когда тот спрашивает: — Ты же не пытаешься мной заполнить... Не знаю. Пустоту от поражение? Ты не пытаешь использовать меня как акт селфхарма? Йоичи пробегается по нему глазами, облизывает губы и упирается о локти, пытаясь стать ближе, словить дыхание и сомнения с губ. — Точно нет. Я просто... Соскучился. Прости, если тебе из-за этого так кажется... Просто перед тем, что я так долго ждал, я теряю терпение. Особенно, когда времени почти не осталось. Хочу сразу все. Потому что... Не знаю, как скоро мы снова встретимся. Михаэль выслушивает внимательно и не перебивает. Нависает над ним и накрывает своим масивным телом, и Исаги приятно это давление, тяжесть. Честно говоря, он еще раньше заметил, какой Кайзер сильный и острый. Острый в линиях ключиц, ребер; острые бока, тазовые косточки. Он весь был острым, но мягким, если его пригреть. Растает. Инстинкты — но он не считает их животными. Просто наслышаны, просто по ошибке увидели, все же быть все время среди вечно пубертатных мужчин бесследно не бывает. Исаги помогает тоже, и они оба учатся благодаря друг другу, а не друг на друге. Йоичи тянется к тумбочке, шарится там. — Только не говори, что... Исаги громко хмыкает. — Тут столько парней в самом разгаре. Естественно, что они предоставили и это... Но когда мы спали все в одной комнате, было как-то не до этого. — Он достает лубрикант. Тюбик был полный. Кайзер по своей излюбленной привычке выгибает бровь в насмешке. — Как будто ты этого не понимаешь. Сил как-то нет. Понимает. Он забирает из его рук смазку и кладет тюбик рядом с собой. Тянет Исаги к себе и снова целует. В губы мычат с удовольствием, его тянут на колени и он трется пахом о бедра, и Кайзер, придерживая его за поясницу, стягивает с него шорты сразу с бельем. Йоичи покрывается мурашками, жмется грудью к нему, а он успокаивающе целует его под подбородком, спускается к шее, слабо прикусывая. Хотя было огромное желание оставить следы, но он понимает, что Йоичи не нужны лишние вопросы, особенно на шумихе вокруг проигрыша. Кайзер открывает смазку и щедро выливает на пальцы. Она капает на белоснежное одеяло, он растирает ее и мажет между ямками Венеры и, наконец, между ягодицами. Йоичи был очень чувствительный. Он заметил это еще давно, когда случайно касался, когда хватал и толкал на поле. Когда реагировал на прохладный воздух раздевалки. Исаги крепко держится за плечи и дышит в шею. И задерживает дыхание, когда вход смазывают и медленно вставляют первый палец. — Расслабься, — ласково шепчет Кайзер. — Откуда ты знаешь, как надо? — выдыхает Йоичи. — Не знаю... Просто чувствую, как хочу сделать с тобой. Исаги стонет либо на этот ответ, либо на движение пальца. Старается расслабиться, сделать себе легче, пока Кайзер успокаивает его мягкими и теплыми губами. Они были везде: целуют закрытые веки, ресницы, касаются скул и кончика носа, подбородка. И его это правда успокаивает. Успокаивает слышать чужое сердцебиение, волнение в дыхании. Так что второй палец проникает почти незаметно. Йоичи щекой прижимает к его щеке, прикусывает мочку уха. Кайзер дергается, запинается. — Хочу изучить тебя. Чтобы узнать, на что ты так реагируешь, кроме ушей... Исаги двигает тазом движениям пальцев. Михаэль уже делал все увереннее, он быстро учился и набирался опыта, и улучшал свои умения. Удивительный. Способный. Во всем может быть хорош. — Давай... Он слушается, аккуратно укладывает его на спину, и Йоичи раздвигает бедра, заливаясь румянцем, когда оказывается открытым перед ним. Майка задралась, открывая грудь, и Михаэль, не прерывая себя, снимая с себя одежду, целует его грудь, захватывает соски и дразнит их. Исаги выгибается, и он так доверчиво ищет в нем опору: хватает то плечи, то руки, то обвивает шею или царапает лопатки. Кайзер освобождается от одежды и Исаги закусывает губу, разглядывая его тело. — Нравится? — просто потешить свое самолюбие спрашивает Кайзер. Но Исаги действительно относится к нему серьезно: — Очень. Ты очень красивый. В следующий раз я буду внимательнее тебя рассматривать. Не «твое тело», а — «тебя». И даже это слишком многое значит для Кайзера. — Дай я, — и протягивает ладонь. Кайзер льет на нее лубрикант, и Исаги сразу касается его члена, и смазка еще холодная, тот дергается, но не жалуется. Йоичи смазывает его член и, смотря в его голубые, чуть пьяные глаза, проводит этой же рукой по своей промежности. — Ты сводишь с ума, — бормочет Кайзер, пристраиваюсь между ног. — Ты меня больше. — Будем мериться? — Ну, — Исаги опускает взгляд. — Ты точно больше. — О, Господи... Исаги хихикает, но смех обрывается, когда головка члена упирается и медленно проникает внутрь. — Скажи, если... — но он перебивает Кайзера: — Нет... Я хочу больше. Пока есть возможность. Исаги кладет ладони на его талию, царапает короткими ногтями, впивается в кожу. Кайзер тяжело дышит, когда двигается глубже. — Нормально? — Нормально... — Точно? — ...если подождешь несколько секунд. Кайзер ждет. Целует его в уголки губ, в сами губы. Захватывает язык и проходится по нёбу. Исаги отвлекается от распирающего и некомфортного ощущения, целует страстно и горячо. Если это станет стабильностью, Кайзер с радостью будет жить каждый день. Не будет думать о том, как бы себя придушить, как бы лучше отыграть роль императора, как бы сокрушить, убить, уничтожить и затоптать. Если Исаги готов выдержать его настоящего... Но он не знает, ничего о нем не знает. Как тут быть настоящим? Вдруг, он не понравится ему таким? — Эй, Михаэль? — выдергивает из мыслей Исаги. Кайзер виновато целует его в шею, но тот отодвигается, хмуря брови. — Скажи. Или тебе настолько херово со мной заниматься сексом, что... — Заткнись. — Кайзер прикрывает ладонью его рот. Йоичи продолжает хмуриться, отчего появились морщинки. — Мне не от этого херово. Я хотел этого. Просто... Ты слишком торопишься. Ты не знаешь... Исаги убирает руку. — Что ты придурок? Индюк? Петух? — Ауч! Я не на оскорбления рассчитывал. — Михаэль, — уже мягче говорит Йоичи, — Я мало знаю, да, но достаточно, чтобы понять, что ты заслуживаешь любви, заслуживаешь быть любимым. — Из жалости, получается? — ...дай мне договорить, говнюк, — Исаги пихается, так, что член внутри него меняет угол, и они оба стонут, и Кайзер понимает: сейчас. Сбежать. Он выходит из него, но сразу же вгоняет член до конца, и начинает двигаться: ритмично, интенсивно. Йоичи машет головой, откидываясь на подушку. — Стой, я не сказал... Мнх, Кай– — Не говори, Йоичи, наслаждайся. Йоичи царапает его спину, и от этой небольшой боли было приятно, в новинку, царапины после будут гореть под водой душа, напоминая этот день. Если он будет наказывать себя так, станет ли ему лучше? Никакие таблетки не нужны будут, никакие царапины, следы пальцев на шее — только Исаги, который любит его — вроде как, — теплый, доверчивый почему-то к нему, податливый. Нежный всегда, внимательный, но остроумный и вечно раздраженный. Кайзер двигается глубоко, быстро. Ловит ртом стоны, мутные синие глаза. Проводит по бедрам, и Йоичи понимает: обвивает ногами, не отпускает. Полностью отдается и пытается слиться с ним. Не хочет отпускать, но знает: придется. Ненадолго. Он себе обещает это. Смотрит так, словно знает все наперед, будто он выстраивает их будущее. Как будто он всесильный. Кайзер вдруг понимает: Исаги храбрый и уверенный для него. Ради него. Он останавливается, и Йоичи распахивает глаза, шепчет: — Что такое? — и ноги сжимает сильнее, так, чтобы он не вышел, не ушел, не останавливался. Не оборвал их тонкую, медленно образовывающую связь. — Это... — Кайзер облизывает сухие губы и Исаги ловит это движение, поддается ему, желая ощутить на себе, но от него отодвигаются, ладони оказываются на его коленях. Он напрягается. Предостерегают? Останавливают? Заканчивают? ...Йоичи первый пришел, заговорил, первый дал понять свои намерения. В том состоянии, в котором находится Кайзер после Лиги неоэгоистов, он бы не дал этого в ответ. Он бы точно не начал первый, не попытался вновь. Не стал бы задевать. Просто молча бы уничтожал. Своим игнорированием, своей игрой, недоступностью и выдуманной харизмой. Болью. Разве самому Исаги было не тяжело? Не было больно? Из-за него, из-за проигрыша. А Михаэль в очередной раз не видит ничего, кроме собственного носа. Вновь и вновь тонет только в себе и жалости не к людям, которые пытаются ради него, которые рядом несмотря ни на что, а — к себе. Кайзер себя ненавидит и вовсе не любил. Всегда ненавидел. Ненавидит, что делал вид, что сильный и уверенный, что никто ему не нужен. Что справится один, без любви, а питаясь только чужой злобой и ненавистью. Ненавидит, что всегда нуждался в любви матери, ожидал, что отец поменяется. Что все закончится: побои, воровство, грязные переулки и люди без местожительства, но на улицах которые чувствовали себя как дома. Розы на его шее — не освобождение, не показ власти, а оковы перед «выполнять невыполнимое», шипы — не защита, а его разрушительность. Замок — не закрытые чувства и страхи, закрытый он «настоящий», а сомнительное чувство недосягаемости и слабости духа: он откроется под любым ключом. Лишь бы его открыли, лишь бы его заметили по-настоящему, лишь бы полюбили. Но кто видит замок — не лезут, думают, закрыто, а ключа по близости нет. И правда. Только Исаги залез, сам сковал этот ключ. Сколько делал? Ночь? Две? Неделю? — Не молчи, говори, — умоляет Исаги, хватая его за щеки. — Я не создан... Для такого, — выдавливает из себя Михаэль, отводя взгляд, но Исаги поднимает его подбородок. — Ты пожалеешь. Со мной не легко. — Ты думаешь, я не знаю? И давай я сам решу, пожалею я или нет. — Это не контролируется — оно само приходит. — А у меня не так, — заявляет Йоичи, уверенно и твердо. — Ты даже не пробовал этого раньше, Кайзер. Ты не давал себе шанса. А щас, не осознавая этого, дал. Почему? Дело разве во мне? Кайзер восклицает быстрее, чем понимает, что говорит: — Конечно! Ты другой... Я же сам тебя заметил. Сам прилетел. — Ты выбрал меня? — улыбается Исаги, подталкивая к ответу. Кайзер хмурится, не понимая, где проговорился. — Ты сам сказал: заметил. Ну? — ...Да, выбрал. — И я тебя выбрал. — гладит он его по щеке, касается кончиком пальца красной стрелки на правом глазу. Тату. — Выбрал, зная, что тебе сложно и тяжело, что с тобой много плохого произошло. И в этом мы эгоисты, я думаю. По крайней мере, я на тебя набросился. Не дал особого шанса сбежать. Хотя уверен, если бы ты хотел, то сделал бы это. Просто... Для меня это важно. Расстаться с тобой так, как я хотел еще тогда. — «Расстаться» звучит ужасно, — ворчит Михаэль, больше не сопротивляясь. — На время. И будем на связи. Но, Миха, я хочу думать, что ты сам этого хочешь. И что правда себя не заставляешь. Поэтому не молчи. Ненавижу молчание и игнорирование. Кайзер склоняется и просто целует его, сейчас его словарный запас исчерпал себя. За него говорили действия. Влюбленность. И они уже никуда не торопятся: Кайзер не пытается как можно скорее сбежать, Исаги не пытается получить больше и больше. Этот акт — не истязание, не душу на мелкие кусочки и не слабость перед прощанием. Это — принятие, мягкая непоколебимость и настоящие чувства. Незнакомые на первый взгляд, но быстро расследуемые. Это мягкое копошение и голова на груди. Исаги слушает его сердцебиение, как будто хочет точно убедиться, что он живой, лежит с ним, под одеялом, ласковый от оргазма и довольный. Кайзер долго еще будет привыкать к прикосновениям, изучать кожу Исаги, боясь что-то сделать не так. Боязливо касаться его волос, а под доверчивый вздох гладить его, накручивая на палец росточек. — Я надеюсь, ты больше не будешь причинять себе боль, — тихо говорит Йоичи, ладонью водя по впалому животу, по тазовым косточкам и бедрам. Интересно, сколько Кайзер продержится? Сколько часов им вообще до утра? — Я не делаю этого. Исаги поднимет голову и смотрит в его спокойные глаза. — А что это, по-твоему? — Напоминание, что я живой. — Я стану тебе этим напоминанием. И кстати, не отпущу в комнату. — А так хотелось... Ай! Только не по животу...