Уроки французского

      На шестнадцатилетие Сиэля Фантомхайва праздника не устраивают - точно так же, как и все шесть предыдущих лет. Ни шумных гостей, ни изысканных яств, ни сияющих люстр, ни бравурных мелодий, слуг и тех на весь вечер распустили. Сиэль, который и обычно-то не жалует ничьего лишнего присутствия, гнет ежегодного четырнадцатого декабря способен стерпеть лишь укрывшись в клетке отречения и мрака.       За окнами много часов напролет бесшумно порхает и вальсирует снег, укрывая дорожки парка, подъездную аллею, крыльцо, карнизы, скаты крыш - всё, что можно ненадолго выбелить в этом возведенном черными чарами поместье. Родовому гнезду Фантомхайвов и его главе подобная погода вполне подходит: незапятнанная невинность снаружи, под хрупкой скорлупой - греховная суть.       - Славная ночь для годовщины смерти, - явившись в спальню Сиэля вслед за чернильными поздними сумерками, с порочной двусмысленной усмешкой преподносит Себастьян свое неизменное неуместное поздравление.       - Пропади ты пропадом, - беззлобно огрызается Сиэль из-под одеял и подушек. Пора переодеваться для торжественного одинокого ужина - в черное с головы до ног, но даже траур может быть нарядным, если костюм сшит за немалую цену. Он несколько минут любуется собой в большом зеркале, не обращая внимания на бледное как у утопленника лицо и разномастные глаза (от повязки по особому случаю принято отказываться), полные усталости и неизбывной тоски.       - Убожество, - шутливо раскланивается с отражением Сиэль, - и как только ты дожил до своих лет?       Позади, непозволительно близко, так что испепеляющее дыхание касается волосков на затылке, раздается смешок Себастьяна:       - Благодаря кое-кому, и никак иначе.       На дом обрушиваются гнетущие тишина и темнота, словно куполом отсекая заветную утробу поместья от остального мира. Пульс Сиэля гаснет, его обнимают блаженные глухота, слепота и бездонное безвременье, которые он смакует, зная, что это всего лишь краткая прелюдия, чтобы настроить его на нужный Себастьяну лад.       - Ваш выход, - объявляет тот, выступая из небытия, щелкает пальцами и как фокусник выхватывает из воздуха зажженный канделябр на три стеклянные колдовские свечи. Порыв ветра распахивает двери на всем пути их следования, с нижнего этажа негромко звучит тягостный граммофонный плач "When I am laid, am laid in earth..." . Спускаясь по лестнице за Себастьяном, Сиэль морщится от раз за разом повторенной горестной жалобы "Remember me, forget my fate", но вслух не возражает - этот день принадлежит им обоим поровну, и они разделят его пополам, привнеся каждый долю по собственному вкусу.       Всё, что нужно для этого вечера, уже заботливо приготовлено. Себастьян ставит канделябр на главном конце бесконечно длинного обеденного стола, где перед креслом ожидают бутылка черного стекла и хрустальный бокал. Сиэль усаживается в безопасном круге света, куда чудовищам вторгнуться нет власти, и поворачивает бутылку золоченым ярлыком к себе.       - "Château de Trahison", - снисходительно подсказывает Себастьян из потемок за его плечом. - Напиток - ваш ровесник.       - "Замок сокровищ"? - переспрашивает Сиэль, делая дворецкому знак разливать вино.       - Ну надо же. Как приятно, что все те уроки французского, которые я вам преподал, не прошли даром.       Себастьян подвигает к Сиэлю наполненный жидким золотом бокал.       - За вас, молодой мой граф Фантомхайв, и пусть эта отрава притупит грядущую неизбежную муку.       Он смотрит сверху вниз со скверной ухмылкой, отчего у Сиэля начинают подниматься по позвоночнику колючие мурашки, но уклоняться от прямого вызова стыдно - приходится выдержать гнусный мерцающий взгляд до конца, пока (как он это рано или поздно делает всегда) Себастьян не сгибается в притворно-кротком поклоне.       Сиэль поднимает бокал на уровень глаз и залпом выпивает. Вино горчит привкусом диковинного зелья, учащает сердцебиение. Хмель тут же коварно ударяет в голову и туманит зрение, наделяя мрачные тени обманчивым подобием жизни. К щеке приникает чужой взгляд, вкрадчивый и когтистый, как удар кошачьей лапы. Сиэль прищуривается, но второе почетное место, вдали и напротив, вместе с остальной комнатой загромождено непроглядной темнотой.       - Мы одни?       - На весь дом - всего две живые души.       Ему бы обратить внимание на колкий намек, но Сиэль уже пьян и задача сложить один и один и вычесть из уравнения Себастьяна для него непосильна. Себастьян обязался никогда ему не лгать, поэтому если он уверяет, что их всего двое, дом и правда пуст.       - Чем быстрее я напьюсь до беспамятства, тем быстрее закончится эта проклятая ночь. Себастьян доливает бокал до половины.       - Куда спешить? Впереди непочатая вечность.       - А ты припас мне подарок?       - Давным-давно.       - Тогда я зажмурюсь, чтобы хорошенько удивиться, - Сиэль откидывается на спинку кресла и вслепую простирает вперед руки ладонями вверх, предвкушая подношения, и его и впрямь удивляют: вопреки обыкновению обнаженные пальцы Себастьяна властно ложатся поверх левой манжеты Сиэля, их раскаленные очертания пламенеют сквозь опущенные веки.       - Но вы его уже пригубили. Этого довольно.       Сиэль добродушно фыркает:       - Уж не опоил ли ты меня ядом? С тебя, пожалуй, станется.       - К чему вам знать, поделать-то ничего уже нельзя, - шепот, столь беззастенчиво глумливый, что подвох становится очевиден, опаляет мочку уха, и Сиэль невольно отшатывается и открывает глаза.       Дурман играет с ним дурные шутки - стоящий рядом Себастьян начинает странно двоиться: копия одета в сюртук, а не фрак дворецкого, и носит черные кожаные перчатки, а не белые лайковые, но пленительная улыбка на оба лица одна и та же. Два портрета одной модели кисти разных художников - неуловимое сходство и едва различимая тревожная несхожесть. Себастьян затеял славное представление - морочить его наваждениями. Сиэль находит выходку остроумной и милостиво щурится, затем проводит перед собой свободной кистью, чтобы рассеять лишнего Себастьяна, но они лишь переглядываются.       - Теперь мы все в сборе, можно начинать.       Свечи рассыпаются метелью алых призрачных искр. Себастьян небрежным рывком поднимает Сиэля из кресла, бросает на стол, впечатывая затылком в полированный дуб. Кости трещат, как сухие ветки, и в тошнотворно кружащемся хаосе Сиэль не особенно отчетливо осознает, что левое запястье, опертое о кромку столешницы, резко дергают вниз, с наполовину оторванного среднего пальца сдергивают золотую печатку с гербом. Точно так же варварски изувеченную правую приподнимают, и Сиэль лишается вместе со вторым фамильным перстнем большого пальца.       - Нам хотелось бы сохранить славные безделушки на память, - как ни в чем не бывало поясняет Себастьян, обтирая с колец капли крови.       - Что это... зачем... - бормочет Сиэль. Онемение инеем расползается по телу, сковывая и приглушая боль.       - Вы попались. Не нужно было мне доверять.       Сиэль пытается привстать, но подошвы и локти скользят по ледяной пустоши стола, и никто не собирается ему помочь. Он барахтается, как перевернувшаяся на спину черепаха, но черепахи живут столетия, а не всего шестнадцать лет, как сторожевые псы. Сиэль быстро слабеет, но сознание сопротивляется погружению на дно топи. Он так далеко зашел этой в игре, опираясь на простой факт, что всегда является хозяином положения, что для него немыслимо без протеста принять начавшийся кошмар. Голос - единственное, что его пока что не подводит, и он говорит:       - Одумайся, скотина. Ты - мой. Я дал тебе имя.       Себастьян беспечно пожимает плечами:       - Разве вы были первым? Здесь нет ничего вашего, только взятое взаймы. Я взыскиваю долги с графа Фантомхайва и забираю залог. Вы беспомощны, слабы и непростительно наивны. Шавка, которая только и делала, что тявкала на канареек в гостиной, а вообразила себя волкодавом.       Двойник забирает протянутые Себастьяном кольца, скидывает черные перчатки, привычным движением нанизывает шинку печатки на правый мизинец, синего бриллианта - на указательный левый палец. Руки белые, холеные, безупречной формы, и кольца ему точно в пору. Сиэль жаждет укусить эти руки, вяло изворачиваясь в страстном и неосуществимом желании дотянуться до плоти врага, когда они начинают распускать ленту на вороте его рубашки и принимаются расстегивать пуговицы. Мягкие, изящные, прохладные, они любовно гладят Сиэля по подбородку, стирая слезы бешенства, до того обыденно, будто имея на то полное право. Так мог бы его касаться Себастьян, но есть тонкая разница - от прикосновений Себастьяна его никогда не передергивало. Сиэль отстраняется и наконец узнает неискренний циничный жест, и его озаряет, почему в их первую встречу Себастьян счел для себя подобающим именно такой облик, чьей подделкой он был. Вот бы можно было истоптать каблуками вероломное лицо дряни или срезать его наживую.       - Сдохни в огне еще тысячу раз, если одного для тебя оказалось недостаточно! На кой черт ты вернулся! Сдохни, сдохни, сдохни!       Сиэлю хочется в одно и то же мгновение рыдать до разрыва легких и браниться на чем свет стоит, но, если быть честным, больше всего - сдохнуть самому. Хорошо бы неподалеку охотилась еще какая-нибудь темная тварь, с которой можно сторговаться. Если бы она слетела на зов и умыкнула душу Сиэля прямо из-под носа Себастьяна, то-то бы они тогда посмеялись. В горле уже начинает набухать безумное хихиканье, но его удается подавить. Не над чем тут потешаться. Поздно высчитывать, где он допустил ошибку. Кроме того, разве предрешенный финал не был оговорен между ними заранее? Он не может позволить себе скулить.       Себастьян поднимает с пола и давит в пальцах пустую бутылку, стряхивая стеклянное крошево, оставляя крупный осколок со скошенным краем, какой мог бы сойти за лезвие. На осколке - обрывок этикетки "e Trahison". "Предательство", - вспоминаются вдруг Сиэлю уроки французского, которые наконец на что-то да пригодились. Себастьян нависает над столом и приставляет осколок к груди Сиэля. Поверх ладони с обсидиановыми ногтями смыкаются пальцы его истинного господина, чтобы они смогли нанести сокрушительный удар вместе.       Сиэль обреченно смотрит на свое безупречное чудовище (ничего больше не остается, да ему и хочется напоследок наглядеться, прежде чем их узы не обрублены), не подозревая, что поставленная шесть лет назад на радужку глаза печать стремительно выцветает. Исчезающие линии метки обжигают до слез, точно так же, как в тот же миг, когда клеймо было вытравлено, и Сиэлю кажется, что здоровым левым зрачком он видит знакомого Себастьяна Михаэлиса, а умирающим в агонии правым - едва ли дающее себе труд сохранять пристойную форму свивающееся в клубы зыбкое нечто, у которого всё лицо красное.       Понимая, что нужно задавать вопрос сейчас, иначе не успеет узнать, он спрашивает:       - Вы задумали это с самого начала?       Изломанная кромка стекла приникает ближе, горячую кожу бороздит первый надрез. Сиэль старается вынести истязание со всем возможным достоинством, доступным человеку, распятому на жертвеннике и предназначенному к разделке - уж ему-то к такому положению не привыкать. Он только смотрит и слушает, всем сердцем уповая получить в прощальный дар утешительную ложь.       - Нет, - ответил Винсент.       - Да, - ответил Себастьян.