Ты помнишь начало?

Лосяш бежал к дому Совуньи с бутербродами через всю Ромашковая Долину, то и дело останавливаясь и выдыхаясь. Крош и Ёжик сказали ему, что у Пина проблемы с сердцем и он отдыхает под совиным присмотром. Дорога казалась бесконечной, сверчки пели свои оды, Луна ярко светила, но Лосяш на это никакого внимания не обращал. Он собрал все свои заветренные бутерброды с колбасой и сыром со стола и понёс их Пину. В домике на дереве горел слабый свет, а на крыльце в кресле-качалке сидела Совунья и тихо похрапывала. Лосяш поднялся к ней, отдышался и позвал. Встрепенувшись, старушка открыла глаза и увидела лося. — У-ху, что это ты так поздно? — спросила она. — Как он? — не церемонясь, спросил Лосяш. — Ох-ох, не очень хорошо. Ему нужен покой. Слишком много работает. — Он спит? Я бутерброды принёс. — Лосяш показал Совунье кулёк с бутербродами. — Спит, но можешь оставить их на столе у кровати. Только тихо. А я пока подремлю. — Хорошо. — Не задерживайся. Тебе тоже спать пора! А то не слушается меня никто, вот и второй раз лежат с приступами молодые! Но Лосяш уже не стал слушать. Он осторожно открыл скрипучую дверь, вошёл в дом и огляделся. Горит тусклый ночник. Пин размеренно дышит и, вроде как, спит. На столе много лекарств и снадобий, но подписаны они неаккуратно и Лосяш в полумраке не сумел разобрать надписей. Он подошёл к кровати, положил на пол кулёк с бутербродами и посмотреть на Пина. — Что же вы, друг мой любезный, такое делали, что сердце не выдержало? Нельзя так переживать из-за работы. Хотя я и сам такой временами... Пин находился в звенящей и раздирающей душу тишине. Сон казался ему неестественно долгим, почти что вечным. Он находился посреди ничего, в кромешной темноте. Он не мог думать, он не был властен над своими мыслями. Мозг строил абстрактные образы, которые почти сразу таяли, вспоминались случайные слова, не связанные между собой ничем: «Шестерёнка врача, чеснок живой, работа хрюкает». Воображение сразу же рисовала все эти причудливые словосочетания, а потом сжигало. Но тут Пин начал замечать, что чёрные непробиваемые стены его сознания рушатся, рассыпаются на частицы, утекают словно песок сквозь пальцы. Он начал чувствовать боль в груди, будто что-то сильно давит изнутри него, рвётся наружу. Она уже была тупой, совсем тусклой, но всё ещё заметной. Постепенно по мере пробуждения, она усиливалась, хоть и оставалась терпимой. — Ох, простите, я вас разбудил... Я уже ухожу, не буду мешать. — промямлил Лосяш. — Nein, nein... — Пин тяжело вздохнул, — Ничего страшного. Он окончательно разлепил глаза и огляделся: за окном уже темно, совиный храп доносится за дверью, на столе появились новые склянки и гостинцы. Пин посмотрел на Лосяша: он запыхавшийся, почти что красный от усталости, его внешний вид говорил о паре бессонных ночей, а о расчёске он, судя по всему, забыл совсем. На халате и свитере много жирных пятен и крошек. — Я уставайт лежать тут один, Совунья не разрешает много разговаривать. Можете посидеть тут, пока она не проснётся? — О, конечно. Я принёс бутерброды, можем поесть их. Лосяш засуетился, развязал кулёчек с гостинцем. Некоторые бутерброды были заветрены, а булка была уже чёрствая, но он выбрал тот, что получше и посвежее, и дал его Пину. — Спасибо, друг. — сказал Пин, принимая из рук гостя бутерброд с колбасой и сыром. — Давно я не ел такой еда. Поедая бутерброды, друзья проводили время за тихой беседой, шёпотом переговариваясь между собой, чтобы не разбудить Совунью. Рано утром, ещё даже почти ночью, она вошла в свой домик и решила проверить как там её больной, но увидела мирно спящего на кровати Пина, а попой сидя на табуретке и головой лёжа на краю его кровати, храпел Лосяш.