Нетерпение

Готье мечтал отчислиться. Ему следовало послушаться совета отца и остаться жить дома хотя бы на первый год, а не нырять в омут с головой. Необходимость просыпаться под скрежещущие звуки октавианской волынки каждое утро вызывала у него искреннее желание взять и метнуть в оркестр самым тяжелым из учебников. Только вот полёт фолианта с первого этажа не произведёт нужного эффекта. Ему придётся доучиться курса так до третьего, чтобы осуществить это желание. А пока с выражением всеобщей ненависти к данному обычаю справлялся Оливер, чьи вопли из окна гармонично сливались с этим акустическим насилием. Из них всех Бруму приходилось тяжелее всего. Спать тот не мог из-за неудобного матраса, свежеотглаженная форма к первой паре выглядела уже измятой, сам он клевал носом на занятиях. А комната его не проходила проверку на порядок с тех пор, как он в неё вселился. Но Оливер с упрямством мученика отказывался с этим что-либо делать, потому что был намерен не показывать слабости перед отцом. Впрочем, чудо, что ректор Брум будто бы ничего не слышал об Оливере, потому что вот Готье, к примеру, каждую ночь слышал, как его друг в соседней комнате на повышенных тонах пересказывал сестре весь спектр своих несчастий. А утром, подпирая стену, пока Оливер пытался закрыть дверь, по смущённо-сострадательному взгляду Эллиота Лафара понимал, что эту комедию слышно не только в его комнате. Легче всех из них было Леону, который и вовсе вставал до подъёма, чем вызывал негодование в свою сторону. Жалкое утешение Готье находил в виде Люмьера или, прости господи, Гедеона. Оба не казались ни бодрыми, ни уставшими, скорее выдрессированными дисциплиной, а это означало, что к пятому курсу к такому можно привыкнуть… На этом плюсы видеть их кончались. Огромная территория кампуса и дома Соларус казалась Готье невыносимо тесной от превышения концентрации следящих за ним глаз на квадратный метр. Одно дело — любопытные взгляды сокурсников, но вот теперь сделать что-то без перспективы, чтобы об этом узнал его брат, было невозможно. Куда бы Готье ни пошёл, он чувствовал неусыпное внимание, и вот честно, он бы не удивился, если бы открыл ночью окно, а Гедеон как раз в это время возвращался к себе. Чисто случайно. Когда-то отказавшись от перспективы выбрать брата в наставники в академии, Готье руководствовался инстинктом самосохранения и нежеланием портить отношения ещё сильнее. Но теперь же этот выбор встал ему поперёк горла. Люмьер был хорошим наставником, но разговоры их по большей части сводились к обсуждению политики, погибшей императорской семьи и тренировкам. Если твои интересы лежали не в области заговорщицких теорий или изощрённых способов сломать кому-то руку, то дело было гиблое. Про академию он мало что мог рассказать и тем более ни с чем не мог помочь, ведь сам перевелся только в том году, да и даже не с начала семестра. На все же практические вопросы Гедеон, из ревности или из врождённого садизма, демонстративно отказывался отвечать, при этом заявляя на права старшего брата при каждом удобном случае. А для святая всех святых данной академии любой случай был удобным. Так и получалось, что обо всём действительно интересном Готье узнавал от Леона, которому Оскар Вотермил рассказывал всё, начиная от спектра всевозможных проделок до схем, как успешно сдать экзамены, если не несравненный идеал, абсолютный талант и пример для подражания. В общем, если ты не Гедеон Хитклиф. Грешным делом Готье даже подумал, что, может, зря в своё время отказал Оскару. Вот от кого можно было, правда, узнать все лазейки. Не то что Гедеон с красноречием куска льда и Люмьер со сто одной конспирологической теорией. Что-что, а рассуждения о революции не сдадут за него зачёты. Да и Готье отказал Оскару, потому что думал, что он с Гедеоном в ссоре. Теперь же он окончательно запутался. Мало того что за столько лет брат так и не объяснился с другом, так в том году ещё и разбил ему лицо, чем поверг Готье в состояние сильнейшего шока. Да, ситуация была некрасивая. И сам Готье так и не разобрался, подставил его Оскар или это неудачное стечение обстоятельств, но, в конце концов, чистокровные устраивали дуэли на тёмной материи, а не дрались на кулаках, как низшие. Но что сбивало с толку больше всего — после этого Оскара, казалось, ничто не смутило. Да и они с Гедеоном весьма хорошо общались для тех, кто много лет находится в ссоре. Готье, очевидно, что-то недопонял в процессе своего взросления. Люмьер обычно объяснял особенности своего поколения травмой, мол, детство выпало на свержение императорской власти, отсюда и последствия. Но вот лично Готье связи не улавливал. Да, его с Леоном и Оливером дружба не чуралась язвительных шуток. Но вот не мог он себе представить ситуации, чтобы он чисто гипотетически поднял руку на кого-то из них, а потом они как ни в чем не бывало пошли бы на ланч. Готье, конечно, влезал в драки с Кливом, но тот-то ему другом не был, это не считается. Когда во время вводной экскурсии по академии их предупредили, что некоторые старшекурсники грешат излишней импульсивностью в выяснении отношений, Готье мысленно сразу приписал в ряды таких Люмьера Уолдина. Это, в конце концов, надо было еще постараться влезть в столько дуэлей, чтобы тебя настойчиво попросили из Пажеского корпуса да куда подальше. Сейчас же Готье понял, что недооценил остальных. Для себя он так и не смог определить, что для него было хуже. Остаться с Гедеоном один на один? Тут было слишком много вариантов развития событий, примерно от молчания, длящегося ровно до того момента, как у Готье сдадут нервы, до трагической смерти одного из них в ходе несчастного случая. Или же остаться с Гедеоном и Люмьером и слушать это мучительное подобие флирта цитатами из бульварных романов, от которых сам Гедеон бледнел, а Готье хотелось немедленно провалиться сквозь землю? Апогеем его страданий было собрать комбо из всей триады, и тогда у Готье уши в трубочку складывались уже от красноречия выражений между Люмьером и Оскаром, коих он прежде не услышал даже среди полукровок и низших. Длилось это, впрочем, недолго, потому что от словесной эквилибристики они переходили к драке, которую разнимал уже Гедеон. Не то это была странная форма дружбы, не то Уолдин и Вотермил правда что-то не поделили, но терпели друг друга они только в присутствии брата или когда сходились в шутках против него же. А что хуже, обычно Готье становился центром внимания, и уж тут он ни на чью сторону вставать не желал. Попасть в немилость Гедеона было смерти подобно, ссориться с Люмьером он не хотел, да и Оскару зла тоже не желал. И потому, когда Уолдин в очередной раз, подгадав момент, приложил в столовой Оскара лбом о столешницу, Готье ничего не оставалось, кроме как бросить извиняющийся взгляд. — Что с лицом, Хитклиф? Готье обернулся. И мысленно чертыхнулся. Ах, точно. Он и позабыл о еще одной причине своих страданий, идущей следом по брусчатке. Дарсериан Котийяр. — Ничего. — буркнул Готье, отводя взгляд. Как и следовало ожидать, тот усмехнулся, чуть запрокинув голову назад. На нем до сих пор была багрового цвета форма дома Марсен. Выглядела она нелепо, вычурно даже на фоне городских красок ночного Ромуса и притягивала взгляды, казалось, всех прохожих. Сам Готье с некоторых пор предпочитал лишний раз внимания не привлекать. — Ни-че-го, — передразнил он, растягивая слово. — Не выносишь прогулки после пяти вечера? — Твою компанию, — парировал Готье, ускоряя шаг. Ночной Ромус оглушал и представлялся ему совершенно новым городом. Не той тонущей в холодном величии монументальных зданий столицей. То ли ночь, то ли подсветка, отбрасывая громадные, искажённые тени на блестящую от недавнего дождя брусчатку, разом придавали ему совершенно иной, ни с чем более не сравнимый сорт величия. Котийяр догнал его за два шага, и свет фонаря выхватил его лицо — резкие черты, высокие скулы, взгляд, в котором читалось привычное превосходство. О, Готье давно вписал его в список самых неприятных явлений, что ему приходилось терпеть. Не учел только момент, когда привычная неприязнь к Котийяру дала трещину, затопленная всепоглощающим желанием пуститься в омут с головой. Хотя бы ненадолго перестать быть Готье Хитклифом, вечно оглядывающимся на других и чужое мнение, и просто быть. Это не значит, что Дарсериан его не бесит. Он бесит его ежесекундно. Своей позёрской походкой, высокомерными комментариями, манерой резко перебивать, не дослушав. Своим искренним презрением к полукровкам и низшим. Но всё это вообще ничего не значит где-то в промежутках, когда пальцы Котийяра впиваются ему в волосы, грубо откидывая голову назад, когда чужие — часто чуть влажные от чего-то крепкого — губы кусают его шею или губы, оставляя следы, которые завтра придётся скрывать под воротом, Готье терял все свои тревожные мысли. И оставался только навязчивый ритм, резкий запах его дорогих духов с нотками дыма и кожи, и оглушительная тишина в собственной голове. Котийяр оторвался первым, дыхание сбилось. А Готье, ещё не до конца придя в себя, уперся ладонями в его грудь, чтобы оттолкнуть. И услышать что-то издевательски-снисходительное. — Ну что, — голос Дарсериана звучал хрипловато, но в нём уже звенела привычная язвительность. — Успокоился, принц? Готье как тонной ледяной воды окатило. Он завис на несколько секунд, пытаясь рассмотреть в расслабленно-насмешливом выражении чужого лица хоть что-то, кроме издёвки. Надеясь, что это просто издёвка, а не что-то иное,. Потому что если это намёк, то он был слишком точен. — Отвали, — Готье вырвал руку, стараясь, чтобы это выглядело как пренебрежение. — Ага, конечно, — тот фыркнул, уже поправляя манжет, который съехал в суматохе. — Через пять минут сам подойдёшь. Он был неправ. Нет, он был чертовски прав. И от этого хотелось либо ударить его, либо снова вцепиться в него, чтобы заглушить этот голос, потому что иначе голос в его голове начинал говорить громче. Девять домов. Девять достойных. Бёрко, Хитклиф, Уолдин, Кагер, Брум, Вотермил, Дон, Романо и Котийяр. Кроме самого императора и покойного Маркуса Уолдина, все они могут быть убийцами императорской семьи. Его семьи. В такие моменты подозрения начинали роиться в его голове. Знал ли Дарсериан? Знал ли? Имеет ли его отец отношение к произошедшему? Готье не мучили такие мысли рядом с Леоном или близнецами Брум. Дети, в конце концов, не ответственны за дела их родителей. Но, может, дело было в ненормальном характере отношений с Котийяром. Или в том, что их отцы не ладили. Он не мог не гадать. Не мог не ловить в колких фразах Котийяра двойное дно, не искать в его прикосновениях — помимо грубости — нечто еще более опасное. Но даже если Дайсериан и знал, то идеально это скрывал. Впрочем, Готье бы не удивился, сними тот на тренировке защиту с шпаги и приставь к его сердцу. Может, даже вздохнул бы с облегчением. Тогда наконец то хоть что-то в его жизни стало бы ясно. Щелкнула зажигалка. Котийяр закурил с самым размеренным видом из возможных, будто только что не прижимал Готье к стене. Для него всегда будто ничего из ряда вон выходящего не происходило. Они никогда не говорили. Точнее, ни о чём существенном. Да им и не стоило. Где-то рядом проезжали машины, слышались обрывки музыки и разговоров. Никто бы больше не показал ему такой Ромус, одновременно ослепительный, опасный и чертовски свободный. Ни Скэриэл, ни Люмьер. И даже не Оливер. С каждым днём у Готье оставалось всё меньше людей, которые могли отвлечь его от осознания собственной ускользающей реальности. Готье закашлялся, дым ударил в горло. — Убери, — сказал Готье, глядя куда-то мимо его плеча. Котийяр на секунду замер, изучая его. Потом бросил недокуренную папиросу под ноги и небрежно раздавил её носком ботинка. — Истеричка, — он закатил глаза, но в его голосе не было настоящего раздражения. Скорее… нетерпение. Он схватил Готье за запястье, не дав возразить, и потянул за собой в боковую арку, за которой лился мягкий свет приватного клуба. Хватка была до болезненного крепкой. И, как всегда в эти странные моменты между стычками, Готье ему позволил.