Самый холодный день

      Ласточкин снова и снова пинает воздух ногами, и извиваясь на полу лейтенантского кабинета, сведёнными в судороге пальцами царапает правый висок.       Там, под кожей ворочается поразит.       — Вова, — Тихонов сидит за столом и наблюдает за ним поверх бумаг, — Хватит тебе, — взгляд у него сочувствующе родительский.       Смотрит, как на тронувшего горячую конфорку ребёнка.       — Вы…вы, — Ласточкин исступлённо лягает тяжёлую ножку, — Ты! Ты мне не, — его глаза вращаются, — Ты мне не батька!       — Сидеть! — короткий свист Константина звучит выдохом флейты.       И Владимир подчиняется, резко садится, и всё также скребёт по голове:       — Ты!       — Сам же хотел.       — Я-я? — заикается Ласточкин.       — Вов, всё помню, — Тихонов поднимается с места, — И про «как Шерлок и Ватсон» и «нам батькой будете»…и про то, как ты уводил меня от верных следов, — и отойдя от стола, присел на колено рядом с Владимиром.       — Я думал, — от такого родительского жеста Ласточкин отшатывается, и прикусывает заплетающийся язык, — Я думал, что…       — Всё будет хорошо, — тяжёлая рука Константна легла на макушку Владимира, — Ты хотел как лучше, — и перебирая пальцами по, в нынешнем облике каштановым, волосам перечисляет каждую проделку кукушки, — Как будет лучше для стаи.       — Не-е-а-а, — выражение скорби по семье Ласточкина исказилось, когда паразит двинулся глубже.       — Старика больше нет, — продолжает Тихонов, — Теперь я во главе.       — Не батька! — Владимир чудом находит в себе силы ударить Константина по запястью.       — Всё сбылось, — и его лицо отразилось в глазах Тихонова чужим.       — Не, — речь Ласточкина замедлилась, — Не…       — Как племяш мой в своё время.       — Бать…ба-а, — слёзы выступили на ресницах Ласточкина, — Ба-а-а.       — Хороший парень был…тоже в лесу пропал, — на мгновение ладонь Константина сжалась и больно потянула за волосы, и потом отпустила.       — Батька…       — Привязался я к тебе, — Тихонов улыбнулся, — Ты заслужил хорошую семью.       — Ба…бааа, — и слух Владимира заполнил вой флейты; его ни остановить, ни заглушить — а перед распахнутыми глазами заплясали смазанные чёрные пятна.       Они быстро заполнили мир, и укачиваемый ими паразит тоже затих.       — Батька! — сбросивший дрёму Владимир резко ткнул Константина кулаком в плечо, — Вон они, бегут! — и прильнул к окну УАЗа.       — Оставь.       — Но, — казенные перчатки Ласточкина царапнули стекло, провели по отдаляющимся силуэтам трёх детей: в своих детских обликах Совушка и Медвежутка вели нового друга-хулигана проходить «тест на пацана».       — Брось, — повторил Тихонов, — Потом с ними побегаешь.       — Хо-о-орошо, бать, — и Владимир послушно выпрямляется в кресле.       С ним Константину стало проще; после того, как флейта мелодией вымыла всё лишнее Ласточкин ещё сильнее ударился в детство и стал покладистым.       Хотя, продолжал тянуть нос к неприятностям; всё, что требовалось — временами одёргивать его, и за послушание трепать по голове.       Щенок из него верный, пусть и иногда кукушкой требующий больше внимания.