И это пройдет

«Наконец, как все старики, он считал, что любовь не вечна, а горе никого не убивает».

Жорж Санд, «Консуэло»

  «Обиделся за своего долговязого?» Обиделся, обиделся, обиделся… Обиделся… Олаф мертв, и одна из его убийц находится всего в нескольких десятках шагов - можно броситься вперед, выхватить скрытый под рясой заряженный пистолет, но отчего-то вместо желания мести у Руппи в голове полная пустота. Только крутится эта оброненная Гудрун фраза. Оброненная еще, как говорят в таких случаях - в прошлой жизни, целых два месяца назад. Когда кесарь был здоров, Кальдмееру угрожали только наемные убийцы, а погибшие при Хексберг могли рассчитывать на посмертное утешение. Поэтому вопреки всем опасениям отца Луциана, всю дорогу отговаривающего Руппи от того, чтобы увидеть тело Олафа (которое под видом лицемерной скорби стерегла принцесса), он не совершает никаких глупостей. Полыхать от ярости, стенать от досады, хрипеть от боли – это удел Руперта фок Фельсенбурга. Но его для всего мира в Адрианклостер нет и никогда не было. А брат Ротгер, один из монахов ордена Славы, войдя в храм, лишь осеняет себя Знаком, склоняется перед иконами и дочерью кесаря, и спокойно поднимается на хоры, где уже находятся несколько его братьев. Ничуть не смутившись от тех долгих и пристальных взглядов, которыми его провожают Гудрун и ее свита. Этого внимания удостаиваются все вошедшие – для того и нужна эта показная трагедия. В отличие от простых соглядаев его добрую тетушку не обманут русый парик и мазь от прыщей. Вблизи, так точно. Фридрих и Гудрун очень хотят найти, наконец, своего драгоценного племянника, словно в воду канувшего после прибытия в столицу. Орден Славы у них на подозрении, судя по тому, что на одеждах его членов то и дело возникают следящие чары, но даже Неистовый еще не настолько обезумел, чтобы вломиться в Адрианклостер с обыском. Поэтому и Гудрун не решится потребовать представить ей всю братию и прислугу. Значит, надеются, что Руппи сам себя выдаст. Ведь вспыльчивость и юность такие плохие советчики. А если самого факта смерти столь любезного молодому Фельсенбургу адмирала окажется мало, то мальчишка совершенно точно не сможет сдержаться, увидев, как выставлено в храме его тело. Голова Кальдмеера лежит не в гробу, приставленная к телу, а сбоку, на какой-то подставке. Пусть обрубок шеи для приличия и прикрыт белой тканью. Зрелище и впрямь отталкивающее, к тому же подобное обращение с останками не вяжется с лицемерным решением (кто все-таки надоумил?! или это было предательство?!) регента-узурпатора отнять у осужденного жизнь, но сохранить за ним дворянское достоинство. Иными словами, в последний момент изменить место казни. Сделав ее неизбежной - Руппи и поддержавшие его замысел спасти адмирала моряки ждали Кальдмеера на другой дороге. Да и попасть при свете дня в Липовый парк, где казнили знать, непрошенным можно только взяв его штурмом. Поэтому этого решения, срывающего разом все его планы, Руппи опасался больше всего, утешая себя лишь мыслью, что дворянская спесь Фридриха и его окружения такого не допустят. Но странное дело – когда всё свершилось и его страхи стали явью, то… ничего не произошло. Ни небо не упало на землю, ни он сам не рухнул, как подкошенный. Вокруг раздавались приглушенные ругательства и проклятья его помощников, но и они быстро стихли – на случай непредвиденных обстоятельств участники заговора заранее договорились о путях отхода и последующем месте встречи. А Руппи привычно направился в Адрианклостер. Наверное, ноги сами привели, так как самого пути он не помнил. Чтобы обнаружить, что и Олафа привезли именно сюда. На словах – для свершения погребальных обрядов. На деле – как приманку. Собственное спокойствие от увиденного почти удивляет, но разглядев сверху тело адмирала и убедившись, что это не обман зрения, Руппи лишь спрашивает у отца Луциана: - Что это, отче? Если человека привезли в храм - значит, хотели для него достойного погребения. Это же можно принять за глумление. Спрашивает негромко и без особого возмущения в голосе, с простым недоумением, которое происходящее вызвало бы у любого свидетеля – до Гудрун неблизко, к тому же в храме звучат погребальные песнопения, но кто знает причуды местного эха… - Издержки измененного в последний момент приговора, сын мой. Адмирала цур зее намеревались повесить и погрести в пеленах в общей могиле. Но казненному дворянину полагается гроб. К несчастью, адмирал Кальдмеер отличался высоким ростом и готового гроба по его мерке не нашлось. Пока идет служба, его готовят. В нем останки будут доставлены домой для погребения. «Обиделся за своего долговязого?» Обиделся, обиделся, обиделся… Обиделся… «Так я его укоротила!» Последнего Гудрун никогда не говорила – даже когда во время переговоров в замке Фельсенбург между строк угрожала последствиями отказа пойти на мировую, и, когда изгоняемая с позором, проклинала Руппи за ту нелепую сцену в библиотеке. Нет, Гудрун такого не говорила, но эта насмешка, это торжество угадываются в каждом ее движении. На лице скорбь, но глаза торжествующе блестят, золотоволосая голова гордо вскинута и плечи под серым траурным платьем расправлены. «Она», - понимает Руппи. – «Она уговорила Фридриха. Это хорошо. Значит, никто не предал. И никто не выследил». Это открытие его не удивляет. Не с такими матерью и бабкой, как у него, изумляться женской мстительности и негласной женской власти. Дальнейшая сцена его подозрения не то, чтобы подтверждает напрямую, но позволяет увериться, что Дева Дриксен и впрямь приложила немало сил к тому, чтобы все они – она, Олаф, Руппи – оказались сейчас здесь. Из тени портала появляется брат Орест и принцесса кивает ему, подзывая ближе к себе: - Печально, что мы с вами встречаемся при столь прискорбных обстоятельствах, брат Орест, - голос у Гудрун всегда был сильным, а теперь она явно старается, чтобы ее услышал не только тот, к кому она обращалась. – Видит Создатель, мы оба сделали все возможное, чтобы спасти жизнь этому несчастному. Не ваша вина, что барон Кальдмеер отказался от переданного с вами от нас предложения. Видимо, горе от поражения и контузия помутили его рассудок сильнее, чем можно было предположить. Впрочем, вы сами слышали его речи о том, что принц Фридрих узурпировал права регента, и что мои слова о воле моего отца лживы. - Обстоятельства и впрямь печальные, Ваше высочество. К тому же я надеялся сказать господину адмиралу несколько слов утешения перед его дорогой к Создателю. Так как ни один из моих братьев по ордену не может отвернуться от нуждающегося в утешении воина. Отчего, полагаю, вы в свое время и обратились ко мне, и сегодня привезли его скорбные останки именно сюда. Но как оказалось, я ждал на Ратушной площади зря. - О, - делано смущается принцесса. – Да, в самый последний момент регент несколько изменил приказ. Хоть с его стороны было не слишком любезно, - к деланному смущению добавляется деланная досада, - принять подобное решение, а самому до завтра уехать из Эйнрехта. Отчего на казни из всех положенных по протоколу знатных свидетелей оказалась я одна. Духовную же помощь барону оказал священник из ордена Чистоты, которому, как вы знаете, всегда покровительствовал наш дом. Орденский легат с ответом не торопится. Скользит взглядом по затянутому в мундир - со споротым, и теперь просто положенным сверху золотым галуном – телу. Невольно хмурится при виде лежащей отдельно головы. - Это немалая жертва с вашей стороны, ваше величество, - наконец, определяется брат Орест. – Ведь завтра у вас праздник, весь город предвкушает его и готовит поздравления по случаю вашего дня рождения. Вы же посвящаете такой день выполнению своего долга. Долга как дочери кесаря и как истинно верующей. «Потому что она уже получила свой подарок. Или нет – пока лишь его половину. Второй половиной станет моя голова». Словно в ответ на эти мысли Гудрун произносит: - Единственное, что хотя бы отчасти меня утешает – то, что теперь молодому графу Фельсенбургу, нашему родичу, больше не нужно ничего опасаться. Пытаясь избегнуть неблагоприятного для себя исхода суда, покойный адмирал не раз устраивал покушения на собственного адъютанта. Недавно герцогине Штарквинд пришлось даже опознавать тело какого-то несчастного, которому не повезло оказаться отдаленно похожим на ее внука. Темные волосы - такая редкость в Дриксен. Руперт разумно поступил, что решил скрыться от всех, но теперь в этом больше нет нужды. Суд завершен, угрозы больше нет, а его родные сходят с ума от беспокойства, предполагая и самое худшее. Когда Руппи впервые услышал этот совершенно нелепый и возмутительный поклеп на Олафа его гневу не было предела. Этим мерзавцам мало было просто убить ставшего мешать родственника – им хотелось повесить его смерть на заведомо невиновного и искренне любящего Руперта человека! Плюнуть разом на обе могилы. Как бы ни звали того, кто придумал подобное – истинным его именем было «Подлость». Но прямо сейчас Руппи лишь окончательно убеждается в том, что цель всего этого представления – его поимка. И лучшее, что можно сделать – сорвать хотя бы эти планы. Наверное, отец Луциан был прав – ему не стоило сюда приходить. Стоило запомнить Олафа живым. Разбитым в бою, но не сломленным. Хотя его не смогли сломить и в Дриксен. Он остался собой до конца. И все же… странно и неправильно видеть его таким. Даже на разбитой палубе «Ноодкроне», раненый, с разбитой головой и весь покрытый кровью, копотью, щепой адмирал цур зее выглядел иначе. Человеком. А не распиленным надвое бревном. Хотелось обмануться, убедить себя, что в гробу лежит кто-то иной. Но для этого у Руппи было слишком хорошее зрение, и слишком хорошо он знал своего адмирала. До последней морщинки. Олаф мертв. Убит этой красивой высокой женщиной, чей силуэт колеблется, размывается от облаков ладана. От которого легонько щиплет глаза, так что приходится время от времени их протирать.   Олаф ушел. Туда – к Зеппу, Шнееталю и прочим. Теперь его мягкий голос и редкая, но оттого поражающая в самое сердце, улыбка только для них. А он – Руппи - разбит. Потерпел поражение. По-настоящему первое серьезное поражение. И эта отделенная голова доказывала реальность произошедшего с какой-то предельной откровенностью. От которой нельзя отмахнуться. Сделать вид, что ничего страшного не произошло, или что беда не так велика, какой кажется. Там, в Хексберг исход боя зависел не от него, там были все, а это дело, эта задача – спасти адмирала цур зее - была только его. Он ее провалил – и он все еще дышит. И даже более того – ведет себя так, чтобы продолжать дышать и дальше. Он настолько слаб? Или настолько силен? Только время покажет. «А может, это просто особенность всех, кому не повезло умереть молодым».