кухонное

Мраморная столешница обжигает нагую кожу холодом. Студёный камень создаёт невообразимый контраст, который сносит башню до основания, оставляя жалкие руины после себя. Оскар хватается за край стола руками, успевая попутно снести салфетницу, которая с треском бьётся о пол, разлетаясь на пластмассовые осколки, — ему с высокой колокольни плевать. Грудью же он полностью ложится на поверхность, мечтая удержаться, не упасть в темнеющую бездну похоти — получается отвратительно. Гортанный стон отлетает от стен раскатистым эхом, когда третий палец Ландо входит до конца. Фаланги Норриса широкие, мясистые — идеального размера для того, чтобы вышибать искры из глаз и лишние мысли из Оскара. До слуха Пиастри долетает распутное хлюпанье: внутри ужасно мокро, пальцы Ландо скользят без особого сопротивления. Стыд за свою открытость становится перманентным, но от того не менее возбуждающим. Норрис точен в своих действиях: Оскар с каждым толчком его пальцев врезается в край стола, ударяясь тазом. Возможно, там останутся болезненные гематомы, но Пиастри боль заводит пуще любой нежности. Левый бок грубо стискивают в ладони, Ландо впивается жестокой хваткой — приятное покалывание распространяется по коже волной. Член изнемогает: головка призывно алеет, нуждающаяся в прикосновениях, хоть в каком-то внимании. Но Норрис суров в своей власти, поэтому единственное, что получает Оскар — неумолимые пальцы внутри, разрывающие его на части. Но все же ему недостаточно давления, бесцеремонности, ему недостаточно Ландо. Бедра инстинктивно стремятся назад, чтобы чувство наполненности стало непозволительным. — Боже, какая же ты шлюха, Оск. Просто нуждающаяся шлюха, — довольный голос Ландо медом течет по крови Пиастри. Оскар знает, что все это — чистой воды фарс, но захлёбывается в нем без остатка. Стонет пошло, ближе к крику, когда пальцы проезжаются с силой по нужной точке внутри. Он сильнее насаживается, продлевая момент единения с чужой кожей. Домашние шорты вместе с бельем окончательно сбились вниз, и теперь лежат в ногах всеми забытые. — Пожалуйста, — Пиастри набирает в лёгкие побольше воздуха, что безумно сложно из-за сбившегося в край дыхания, — я хочу тебя внутри. Оскару известны правила игры давно: пока не скажешь — не получишь. А ему слишком надо кончить на чужом члене, который он, блять, обожает. Возможно, Ландо не так уж не прав в своих грязных словах — Пиастри и правда жизненно нуждается в нем. — Так нужно кончить, да? — сладостная горечь тона Норриса вызывает тихий всхлип. У Оскара не остаётся сил ни на что, кроме как кивать и шептать молящее «да». Левая рука Ландо проводит кончиками пальцев по позвоночнику, незатейливо касается шеи, пока не находит пристанище в светлых прядях. В это же время правая кисть всё так же уверенно двигается возвратно-поступательно, не давая отдышаться. Внезапно прекращается всё: движения руки, теплая ладонь в волосах — любое присутствие. Оскар пуст: пальцы Ландо больше не вбиваются в него в бешеном темпе, от которого он летит ввысь. Слезы от неудовлетворения норовят вот-вот брызнуть из глаз, потому что совершить такое — слишком жестоко. Он готов пасть на колени, просить продолжить сладкую пытку, но это оказывается ненужным. Ландо входит одним безжалостным толчком, насаживая Оскара до упора, удерживая его за бедра. Тело Пиастри подкидывает над столешницей от такой резкости, и он приземляется с диким стоном, принимая удар холодного камня о грудь. — Так тебе хотелось? — Ландо выходит из Оскара на половину, чтобы следом с чувством врезаться в его нутро вновь. — Боже, да, — стон, крик и мольба мешаются в странный, но от того не менее прекрасный коктейль. Толчок раз — кислород исчезает, Оскару нечем дышать; толчок два — узел возбуждения в животе окончательно закручивается; толчок три — Пиастри близок к мерцающим на небе звёздам. После третьего Оскар перестает считать, потому что все сливается для него в единый ритм, ломающий весь его мир. Он сжимается вокруг члена, чувствует его запредельно глубоко. Глаза закатываются, как у самой дешёвой порноактрисы, но в отличие от неё — по-настоящему. Руки Ландо вездесущи: они на спине, шее, боках, в волосах, кроме того места, где действительно необходимы Оскару. Но ему и так достаточно: весь свет сужается до ничтожного, до чужих хриплых стонов, вылетающих, когда Пиастри особенно сильно насаживается сам. — Я бы вытрахал тебя на глазах у всего Монако, чтобы все знали, как ты замечательно принимаешь мой член, малыш. Слезы от смущения сами текут из уголков глаз. Оскар не может да и не хочет с ними совладать — они идеально дополняют общую картину. С каждой секундой он ощущает свой близкий финал, тело настойчиво требует разрядки. Вдруг в плечо кусают — Ландо с усердием зажимает бледную кожу между зубов и, не зная его, Оскар мог бы подумать, что ему оторвут кусок плоти. Последний гвоздь в крышку гроба забит: крик утробный, неконтролируемый вырывается изо рта Оскара. — Я хочу кончить, пожалуйста-пожалуйста, — сбивчивый шепот, перемежающийся со слабым плачем. — Ты чудесен, Оск, — Ландо входит до пошлого столкновения кожи о кожу, намеренно вращает бедрами, из-за чего Пиастри буквально скулит, — давай. Последнее слово, как выстрел на старте, — даёт возможность вырваться из оков самоконтроля — Оскар напрягается, стискивая член внутри и бурно кончает, так и не притронувшись к себе. Сперма попадает на идеальный темный мрамор стола, оставляя красноречивый след близости. Ландо же продолжает активные толчки, не зная и капли пощады. Оскар, разомлевший от мощного оргазма, способен лишь на тихие всхлипывания — он донельзя чувствительный, что Норрис, конечно, знает. Хаос в темпе Ландо нарастает с каждым мгновением, его ведёт окончательно, и он изливается внутрь Оскара. Тяжёлые вдохи, постепенно затухающие по мере оправления от устроенного безумства промеж них, — единственные звуки в тишине кухни. Норрис аккуратно отрывает безвольного Пиастри от нагревшейся столешницы и обращает лицом к себе. Оскар ощущает, насколько мокры и солены его щеки от диких слез удовольствия. Ландо целует его в скулу мягко, точно в горошину слезы, не успевшей высохнуть. — Люблю тебя, Оск. Нормально себя чувствуешь? — Лучше всех. Я тебя тоже люблю. Пиастри слегка поворачивает шею, чтобы уже спокойно и нежно поцеловать Норриса в пухлые губы, манящие ежесекундно. Ландо отвечает ласково, не остается и намека на грубость, которую он давал Оскару пару минут назад. — Блять, — Ландо прерывает поцелуй и кидает взгляд за спину Оскара, обречённо выдыхая. — Что случилось? — Пиастри все ещё находится в прострации. — Ребята придут через двадцать минут, — мрачным голосом отвечает Норрис. — Значит, у нас есть десять минут, чтобы привести себя и кухню в порядок, — заключает Оскар, хватая сброшенную на пол одежду. — Не дай бог, кто-то явится ещё раньше, — Ландо в попыхах натягивает приспущенные спортивные штаны и начинает собирать обломки, оставшиеся от белой салфетницы, так неудачно уроненной Оскаром. Стук в дверь становится насмешкой Вселенной: Оскар с завидной прытью скрывается в ванной, а Ландо поспешно вытирает белесые капли с кухонного гарнитура. За дверью оказывается Карлос, с довольной улыбкой и несколькими пакетами, очевидно, с едой. — Извини, что так рано, не рассчитал объем покупок, пришлось ехать на такси и оказаться здесь раньше, — Сайнс проходит вглубь квартиры и ставит всё принесенное на пол. — Да, хорошо, без проблем. Оскар тоже приехал чуть раньше, — невозмутимо говорит Ландо. Если бы только Карлос знал, что Оскар вообще здесь со вчера... — А где он? — Сайнс идёт по коридору вместе с Норрисом. — В ванной. Ландо спокойной выдыхает, когда они заходят на кухню — она обычная и совершенно не хранит следов произошедшего пять минут назад. Почти. — Ландо, я боюсь спросить, это что? — Карлос, еле сдерживая смех, указывает на тоскливо валяющуюся на кафеле подле стола футболку с оранжевым числом «81», — по-моему, это футболка Оскара. А там ещё и осколки, предполагаю, что той милой белой подставки, что стояла всегда на столе. Блять. — Мы не будем это комментировать, — единственное, что говорит Норрис, подбирая некстати лежащий предмет гардероба под дикий хохот Карлоса. — Я выиграл свою тысячу долларов, боже, — в перерывах между смехом выдавливает Сайнс. — Что? — Господи, если ты думал, что все вокруг слепые, то ты глубоко заблуждаешься. Я первый увидел неоспоримый факт вашей с Оскаром особой дружбы, что подтверждается твоим выражением лица, и получу свою тысячу долларов. — И с кем ты спорил? — Весь грид. — Оскар будет в ахуе.