Курсы пикапа

      Натаниэль       В кабинете царил полумрак. Ночные тени от ветвей, что трепал ветер за окном, проносились по стенам в хаотичном танце, сплетаясь и рвано повторяя очертания мебели, шептались в углах и вновь мчались прочь. В глазах зарябило. Единственным источником света в тёмной комнате был шар, висящий посреди кабинета на расстоянии вытянутой руки. Но его света было недостаточно, чтобы прогнать тьму, которая будто сгущалась с каждым новым завыванием бури.       Волшебник сидел за столом, задумчиво подперев голову рукой. Документ, лежащий перед ним, нещадно расплывался, отчего прочесть что-то на нём не представлялось возможным. Натаниэль потёр переносицу, зажмурился. Перед глазами стояла пелена, словно мутные стекла очков, пролежавших долгие годы в пыли и забытьи.       По крыше забарабанил крупный дождь. Натаниэль не столько услышал это, сколько почувствовал странную вибрацию, отозвавшуюся во всём теле неприятной дрожью. Он нахмурился ещё сильнее, ниже склонившись над документом, и едва заметил лёгкий стук о пол, прозвучавший в надвигающемся шуме неправильно тихо. Упало перо. Согнувшись почти через силу, Натаниэль почувствовал, как закружилась голова, словно бы он стоял на краю самой высокой башни Вестминстерского дворца. Под столом была абсолютная темнота. Поборов страх, он опустил руку вниз, и слегка успокоился, когда та коснулась пола.       Но вместе с этим увеличилось давление на виски. Натаниэль почувствовал под пальцами нечто, совершенно не похожее на перо. Что это?.. Наткнувшись на что-то металлическое, он вовремя заставил себя успокоиться. Искусная резьба, холодный металл, курок… Это всего лишь револьвер. Стараясь больше его не трогать, Натаниэль ощупал пространство рядом. Напёрсток, острый осколок стекла, деревянный оберег в виде какой-то птицы, кисточка для красок… Откуда это всё взялось под столом?       Дождь усилился. Теперь его капли стучали о крышу сильнее, и Натаниэлю показалось, будто этот шум был не снаружи, а нарастал прямо у него в голове. Он зажмурился, хотя и так ничего не видел. Вот пол становится вязким и зыбким, кресло качается, словно подхваченное чёрной губительной волной, и в груди узлом стягивается ощущение падения…       Рука внезапно натыкается на потерянное перо, лежащее рядом с ножкой стола. С облегчением выдохнув, Натаниэль кое-как распрямляется, и вместе с этим раздаётся щелчок замка. И будто даже тени отступают от дверного проёма, когда из квадрата тьмы показывается смуглая рука.       Натаниэль молча следит за тем, как золото, обхватывающее тонкое запястье, переливается в скудном свете шара над столом. Приятный слуху звон заполняет кабинет, и с каждым шагом джинна, что спустя несколько долгих секунд показывается весь, волшебник чувствует, как становится легче дышать.       Укрощённые блеском золота тени светлеют, и шар светится ярче, когда Бартимеус подходит ближе, в ленивом полутанце огибает стол, и вот уже браслеты звенят прямо возле уха волшебника. Рука ложится на плечо, пробегается горячими пальцами по шее, опускается на галстук.       Натаниэль не видит лица джинна из-за его длинных волос, но кожей ощущает игривую ухмылку, когда Бартимеус опёрся рукой на спинку кресла и коленом развёл ноги Натаниэля, бесцеремонно вклинившись между ними. И волшебник совершенно не заметил того, что буря за окном уже утихла, и лишь дождь продолжал едва накрапывать, когда в свете шара перед его лицом оказались приоткрытые губы, по-прежнему насмешливые, влажные и манящие.       Натаниэль судорожно вдохнул… и проснулся.       Он одним рывком сдёрнул одеяло и резко сел. В голове воцарилась тревожная тишина. Нарушал её только сильный стук сердца, спросонья звенящий в ушах, как наковальня.       Что это была за чертовщина?..       Быстро окинув взглядом спальню, Джон не заметил ничего необычного. Сквозь шторы было видно, как вдалеке занимался рассвет, скудно освещая комнату, но даже при этом волшебник совершенно точно знал, что никаких галлюциногенных трав и благовоний он у себя в спальне никогда не держал. Тогда из-за чего? Нет, не так. Почему?       Почему именно Бартимеус?       Просидев на кровати лишние пять минут, чего с ним никогда не случалось, Натаниэль пришёл к неутешительному выводу. Чары Джейн Фаррар всё-таки имеют побочный эффект, как бы горько ни было это признавать. Теперь нужно быть с ней поаккуратнее. За это короткое утро волшебник почти сразу сбился со счёта, сколько раз он успел вздохнуть. Его мучил один-единственный вопрос. Почему не кто-нибудь другой, а именно Бартимеус? Джинн, который был той самой палкой в колесе и маслом, что из раза в раз подливали в огонь событий, просто не мог стать участником такого сна. Но нет, похоже, всё-таки мог.       Однако странности сегодняшнего дня на этом не закончились. Чувствуя, что вряд ли после такого он уснёт, Натаниэль всё-таки встал пораньше. В этом были и свои плюсы. До Парламента можно добраться без спешки, а там и побеседовать с Джейн, тем более, вчера она предложила очень даже стоящую идею о защите взрывоопасных веществ от простолюдинов… Но спустившись вниз, он замер как вкопанный. Впрочем, ступор был совершенно справедливым, потому что Мэндрейк не узнал собственную гостиную.       Та сверкала и переливалась всеми оттенками розового, бежевого и жемчужного, от нестерпимо яркого вращения которых хотелось зажмуриться. То тут, то там под потолком парили белые облачка, с которых на покачивающихся нитях свисали неправдоподобно жёлтые звёздочки, отражающиеся на паркете, как в зеркале. Над ними угадывался искусный орнамент в стилях барокко и рококо, отличить которые друг друга уже не представлялось возможным. Стены выглядели ещё хуже. Их беспорядочным скопом украшали пейзажи Шаньшуй, развешанные по всему периметру гостиной, несколько маленьких зеркал, которые можно было заметить с большим трудом, и картины, где было изображено что-то невнятное и бессмысленное, вроде «Зелёной кляксы» Келли под флёром эстетического дальтонизма.       Взглядевшись повнимательнее, Натаниэль заметил, что в центре этого безобразия что-то происходит. Бес в облике кучерявого ангелочка, прячась за диваном, целился из лука во что-то прямо над головой Мэндрейка. И волшебник даже не успел среагировать, как вдруг послышался хлопок, и на него повалилось конфетти из лопнувшего шара, висящего над лестницей.       Чуть не задохнувшись от праведного негодования, он хотел было запустить в наглеца Огненным Жалом, но того уже и след простыл. Правда, благодаря этому Натаниэль заметил, что в гостиной был кто-то ещё. И пришёл к неутешительному выводу: лучше бы он продолжил спать.       Всё-таки Бартимеус во сне был безвреднее, чем Бартимеус в реальности. И намного молчаливее. Именно его Натаниэль первым делом и увидел, когда закончил отряхиваться от разноцветного кошмара.       Тот стоял возле камина в соблазнительной позе, очертания которой ясно вырисовывались на фоне зашторенного кисейными занавесками окна. Белокурые волосы тяжёлыми кудрями спадали на грудь, которую едва прикрывало тонкое платье цвета бёдер испуганной нимфы, каскадом струящееся до пола. Заметив, что у неё появился зритель, девушка перевела на волшебника томный взгляд.       — О, доброе утро, хозяин, — накручивая прядь волос на палец, она облокотилась на камин, отчего «нимфа» ещё притягательнее облепила её фигуру. — Спешишь на работу? Тогда тебе стоит поторопиться, чтобы успеть обогнуть весь земной шар за двадцать четыре часа.       Натаниэль помрачнел. Из головы мгновенно вылетел смущающий сон, из объятий которого он недавно сбежал, и причину возникновения которого он только что хотел выяснить. Похоже, в другой раз. Он придал своему голосу стальной оттенок и начал:       — Что за бардак ты тут развёл?       Девушка ни капли не смутилась. Она лёгким движением стопы откинула подол в сторону и сделала один вальяжный шаг вперёд.       — Гостиная была слишком мрачной для такого талантливого молодого волшебника. Согласись, дом ведь должен соответствовать обаянию своего владельца, не так ли?       Это точно Бартимеус?.. Натаниэль заглянул на третий план, но это не дало ему ровным счётом ничего, потому что нахал на всех трёх планах выглядел одинаково соблазнительно. Но наглость, с которой джинн упорно смотрел ему в глаза, убедила волшебника, — да, это Бартимеус.       — У тебя есть три секунды на то, чтобы объяснить мне, что происходит, иначе я…       — А я уж было забыл, какой ты зануда, Мэндрейк.       В чертах элегантной девушки проявился уже привычный Бартимеус. Он ссутулился, упёрся руками в бока и отставил ногу в сторону, отчего наглости в облике только прибавилось.       — Итак, я жду объяснений, — непреклонно сказал Натаниэль, чувствуя, как у него начинает дёргаться глаз.       — Это был сюрприз.       — Сюрприз?..       — А ты его испортил!       — Попыткой предотвратить рассадник безумия в своём же доме?       — Это лишний раз доказывает, что ты ни черта не понимаешь в искусстве!       — А ты, вероятно, вдохновлялся фантазиями больного шизофренией.       — Вот уж извини, но меня абсолютно не волнуют твои фантазии!       Натаниэль титаническим усилием воли заставил себя замолчать. Он прикрыл глаза и сделал глубокий вдох. Потом выдох. Девушка перед ним за это время успела обзавестись до крайности недовольным чёрным взглядом и сложить руки на груди в жесте полного отсутствия компромисса.       — Повторю ещё раз. Если ты не объяснишь мне хотя бы одну причину этого бедлама, то я заставлю тебя сортировать документы в архиве, и за каждую твою остроту время наказания будет увеличиваться. Выбирай.       Кажется, это произвело на Бартимеуса впечатление, потому что он тут же, совершенно не думая, поспешно выпалил:       — Сегодня праздник.       Визуально представив календарь и проанализировав сегодняшний день, Натаниэль нахмурился. И окончательно уверился в том, что джинн бессовестно врёт. Впрочем, как и всегда.       — Напомни-ка, что празднуется шестого сентября?       Бартимеус немного подумал.       — День борьбы с прокрастинацией?.. — после чего прокашлялся и торжествующе воскликнул, отчего облачка радостно закружились в воздухе, — с праздником, дорогой хозяин!       Взгляд Натаниэля стал ледяным. В нём красочно промелькнуло всё то, что случится с Бартимеусом в ближайшее время, однако тот на это даже внимания не обратил. А потому и пальцем не пошевелил, чтобы избавить гостиную от участи стать обителью «искусства».       — Что ж, если ты не хочешь по-хорошему… — начал Натаниэль, собираясь покарать в край оборзевшего духа, но внезапно осёкся на полуслове.       Мимо него, словно нарушая эту безумную идиллию, по воздуху проплыл бесёнок, пухлый, как младенец с картин Рафаэля Санти, и одетый в розовый чепчик и полупрозрачные шорты. Кончик его длинного хвоста украшало такое же розовое сердечко, отчего весь облик бесёнка светился каким-то нездоровым счастьем. Натаниэль отпрянул.       — Бартимеус, я считаю до трёх! — вне себя от обрушившихся на его голову несчастий, вскричал волшебник, отчего бесёнок бросил испуганный взгляд сначала на джинна, потом на хозяина, и скрылся в ещё более неизвестном направлении, чем его собрат с луком.       — Я весьма рад за твои успехи в математике, но зачем же так громко хвастаться?       Однако заметив, что вся фигура Натаниэля приобрела твёрдую решимость претворить все угрозы в реальность, Бартимеус тяжко вздохнул и щёлкнул пальцами. Гостиная вернулась в первоначальный вид, за исключением конфетти, разбросанного по полу.       — И чтобы до моего возвращения всё оставалось именно так! — остервенело засовывая руку в рукав пальто, напоследок бросил волшебник. Хватит с него этого представления. Пусть Бартимеус остаётся один. — И чтобы не смел покидать особняк. Это приказ.       Джинн лишь закатил глаза.       — А не рановато ли тебе в Парламент? Всё-таки шесть утра, твой водитель ещё дрыхнет. А разъезжать министру на общественном транспорте это как-то... не солидно?       — Самое время. Да, кстати… Вообще-то Земля крутится вокруг солнца, а не наоборот, Бартимеус.       И с этими словами Натаниэль подхватил портфель и выскочил из дома.       Бартимеус       Наверное, вы задаётесь вопросом, что происходит? Справедливо, учитывая, что я не имею к этому балагану никакого отношения. Ну, только если косвенно. И если это отношение притягивать за уши.       Началось всё ещё вчера. День прошёл вполне себе сносно. Мэндрейк с самого утра носился по Министерству, будто ему кто-то сунул в штаны кактус, и совершенно наплевал на то, что сегодня не рабочий день. Пайпер, которую телефонным звонком согнали с кровати ни свет, ни заря, везде следовала за ним, щебеча что-то о поправках, премьер-министре и презентации. [Если сложить всю эту ненужную информацию в одно слово, то можно было легко догадаться, что у них что-то не ладилось с очередным проектом. А так как проблема была первой важности, то и суматоха вокруг неё создалась соответствующая.] А я, как водится, замыкал всю эту суетливую процессию, являясь единственной её невозмутимой составляющей.       Мэндрейк на протяжении дня меня не дёргал. Ну, вернее, дёргал, но только лишь затем, чтобы я что-то достал с верхней полки или принёс кофе. Естественно, мои возмущения так и остались без ответа, но это было всё-таки лучше, чем если бы мы снова шастали по болотам, сидели под кустами и главной из проблем было «как бы не окочуриться и не стать героями посмертно».       После того, как Мэндрейк вдоволь набегался по своим ненаглядным коллегам, посетил одно собрание, где обсуждался очень важный вопрос, какого цвета постелить ковёр в кабинете министра культуры, выпил пять чашек кофе, пока ждал свою запеканку в кафе, построил глазки Фаррар, когда прогуливался с ней по коридору, четыре раза поговорил с волшебниками помельче о важности предпринимательства и, в конце концов, ничего толком и не сделал. Из-за этой бессмысленной беготни он забыл про самое главное — проект, который Пайпер таскала за ним, как оруженосец, хотя именно из-за него эта беготня и началась.       Но не суть. В рабочих днях Мэндрейка не было ровным счётом ничего интересного. Но сегодня был поистине какой-то особенный день, потому что по прибытии домой наш хозяин не дал нам никаких поручений [кроме очевидной охраны периметра особняка] и распустил всех до завтрашнего утра. В итоге я и трое джиннов, за исключением Кормокодрана, который в очередной раз откололся от коллектива, чтобы реально следить за периметром, оказались на крыше.       И мы очень даже неплохо проводили время, играя с Мвамбой в покер, но ровно до тех пор, пока не случилась катастрофа. А за ней ещё одна, причём масштабнее, чем первая, но обо всём по порядку.       — Значит, ты признаёшь не только поражение, но ещё и отказываешься от выполнения желания, — до жути вкрадчиво сказала Мвамба, разглядывая меня глазом на длинном стебельке.       Вот так всегда, чуть что, сразу я. Доставка благовоний запаздывает? Разберись, Бартимеус. Неровные стараниями фолиотов кусты в саду оскорбляют хозяйское чувство прекрасного? Бартимеус, будь добр. Закончились чернила или мел? Так, где там Бартимеус… Ещё немного, и Мэндрейк, отправляя развешивать листовки, повесит мне на шею табличку: «У вас сгорела вся еда? Замучили соседи сверху? Некого послать в супермаркет? Звоните по номеру такому-то».       Почему всегда самые недостойные поручения выпадают именно на мою долю? Ладно Мэндрейк, у него уже в крови превращать моё рабство в какое-то посмешище, но от собратьев-духов я такого не ожидал. Устроили дружеские посиделки, называется.       — Что это сразу отказываюсь? Это не я виноват в том, что вы загадали такую дребедень.       — А ты будто не загадывал, — обиженно вякнул циклоп в юбочке, сидящий неподалёку от трубы. — Мне ты вообще сказал завязать языком бантик из веточки…       — Вот видишь, я и в половину не так жесток, как вы!       — …из веточки рябины, Бартимеус!       — О, — сказал я. — Вылетело из головы, ну надо же. А я-то думал, чего ты весь вечер ходил зелёный… Хотя знаешь, у людей вот колоться иглами и стоять на гвоздях является частью медицины, может, моё желание даже пошло тебе на пользу.       — Бартимеус, — чуть громче повторила Мвамба. Глаз на стебельке угрюмо сощурился, — насколько я помню, ты громче всех орал, что в этот раз играем честно. Так чем же ты теперь недоволен?       А то она не знает. Вы не поймите неправильно, я всегда готов признать поражение. Если звёзды выстроятся в шестую позицию, высохнет Евфрат, я буду в исключительно хорошем расположении духа и после признания будет возможность столь же честно съесть победителя. Но, как вы уже поняли, не в этот раз. В конце концов, это всего лишь карты.       — Я недоволен объектом.       Внезапно Ходж, молчавший с самого начала партии, расхохотался. Распространяя вокруг себя облако вони, которая из-за смеха стала ещё пронзительнее, он потряс передо мной узловатым пальцем.       — Недоволен он! Скажи спасибо, что мы не выбрали какого-нибудь сморщенного, вонючего и уродливого старого пердуна.       — Не совсем понимаю, зачем ты описал себя, но да, звучит жутко.       Весь облик Ходжа подёрнулся угрожающей рябью, и в мою сторону ринулся поток воздуха, омерзительный и вонючий, как самая большая помойка Лондона, но на моей голове не шевельнулся ни единый волосок.       — Нет, Бартимеус, — в итоге сказал он, — ты либо выполняешь, либо баллада о самом бездарном игроке в карты разнесётся от Британии до Ассирии.       — Её давно нет.       — Ты понял, что это значит, — зубасто улыбнулся Ходж.       — О да, безусловно, — не менее добродушно оскалился я в ответ.       Вдруг в наш мирный диалог встрял Аскобол.       — Тебя Мэндрейк за это не накажет, чего ты ломаешься?       Мне показалось, или в его тоне мимолётно затесалась грусть? Что ж, пора развеять все розовые мечты.       — Да Мэндрейк меня за это одарит Конвульсиями и Судорог сверху добавит. А завершит чем-нибудь авторским — вы не знаете, на что он способен! Не смотрите на возраст, его изощрённость не ведает границ, вот увидите, всё, что от меня останется, это дырявое решето!       — Да брось, Бартимеус, — глаз на стебельке закатился, — мы сколько раз видели, как ты ему дерзишь, и что же? Твой язык всё ещё на месте. Конечно, не факт, что он не обратит на это никакого внимания, но с решетом ты переборщил.       — Тогда от меня не останется даже ситечка!       — Что ж, — Ходж, гадко ухмыляясь, сотворил на кривом носу очки. В руках у него появились перо и папирус. — С Британии и начнём.       Возмущение во мне прямо-таки заклокотало после этих жестоких слов. Я первый раз проиграл, а они словно только этого и ждали! Ладно, именно этого они и ждали. Но всё равно!       — Это уже перебор! Тем более, играла только она, — я ткнул пальцем в Мвамбу, — а наказание вы придумывали все вместе.       — Согласись, Бартимеус, ты каждому из нас загадывал что-то изощрённое и противное, так почему же, если уж подвернулась такая возможность, мы не можем отплатить тем же? — всё таким же раздражающе-спокойным голосом сказала Мвамба.       Однако я всё-таки видел, как на пятом плане её сущность прямо светится от злорадства, переливаясь всеми цветами декораций самой гнусной мейкписовской постановки. Вырвиглазное зрелище.       Ходж тем временем уселся поудобнее, равномерно распределив свою пятую точку по черепице.       — Иногда мужество состоит в том, чтобы признать проигрыш, а вовсе не в том, чтобы никогда не проигрывать, — философски заметил он.       — Вот это и запиши на своём папирусе, — огрызнулся я.       — Всего лишь пофлиртовать с хозяином неделю, — чуть ли не нараспев подхватил Аскобол. — Мы ведь даже не пожелали, чтобы ты делал это круглосуточно. Что сложного?       — Я в отличие от некоторых о таком не мечтаю!       — Я тоже был не в восторге от поцелуя с рябиной!       — Это почти то же самое!       — Ничего подобного!       — Раз так, вот сам иди и целуйся с Мэндрейком!       Я не виноват, само вырвалось. И очень даже зря, потому что глаз Мвамбы загорелся каким-то нездоровым блеском. Вот чёрт…       — Господа, — сказала она, — давайте установим лимит. Если в течение минуты Бартимеус не согласится выполнить желание, мы внесём в него корректировки.       Двое болванов с наитупейшими выражениями на мордах дружно закивали. Я мысленно попрощался с относительно хорошей и спокойной жизнью. Эх, что теперь будет… Я собрал на лице всё уныние, которое обуревало мою сущность, и обречённо, будто меня прямо сейчас собирались заточить в жестянку на дне Темзы, пробурчал:       — Сегодня или завтра?       — Начнёшь с утра. Завтра как раз понедельник.       Вот так и начались мои семь дней ада.