Наш капитан и их головняк / Our Captain, Their Problem

Воздух в Бостоне всегда будто искрился для Шейна Холландера. Но сегодня это было не просто предматчевое электричество дивизионного дерби — у него под кожей гудел собственный, запретный ток. Он стянул пропитанное потом тренировочное джерси в гостевой раздевалке на базе «Брюинз», и привычная прохлада помещения резко контрастировала с тёплым, упрямым огоньком под рёбрами. Они были здесь. В одном городе. В одном и том же сорокавосьмичасовом окне. Завтрашняя игра была общественным обязательством, удобным прикрытием. Но сегодня — сегодняшний вечер — был главным событием. Тоска по Илье, тянущаяся неделями, превратилась в фоновую программу, которую его мозг никак не мог завершить. Их украденное время теперь было на вес золота: одна суматошная ночь здесь, один приглушённый телефонный разговор там, и этого никогда не хватало. До той поездки в коттедж всё было проще: они были экспертами в отрицании, умело запихивая свои чувства в удобные, управляемые каталоги. А теперь? После признаний, обнажённой честности и тех залитых солнцем дней, когда они просто существовали рядом — без расписаний и без секретов, — их любовь стала слишком большой, чтобы умещаться в рамках. Она переливалась через край. Она отзывалась новой, глубокой, острой болью, превращая каждое прощание в аэропорту не в вынужденную игру в секретность, а в глупую рану, которую они сами себе наносили. Илья всё ещё был в Бостоне, но уже вёл тихие, напряжённые переговоры о возможном переходе в «Оттаву», и этот сезон оборачивался какой-то особой пыткой: их время вместе казалось хрупким и взятым взаймы. Но на эти два дня груз словно спадал. Они были в одной зоне досягаемости. И Шейн мог получить больше, чем пару торопливых часов или пиксельный звонок по Скайпу из-за отвратительного гостиничного вайфая. Он мог получить целое утро — и одна только эта мысль зарождала в нём головокружительное, гудящее предвкушение, такое яркое, что оно почти выводило из строя его привычную предматчевую рутину. Это было идеально, но в то же время безбашенно. И Шейну на это было всё равно. Сегодня вечером, после обязательного командного ужина, с которого он дипломатично слиняет по-тихому, Шейн сможет подъехать к высотке и подняться в квартиру, пахнущую сандалом и дорогим кофе, уснуть в руках, которые точно знают, как его обнимать, и проснуться рядом с этой дурацкой, идеальной ухмылкой. Больше не нужно будет ходить вокруг да около, скрывая собственные чувства. Больше никаких сбеганий посреди ночи, оставлявших его опустошённым и промёрзшим изнутри. У озера они отстояли для себя свою правду — и Шейн больше никогда не позволит себе испытывать даже крупицы стыда за то, что так отчаянно хочет Илью Розанова. — Ну что, с нетерпением ждёшь игру, Кэп? — бросил с ухмылкой Джей-Джей, шлёпнув наплечники в свой шкафчик рядом и выдернув Шейна из задумчивости. — Всегда, — ответил Шейн, и его улыбка была искренней. Он с нетерпением ждал игру: структурированный хаос, чёткие правила и электрический зуд чистой борьбы. Но больше всего он ждал — секретных, обжигающих взглядов, которыми они с Ильёй будут обмениваться через восемнадцать метров льда между точками вбрасывания. Их личная тайна — идеальная игра внутри игры. После тренировки в раздевалке царила расслабленная атмосфера — привычная смесь усталости и легкомысленной болтовни. Шейн вполуха слушал ожесточённый срач о том, в какую бургерную в Норт-Энде лучше всего заскочить после матча, а сам уже мысленно составлял список отвратительных реалити-шоу, которыми позже вечером собирался пытать своего бойфренда, когда настроение в раздевалке вдруг изменилось. — Ого, парни, гляньте на это, — Лафлёр, один из их новичков в защите, поднял свой телефон, показывая экран. — Только что выскочило в ленте новостей. Похоже, у бостонского звёздного мальчика выдалось паршивое утро. Шейн резко вскинул голову — дежурное прозвище сработало как триггер для нервной системы. — Розанов? — переспросил кто-то. — Ага. Пишут, намотал свой «Porsche» на фонарный столб на Сторроу-драйв. Видимо, из-за скрытого гололёда. Мир не столько пошатнулся — он просто рухнул. Звуки раздевалки — лязг экипировки, непринуждённый смех, шипение воды в душевых — утонули в оглушающем белом шуме. Его мозг, обычно работающий как отлаженный механизм анализа и подготовки, резко заглох, будто заклинило. Шейн оказался на ногах, даже не успев осознать, что делает. — Что? — слово прозвучало плоско, безжизненно. — Повтори. Лафлёр, опешив от внезапной сосредоточенности своего капитана, повернул экран: — Вот. Срочная новость. Подробностей почти нет. Заголовок ударил под дых: «Звезда «Брюинз» Илья Розанов попал в одиночное ДТП». Ниже — ужасающая фотография. Любимый серебристый «Porsche 911» Ильи — передок смят в гармошку и впечатан в искорёженный фонарный столб, всё вокруг усыпано сверкающими осколками стекла на промёрзшем асфальте. Взгляд Шейна сузился до тоннельного зрения. Он мог воспринимать только фото. Смятую геометрию металла. Сработавшую подушку безопасности — белую оболочку, распустившуюся в тёмном салоне. «Угрозы жизни нет», — говорилось в новости, но так пишут всегда. Стандартная формулировка. С ним всё в порядке. Он обязан быть в порядке. Просто обязан. Его глаза снова скользнули по скудному тексту; он не мог заставить себя моргнуть: …доставлен на машине скорой помощи в «Массачусетскую больницу общего профиля»… состояние неизвестно… Состояние неизвестно. Шейна вот-вот стошнит. Холодная волна — острая и мгновенная — подкатила к горлу. Тщательно выстроенное счастливое будущее, которое он ещё секунду назад мысленно себе рисовал, разлетелось вдребезги. Тёплое свечение под рёбрами погасло, уступив место арктическому вакууму чистого, концентрированного ужаса. Его руки онемели. Дыхание перехватило от резкого, болезненного всхлипа, который он не смог сдержать. Он не слышал вопросов, начинавших всплывать вокруг. Не замечал встревоженных взглядов. Тело уже двигалось само, подчиняясь первобытному, единственному приказу, который затмевал всё остальное: найти Илью. Сейчас. Он впихнул ноги в кроссовки, даже не заморачиваясь со шнурками — асимметрия потом сведёт его с ума, но не сейчас, — и схватил куртку с бумажником из своего шкафчика. — Шейн? — голос Хейдена, близкий и осторожный, прорезал этот туман. — Ты в порядке? Шейн не ответил. Скованным, роботизированным шагом он направился к двери, с застрявшим в замкнутой петле образом машины и двумя словами: состояние неизвестно состояние неизвестно состояниеНЕИЗВЕСТНО… Лучший друг догнал его в коридоре в ту же секунду. Его надёжная, обеспокоенная фигура преградила Шейну путь, будто вернув землю под ногами. — Эй. Поговори со мной. Что происходит? Шейн остановился. Он поднял взгляд на Хейдена — своего левого нападающего, — человека, который знал его ритмы на льду и за его пределами лучше всех: повадки, привычки, тихие настроения. За исключением одной, громадной тайны длиною в десяток лет. Паника закручивалась внутри, грозя разрушить его хрупкий контроль. Он загнал её глубоко внутрь, спрятав за самым дисциплинированным и ровным спокойствием, на какое был способен. Шейн должен произнести эти слова. Должен заставить Хейдена понять достаточно, чтобы тот смог помочь. Секрет мог сгореть. — Мне нужно в Массачусетскую больницу, — сказал Шейн плоским, неестественно монотонным голосом. Каждое слово было осторожным шагом по тончайшему льду. — Сейчас же. Хейден моргнул; его обычное беззаботное выражение лица треснуло, сменяясь замешательством. — В больницу? Зачем? Ты пострадал? Тебе шайбой зарядили, что ли? — Нет. Мне просто нужно туда. Это важно. — Взгляд Шейна был пристальным, напряжённым. Он будто пытался силой мысли заставить Хейдена понять катастрофическую важность происходящего без объяснений, на которые у него не было слов. Его социальные скрипты дали сбой. Осталась только сырая, неоформленная потребность. — Ты должен меня отвезти. Я не могу… Я сейчас не могу сесть за руль. По крайней мере, это был объективный факт. Его пальцы продолжали мелко дрожать. Растерянность на лице Хейдена сменилась настоящей тревогой, с примесью зарождающегося страха. Это не было похоже на Шейна. Обычно он был их скалой, их надёжным эмоциональным компасом. А сейчас перед ним стоял человек, выжженный изнутри, работающий на оголённых проводах. — Шейн, чувак, ты меня пугаешь. Что вообще происходит? Что-то с твоей семьёй? Что случилось? В этот момент из раздевалки вышел Джей-Джей. Его привычная лёгкая ухмылка сползла, когда он быстро считал обстановку. — Ого. Что за пожар пятого уровня? Кэп выглядит так, будто его усадили на лавку в седьмой игре финала. — Говорит, ему нужно в Массачусетскую больницу. Но не объясняет, зачем, — сообщил Хейден, не сводя глаз с лица Шейна, словно пытался диагностировать проблему одним только взглядом. Холодная маска контроля начала трескаться. Давление было слишком большим. И из его груди вырвался отчаянный, надломленный звук. — Пожалуйста, — сказал Шейн. Слово прозвучало резко, надтреснуто, разрезав тишину коридора. — Хейден. Пожалуйста. Мне нужно попасть туда. Я… я всё объясню в машине. Просто… мне нужно ехать. Он уловил тот момент, когда их тревога за него перекрыла растерянность. Они переглянулись — безмолвный разговор, рождённый многолетней дружбой и играми на общем льду: Он наш парень. Он просит. Значит — едем. С их капитаном было что-то очень не так — и он умолял о помощи. — Окей, — сказал Хейден, и голос сменился на тот самый решительный тон, которым он командовал в оборонительной зоне. — Погнали. Моя арендованная машина стоит у входа. Джей-Джей без лишних вопросов подстроился под его темп, заняв естественную позицию на фланге справа от Шейна. Они втроём шли по служебным коридорам арены в напряжённой, торопливой тишине. Шейн вёл их вперёд, полностью сосредоточенный на одной цели. Он не замечал персонал, мимо которого они проходили. Не почувствовал и холодной пощёчины воздуха Бостона, когда они прошли через двери к парковке для игроков. Всё, что он видел, — это образ той покорёженной тачки. Всё, что он знал, — ему нужно добраться до Ильи. Ничто другое во всей вселенной не имело значения. Шейн не проронил в машине ни слова. Всё его существо превратилось в натянутый, вибрирующий нерв, а сознание сжалось до одной-единственной, жёсткой задачи: не сломаться. Вдох. Раз. Два. Три. Четыре. Он невидящим взглядом смотрел на размытые образы кирпично-стального Бостона, проносящиеся за окном. На передних сиденьях Хейден и Джей-Джей лихорадочно перешёптывались, но их слова сливались в приглушённый гул из-за рёва его крови в ушах. — что за фигня, джей-джей? — понятия не имею, он просто вырубился… — думаешь, это паничка? он же белый как простыня… — жми давай. и следи за дорогой, ладно? Их голоса были далёкими радиопомехами. Всё, что он слышал, — это эхо сминающегося металла, звук, который породил его разум и теперь воспроизводил по разрушительному кругу. Выдох. Раз. Два. Три. Четыре. Шейн отчаянно цеплялся за этот простой ритм, как за соломинку, пытаясь загнать хаотичные, орущие мысли в аккуратные, структурированные ячейки, где у него обычно хранились разборы игр и графики питания. Но эти ячейки всё время разваливались. Образ «Porsche» — элегантные линии начисто изуродованы, а водительская сторона вмята в холодную сталь, — отпечатался на внутренней стороне век. Это было всё, что он мог видеть. И вместе с этим потянулись мысли — ужасные, скорбные мысли, которые он не мог остановить. Вдох. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. А что, если ему было страшно? Одна эта мысль причиняла физическую боль. Илья, который на льду ничего не боялся, который встречал каждый силовой приём с ухмылкой. Испугался ли он в тот единственный, разрушающий всё момент? Успел ли этот блестящий, доводящий до бешенства разум осознать, что вообще происходит? А если последним, что он услышал, был звук разбивающейся собственной машины? Молился ли он? В ту последнюю, неизбежную секунду, когда законы физики взяли верх, Илья — тот, кто хранил свою веру как тайну, — наверняка потянулся бы к ней. Несомненно, он вспомнил бы мать. Стало бы ему легче от мысли, что он снова её увидит? Или… он думал о Шейне? Болело ли у него за них так же, как у Шейна болит сейчас? А затем пришла самая худшая мысль — та, от которой дыхание сбилось в груди, даже несмотря на счёт: а что, если последнее, что он почувствовал, — было одиночество? Они десять лет были такими осторожными, такими искусными. Десять лет скрытых касаний и секретных кодов — любовь, построенная в тени, потому что свет казался слишком опасен. Десять лет — слишком гордые и слишком напуганные, чтобы открыться друг другу по-настоящему. Десять лет, за которые Илья нёс своё доброе, одинокое сердце в одиночестве, а Шейн — который знал, каково это, чувствовать себя пустым в переполненной комнате, — поклялся, что проживёт оставшуюся жизнь, делая всё, чтобы Илья больше никогда такого не чувствовал. Он что, не справился? Выдох. Раз. Два. Три. Четыре. Ему что, придётся жить в мире, где больше не существует Ильи Розанова? В мире, где нет того смеха — того особенного, раскатистого хохота, который звучал как победа? Ему придётся играть в хоккей на том же льду, где когда-то доминировал Илья; в лиге, которая продолжила бы идти дальше, пока собственная жизнь Шейна раскололась на До и После. Шейн тонул в горе, которое ещё не случилось. Прямо здесь, на заднем сиденье арендованной машины Хейдена, он оплакивал человека, который был ему ровней, его противоположностью, его домом. Но он оплакивал и себя — того Шейна Холландера, который был цельным на один краткий, сияющий миг и который теперь выйдет из строя — без возможности перезапуска системы. Шейн не мог дышать.

***

Эта двадцатиминутная поездка показалась ему целой вечностью — какой-то альтернативной жизнью, где худшее уже произошло и непрерывно прокручивалось в мучительной тишине тюремной камеры внутри его черепа. Жизнью, полностью состоящей из незнания — а не были ли их последние слова, которыми они обменялись, действительно последними. Машина ещё толком не остановилась, а Шейн уже выскочил — дверь захлопнулась, заглушив возглас Хейдена: «Шейн! Подожди!» Он пересёк парковку шагом, который ещё не стал бегом, но и не имел ничего общего с обычной ходьбой. Автоматические двери с шипением разъехались в стороны, выпуская поток воздуха, пропитанного промышленным очистителем и человеческим страхом. Приёмная была как кафедральный собор, полный самых страшных возможных исходов — слишком яркая, гудящая нарастающим ужасом. Сердце Шейна билось, как обезумевшая птица, застрявшая где-то в горле. Отчаяние горело холодным огнём в его венах, сужая внимание к одной-единственной точке. Он едва осознавал, что друзья идут за ним следом, в знакомом оборонительном построении, но для него они были лишь тенями на периферии зрения. Он рванул к стойке регистрации. Медсестра за ней подняла взгляд — её лицо было маской профессиональной невозмутимости. Шейн не стал тратить время на любезности. Он наклонился вперёд; его костяшки побелели от того, как сильно он сжал холодный пластик. — Илья Розанов. Я пришёл к нему. Где он? Голос был слишком жёстким, слишком требовательным — лишённым всей его обычной нервной вежливости. Он был готов драться. Спорить, умолять, задействовать все связи, кричать, если понадобится. Он не позволит никому помешать ему увидеться с Ильей. Погружённый в собственное паническое тоннельное зрение, он не заметил, как одновременно резко втянули воздух Хейден и Джей-Джей, стоящие прямо за его плечами. Пальцы медсестры застучали по клавиатуре. Она взглянула на экран, затем на него — и что-то в её поведении изменилось, смягчилось, будто она начала его узнавать. — Ваше имя, сэр? Была ли это обычная процедура или она просто предоставляла капитану «Монреаль Вояджерс» — который стоял здесь публично и был явно на грани слёз, отчаянно спрашивая о состоянии звёздного нападающего «Бостон Брюинз» — возможность деликатно подтвердить своё право и причину, по которой он пришёл. Шейну было, по большому счёту, всё равно. — Шейн Холландер. Она кивнула — маленький, почти незаметный жест подтверждения. — Мистер Холландер. Мы как раз собирались звонить по номеру, указанному в карте. Вы значитесь как основной контакт мистера Розанова на случай экстренной ситуации. На долю секунды паника отступила — её сменила волна ошеломляющего потрясения. Что? Илья указал его в качестве экстренного контакта. Его — Шейна. Не агента, не менеджера из структуры «Брюинз». Но его изумление тут же забылось после слов медсестры: — Его перевели из приёмного отделения в отдельную палату на ночь. Четвёртый этаж, палата 418. Состояние стабильное, он в сознании. Вы можете подняться. Облегчение было настолько резким, что закружилась голова. Железный обруч вокруг груди ослаб ровно настолько, чтобы он смог втянуть полный, дрожащий вдох. Он повёл себя к лифтам. Он вдавил кнопку четвёртого этажа с куда большим усилием, чем требовалось. Хейден и Джей-Джей последовали за ним, двигаясь на автомате, как товарищи по команде, идущие за капитаном в штрафной бокс после массовой заварухи. Двери закрылись, заключив их троих в напряжённый, гудящий куб. Зеркальная стена отражала выражения глубокого, всепоглощающего изумления, застывшего на лицах его друзей. Глаза Джей-Джея были широко раскрыты и метались от Шейна к Хейдену, у которого рот был чуть приоткрыт — шок быстро уступал место зарождающемуся, глубокому пониманию. Но даже сквозь растерянность и любопытство они стояли рядом — два молчаливых, сбитых с толку стражника, вокруг своего явно разбитого друга. Лифт звякнул. Двери разъехались, и Шейн рванул к палате 418, распахнув дверь без стука. И он был там — Илья. Полусидел на горе больнично-белых подушек — бледный, выжатый, но бесспорно живой. Левую руку от костяшек до локтя сковывал ярко-синий гипс, покоившийся на его животе. Впечатляющий фиолетово-жёлтый синяк красовался на правой скуле и виске — ярким, почти жестоким всплеском цвета на коже. По сути, ничего такого, с чем хоккеист не сталкивался бы раньше. У них обоих бывало и хуже. Шейн играл со сломанным ребром. Илья однажды поймал шайбу лицом — пришлось накладывать тридцать швов. А это? Гипс и синяк? В их мире это было всего лишь лёгкое неудобство, максимум пара игр в списке травмированных. Но Шейн так и не смог избавиться от удушающей паники в груди. Глаза его парня — те самые острые, изучающие, бесстыдно красивые глаза, которые следили за Шейном через тысячи точек вбрасывания, — сразу нашли его и засияли теплом, ощущавшимся как физическое прикосновение. — Солнышко, — выдохнул Илья. Ласковое прозвище прозвучало мягким, облегчённым выдохом. Его улыбка была усталой, но настоящей, собирая морщинки в уголках глаз. Шейн увидел эту улыбку. Увидел живого, дышащего Илью. И плотину, сдерживавшую последний час чистого, неразбавленного ужаса, полностью разнесло. — Ты тупой придурок, — рявкнул Шейн. Слова вырвались из саднящего горла, когда он рванул вглубь палаты. Улыбка Ильи дрогнула, сменившись нежной тревогой. — Холландер… — Нет! Я не хочу тебя слышать! Шейн был натянут до предела, искрил в стерильном пространстве. Он метался по тесной, лихорадочной траектории у изножья кровати, сжимая и разжимая свои кулаки. Весь его мир сузился до одного человека на койке — источника всего этого изощрённого, невыносимого ужаса. Тот факт, что у них были зрители, едва ли фиксировался — всё ощущалось как фоновый шум. — Безбашенный идиот! Сколько раз я говорил тебе продать эти чёртовы тачки? Зачем ты гоняешь, как бешеный, а? Тебе что, адреналина в хоккее мало? Ты смерти ищешь? В этом всё дело? — Родной, — снова попытался Илья; его голос был низким, успокаивающим рокотом. Он чуть пошевелился, поморщившись, и поднял здоровую руку с кровати в успокаивающем жесте. — Потому что именно так с тобой и случится, Розанов! — голос Шейна повысился и треснул под напором эмоций. Его трясло; дрожь поднималась откуда-то из глубины. — Ты умрёшь, если будешь водить, как маньяк! Ты вообще хоть раз задумывался, что будет со мной, если ты сдохнешь? — Золотце, — позвал Илья. Ласковое обращение прозвучало теперь с нажимом. Он протянул руку между ними, но Шейна уже затянуло в отбойное течение собственной паники — слишком далеко, чтобы ухватиться за спасительный круг. — Я бы сдох! — выкрикнул Шейн. — Вот что со мной будет, Илья! Я бы просто умер! Ты этого хочешь, да? Шейн кричал. Его лицо побледнело и блестело от холодного пота. Дыхание сбивалось на короткие, рваные вдохи, которых он даже не замечал. — Ты хоть секунду подумал об этом, прежде чем вылететь на дорогу и нестись, как ёбнутый псих? Нет! Не подумал! Ты эгоистичный кусок дерь… — Шейн! Голос Ильи был негромким, но резким и полоснул по истеричной тираде, как нож. Эта команда заставила Шейна резко затормозить. Он захлебнулся на слове — оно оборвалось в болезненном, сдавленном всхлипе. — Что? — выплюнул он в ответ с неприкрытым, опустошённым вызовом. Взгляд Ильи был прикован к нему — напряжённый и неотрывный, точно такой же, как во время буллитов. — Мне нужно, чтобы ты дышал. Слова прозвучали просто и ясно. И только тогда, когда приказ на мгновение заглушил визг в его голове, Шейн вдруг почувствовал своё тело. Мир поплыл по краям, размытый и накренившийся. Грудь будто зажало в гидравлическом прессе; каждый вдох был отчаянным, недостаточным глотком воздуха. Он задыхался. Дыхание сопровождалось тонким, высоким свистом. Шейн поднёс дрожащую руку к лицу и ощутил горячие, мокрые дорожки слёз на щеках. Он даже не заметил, что плачет. Он стоял там, совершенно беззащитный — эпицентр дрожащего шторма. Где-то на периферии сознания он смутно осознавал две фигуры в дверном проёме, но их присутствие было лишь призрачным образом, ничего не значащей тенью. Взгляд Ильи на долю секунды скользнул мимо него — выхватывая застывших Хейдена и Джей-Джея. Шейн уловил момент узнавания, лёгкое напряжение в линии рта. Но не было ни шока, ни паники из-за разоблачения. Если на то пошло, выражение Ильи стало почти вызывающим, беззвучным: «И чё?» — прежде чем его снова резко дёрнуло к Шейну, будто притянуло физически. Наличие зрителей больше не имело значения. Единственным, что имело значение в этой комнате, был человек, рассыпающийся у изножья его кровати. — Иди сюда, — сказал Илья. Его голос снова опустился в тот низкий, мягкий регистр, которым он пользовался только в темноте или в такие моменты. Он похлопал по месту на матрасе рядом со своим бедром здоровой рукой. Это было не предложение. Это была инструкция. Комбинация — объявлена. А Шейн был хорош в том, чтобы следовать таким командам. Особенно — если их отдавал Илья. Ноги, словно разнокалиберные ходули, понесли его вперёд. Он не столько сел, сколько рухнул на указанное место; матрас прогнулся под его весом. Вся ярость вышла из него разом, оставив пустую, дрожащую усталость. Он прижался к тёплому боку Ильи, осторожно, чтобы не задеть гипс, и опустил лоб на его здоровое плечо. Знакомый запах — больничное мыло поверх собственного аромата — стал якорем. Шейн крепко зажмурился, и новая, беззвучная волна слёз пропитала тонкий хлопок больничной рубашки. Здоровая рука Ильи сразу легла на его спину — тяжёлый, заземляющий вес ладони между лопатками Шейна. — Всё хорошо, — негромко сказал он. Его голос мягкой вибрацией отдавался у виска Шейна. Его английский смягчился, углы сгладились, грамматика упростилась до чего-то первичного. — Всё хорошо, солнышко. Я здесь. Я никуда не уйду. Не сегодня. Он начал водить по спине Шейна медленные, уверенные круги, сохраняя ровный и настойчивый ритм. — Дыши со мной, да? Вдох… и выдох. Вот так. Хорошо. Илья сделал демонстративно глубокий вдох; его грудь расширилась, прижавшись к боку Шейна, и он выдохнул длинной, контролируемой струёй. — Подстраивайся под меня. Вот. Хорошо. Шейн попытался. Дыхание сначала сбивалось, не слушалось, но постепенно, через боль, начало подстраиваться под ритм, который задавал Илья. Сдавливающая тяжесть в груди отпускала, миллиметр за миллиметром. — Видишь? — сказал Илья, и в его голосе появилась та самая заботливая насмешка, такая мягкая, что ощущалась почти как ласка. — Развёл тут драму. Большой канадский ребёнок. У меня на тренировках бывало и хуже. Шейн издал жалобный стон, уткнувшись лицом ему в плечо. Илья тихо фыркнул, его пальцы перебирали влажные от пота волосы на загривке Шейна. — Честно. Это вообще ерунда. Тачка, конечно… в хлам. Обидно. Красивая была. А я? Я крепкий. Ты же знаешь. — Он прижался губами к линии роста волос Шейна — так естественно и машинально, что у того снова перехватило дыхание. — Тебе от меня не избавиться, Холландер. Какая-то льдышка и железяка меня не прикончат. Я как противная сыпь. Живучий и приставучий. Из Шейна вырвался сдавленный звук — наполовину смешок, наполовину всхлип. Болью отдалось где-то внутри. И стало легче. — Вот, — удовлетворённо пробормотал Илья. — Это куда лучше, чем крик. Он продолжал водить ладонью по спине Шейна, его объятие было уверенным, почти собственническим. — Не расходуй зря свой лучший боевой вопль. Прибереги его на случай, когда они попытаются впихнуть в меня больничную еду. Устроим им совместный бунт, да? Шейн слабо кивнул, уткнувшись ему в плечо. Последние остатки адреналина вытекали из него, оставляя обессиленным. В тишине он чувствовал ровный, сильный стук сердца Ильи рядом со своим. Живой. Здесь. Его. Мир, который сжался до точки чистого ужаса, начал медленно расширяться вновь — сначала от ощущения руки Ильи на его спине, затем до звука его голоса, затем до реальности его крепкого, дышащего тела. И только когда его собственное дыхание наконец выровнялось, когда сдавленность в груди превратилась в тупую боль вместо тисков, Шейн осознал новую тишину в палате — ту, что была вызвана не просто отсутствием его паники. Он приподнял голову с плеча Ильи — глаза были опухшими и саднили — и моргнул, оглядываясь. Дверной проём был пуст. Хейден и Джей-Джей ушли. Дверь была почти полностью прикрыта, оставив видимой лишь узкую полоску яркого коридора. Жар накрыл Шейна по-новой — но уже совсем другой, смущающий. — Они… ушли. — М-мм, — промычал Илья, не прекращая выводить на его спине медленные круги. В его голосе не было ни капли удивления. — Твои друзья сообразительные. Для канадцев. Увидели большое эмоциональное шоу и сразу поняли — пора делать ноги. Дали приватность безумному мужику, который психует из-за пустяковой царапины своего бойфренда. — Джей-Джей франко-канадец, — тихо поправил Шейн; привычка сработала на автомате, когда паника начала отпускать. Уголок губ Ильи дёрнулся. — Ещё хуже. Эта знакомая, нелепая перепалка — как про канадский путин, про музыку, про лучший город лиги, — была спасательным кругом, брошенным с берега. Шейн за него ухватился, и из груди вырвался влажный, дрожащий выдох, почти смешок: — Ты невыносим. — Но тебе же нравится, — сказал Илья, и его голос опустился в тот самый низкий, уверенный регистр, от которого у Шейна каждый раз подгибались колени. Большой палец Ильи медленно поглаживал загривок Шейна. — А теперь расскажи, что произошло в твоей голове. С самого начала. — Я не знаю, смогу ли, — начал Шейн; слова ощущались слишком громоздкими. Он уткнулся лицом между плечом и шеей Ильи, заземляясь в его живом, надёжном теле. — Это было как… пол исчез под ногами. В одну секунду я думал, каким фильмом тебя сегодня помучить, а в следующую… Он сделал прерывистый вдох. — У Лафлёра был в руках телефон. Он сказал твоё имя. А потом… «намотал свой Porsche на фонарный столб». И я просто… Мой мозг отключился. Всё стало ужасно громким — и тут же провалилось в тишину. Перед глазами стояла только эта картинка. Машина была такой… раздавленной. А потом сказали, что тебя увезли в Массачусетскую больницу. Состояние неизвестно. Ладонь Ильи крепче прижалась к его спине — молчаливый якорь. — Я не мог собрать мысли в одну линию. Они были просто… острыми, жуткими обломками. Я всё время думал: а если тебе было больно, а меня не было рядом? А вдруг последнее, что ты почувствовал, — что ты снова один? После всего, что пережил. Его голос сорвался. — А потом я начал думать о коттедже. О том, что наконец-то ты мой — по-настоящему мой, — и что это ощущалось так, будто мы только… начали. И я был так зол. На тебя — за то, что ты сел в эту дурацкую машину. На себя — за все годы, которые мы просрали, потому что были слишком напуганы, чтобы просто… быть собой. А потом я… я начал тебя оплакивать. Я уже планировал, что скажу на твоих поминках. Думал о том, как мне придётся навсегда вывести твой номер из обращения у себя в сердце и продолжать играть в хоккей в мире, где тебя больше нет. Пальцы Ильи на мгновение замерли у него на спине, потом снова задвигались — ещё мягче. — У меня были бы шикарные похороны. Море цветов. Все грустные. Красивые хоккеисты рыдают — глаз не оторвать. — Это не смешно, — прошептал Шейн, но уголок его губ предательски дёрнулся. — Вообще-то смешно, — упрямо возразил Илья, но его губы изогнулись в улыбке. — Мой храбрый капитан. Ты ведёшь за собой всю команду, ставишь репортёров на место, дерёшься на льду с мужиками крупнее тебя. Но стоит появиться одной мелкой новости в телефоне, и ты… — Он неопределённо указал подбородком на Шейна. — Вот такой. Это так мило. Шейн совершенно точно знал, что в какой-то момент его парень захочет поговорить о масштабе этой реакции. Илья, который замечает всё, обязательно захочет разобрать по косточкам этот эмоциональный коллапс Шейна, и как это влияет на его ментальное состояние. Этот разговор состоится позже — когда они оба придут в себя и страх окончательно покинет тело Шейна. Но сейчас Илья делал то, что умел лучше всего: успокаивал и отвлекал своего бойфренда, возвращая их на знакомую территорию с помощью поддёвок и нежных прикосновений. И Шейн, совершенно беспомощный перед силой его притяжения, любил Илью за это ещё сильнее. Его губы дёрнула нарочитая, медленная ухмылка. Шейн чуть повернул голову, чтобы поймать взгляд Ильи. — Ты сейчас назвал меня храбрым? — спросил он, и в его голосе снова проскользнула обычная насмешливая интонация. Илья смотрел на него прямо — спокойно и уверенно, не поддаваясь этой ухмылке. — Разве ты не храбрый, Шейн Холландер? «Да», — подумал Шейн, ощущая, как уверенность оседает глубоко в костях. — «Должно быть, так и есть. Чтобы так сильно тебя любить и при этом оставаться в живых — нужна смелость, о которой я и не подозревал.» — Да, — сказал он, и его ухмылка смягчилась, стала более искренней — он знал, что его парень всё равно видит его насквозь. — Наверное, да. Раз уж добровольно терплю тебя без наркоза. Илья попытался скрестить руки на груди, вспомнил про гипс и вместо этого сложил губы уточкой, изображая обиженку. — Ты не можешь быть со мной злым. Я ранен. Смотри. — Он жалобно пошевелил загипсованной рукой, потом уронил её обратно себе на живот с драматичным вздохом. — Беспомощный инвалид. Ты должен быть со мной добрым. Принеси мне виноград. Скажи, что я лапочка. Шейн не смог сдержать смешок — он сам собой вырвался наружу. После всех этих часов напряжения это ощущение было странным и прекрасным. — Ты самый небеспомощный человек из всех, кого я знаю. Ты бы сейчас, наверное, мог подраться с медведем и победить — да ещё и одной рукой. — Это правда, — великодушно согласился Илья, и надутые губы расплылись в самодовольной ухмылке. — Но всё равно. Мне положено сочувствие. И виноград. Фиолетовый, а не зелёный. Зелёный кислый. Как твой характер иногда. — Мой характер не кислый, — фыркнул Шейн, но сам уже потянулся за пластиковым стаканом с водой на прикроватной тумбочке и поднёс трубочку к губам Ильи. — Вот. Виноград опасен — есть риск подавиться. Так что довольствуйся больничной водой. Илья сделал глоток, не отрывая взгляда от Шейна. — Видишь? Ты милый. Глубоко внутри, под всеми этими криками, паникой и развязанными шнурками. Шейн поставил стакан на место и посмотрел вниз. Его взгляд упал на кроссовки. Белоснежные шнурки всё ещё были раскинуты по стерильному полу — как прямое, почти издевательское напоминание о его недавнем срыве. Мгновенное, инстинктивное ощущение неправильности, которое они вызывали, казалось почти комичным после всего остального. Он уставился на них так, будто именно они были первопричиной всех его проблем. — Ну вот зачем ты это сказал? Теперь они меня бесят. Сильно. — Так завяжи. — Не хочу двигаться, — пробормотал Шейн, зарываясь лицом обратно в здоровое плечо Ильи. Мысль о том, что придётся прервать этот спокойный, новый контакт ради каких-то шнурков, казалась невыносимой. — Ты нелепый, — Илья театрально вздохнул, с подчеркнутой нежностью. — Ничего. Иди, давай ногу сюда. — Он махнул рукой в гипсе. — Я тебе завяжу. Шейн уставился на него. — У тебя одна рабочая рука. И она сейчас держит меня. — И? — Илья пожал здоровым плечом, слегка качнув Шейна. — Я справлюсь, я очень талантлив. — В его глазах вспыхнул знакомый, лукавый огонёк. — Ты знаешь. Для части моих талантов нужна только одна рука. Для остальных — я вообще обхожусь без рук. Шейн почувствовал, как по его шее пополз жар, к панике не имевший никакого отношения. Он поспешно опустил голову, пытаясь это скрыть. — Талант не пропьёшь. Шейн покачал головой и перевёл взгляд со злосчастных шнурков на серьёзное, чуть насмешливое лицо Ильи — на синяк, на гипс и на всю эту упрямую, до невозможности Илюшность. Любовь, которая наполняла его грудь, была такой огромной, что казалось — ещё чуть-чуть и сломает ему рёбра. С тихим стоном он наклонился, игнорируя протест затёкших мышц, и быстро завязал свои шнурки идеальными, симметричными двойными узлами. Мгновенное, почти терапевтическое ощущение порядка оказалось неожиданно сильным и глубоким. Он выпрямился и тут же прислонился всем весом обратно к тёплому, крепкому телу рядом с собой. — Всё. Кризис устранён. Илья удовлетворённо промычал, его здоровая рука крепче обняла Шейна — одобряюще. — Видишь? Ты не нуждаешься во мне во всём. Самостоятельный мужчина. — Он мягко поцеловал Шейна в висок. — Но приятно, что ты всё равно хочешь, чтобы я был рядом. Шейн замер. Слова звучали привычным подтруниванием, но под ними слышался едва заметный оттенок — самообесценивание, которым Илья прикрывался, будто щитом, маскируя настоящую неуверенность под шутку. Это была почти сухая констатация факта, и всё же в том, как он это сказал, проскальзывал тихий, тщательно спрятанный страх. «Ты не нуждаешься во мне во всём». Шейн приподнял голову, чуть отстранился — ровно настолько, чтобы посмотреть Илье прямо в глаза. Ему нужно было, чтобы тот это увидел и понял: сейчас это не часть их обычного стёба. Он обхватил ладонью здоровую, не тронутую синяками щёку Ильи и мягко погладил большим пальцем по щетине. — Но я правда нуждаюсь в тебе, — сказал Шейн тихо и абсолютно серьёзно, словно в этих словах спрессовались весь пережитый за день ужас и вся его любовь. — Одна мысль о том, что я могу тебя потерять… и я просто выключился. Мир остановился. Ты был единственным, кто мог снова его запустить. Ты — единственный, кто вообще имеет значение. Я не могу существовать в мире, где тебя нет. И не хочу. Я люблю тебя. Игривое выражение лица Ильи исчезло, и на его лице появился тот беззащитный, нежный взгляд, который он берег только для Шейна — чистый, ничем не прикрытый. Его улыбка уже не была ни самодовольной, ни нахальной; она стала широкой, настоящей, ослепительно открытой и преображала его израненное лицо. Он прижался долгим, уверенным поцелуем к ладони Шейна, не отрывая взгляда от его глаз. — Я знаю, солнышко, — прошептал он, и это русское ласковое обращение было пропитано эмоциями. — Я тоже тебя люблю. Это была тихая клятва, произнесённая в стерильном свете больничной палаты. Они не отрывали взгляд друг от друга, и Шейн почувствовал, как воздух изменился — внезапный, осязаемый разряд. Поддразнивающее напряжение исчезло, уступив место чему-то куда более глубокому. Взгляд Ильи стал темнее — всепоглощающим колодцем, срывающим с Шейна последние защитные слои, и наполнил его жаром, не имевшим ничего общего с паникой, а связанным с накопившейся за несколько недель потребностью. В тот момент они больше не заботились о том, кто может их увидеть и кто может войти в палату: последняя ниточка осторожности оборвалась. Шейн наклонился вперёд, и Илья встретил его на полпути — не с нежной податливостью, а резким, жадным рывком к себе. Поцелуй не был мягким. Это было отчаянное, резкое прижатие губ, в котором слышался сдерживаемый часами страх. Весь ужас, который Шейн проглотил в машине, головокружительные образы похорон, которые он уже начал планировать, — всё это выплеснулось прямо в Илью. И Илья ответил тем же: безмерным облегчением от того, что Шейн здесь, целый и рядом с ним, после стерильного, одинокого ожидания. В этом поцелуе не было ничего нежного. Только зубы, общие, рваные вдохи — яростное притязание, далёкое от собственничества, — лишь подтверждение: Ты здесь. Я здесь. Мы живы. Ладонь Шейна соскользнула со щеки Ильи и зарылась в волосах на затылке, крепко удерживая его, словно одной лишь силой воли он мог сплавить их воедино. Здоровая рука Ильи обвилась вокруг спины Шейна железной хваткой, притягивая его ближе, пока Шейн не оказался наполовину распластан у него на груди, совершенно забыв о гипсе и проводах. Всё было беспорядочно, несимметрично, подпитано остатками адреналина и любовью такой огромной, что ей просто некуда было деться, кроме как вылиться в этот неистовый, жадный контакт. Этот поцелуй был ровно настолько же страстным и необузданным, как и они сами. На вкус — соль, отчаяние и яростная, неугасающая надежда. Это было даже не прикосновение губ — скорее клятва, выбитая на коже: Никогда больше. Никогда не смей меня оставлять. Когда они наконец смогли разорвать поцелуй, судорожно хватая воздух и упершись лбами друг в друга, нежность вернулась — не как замена страсти, а как её основа. Буря утихла, оставив под собой тихую, прочную землю. Шейн прерывисто выдохнул прямо в губы Ильи: — Если ты когда-нибудь ещё раз так меня напугаешь, Илья Розанов… — прошептал Шейн; слова звучали как клятва, вырванная из глубины души. — Я сам тебя убью. — Окей, — прохрипел Илья, его голос был хриплым от тех же пережитых эмоций. — По рукам. Можешь считать это своей привилегией. — Он потёрся носом о нос Шейна. — Но тебе придётся встать в очередь после моей страховой. Они тоже очень злы на меня. — С чего бы? Даже не представляю, — пробурчал Шейн, но напряжение начало спадать с его плеч. — Пусть списывают её в тотал. Хватит с тебя «Porsche». — Мм… может, взять минивэн, — задумчиво произнёс Илья. — Очень безопасный. Очень вместительный. Шейн фыркнул. — Ты. В минивэне. Я бы заплатил, чтобы это увидеть. Здоровая рука Ильи соскользнула со спины Шейна на его бедро, большой палец лениво и преднамеренно описал круг чуть выше линии пояса джинсов. Его голос опустился в низкое, соблазнительное мурлыканье. — В минивэне много места. Для… всякого. Очень удобные сиденья. Шейн замер, затем выдавил из себя сдавленный звук — наполовину смешок, наполовину неверие. Он отстранился ровно настолько, чтобы уставиться на Илью. — Ты когда-нибудь не возбуждён? Улыбка Ильи была откровенным, беззастенчивым бесстыдством. — Невозможно, — просто констатировал он. — Когда ты вот здесь? Так на меня смотришь? С таким вот лицом… — Он неопределённо указал на явно покрасневшее, заплаканное лицо Шейна. — Это очень сексуально. Мой предсмертный экспириенс вывел тебя на эмоции. Мне нравится. Ты очень красивый, когда весь в слезах. Красный и… надутый… «Опухший», — мысленно поправил Шейн, чувствуя, как жар заливает ему шею и щёки. Он опустил голову, и его протест прозвучал глухо, уткнувшись в ключицу Ильи. — Мы не можем… у тебя сломана рука. И, наверное, сотрясение. Ничего не будет ближайшее время. Пока ты не поправишься. Он почувствовал у щеки глухую вибрацию смешка Ильи. — Значит, ты будешь моей медсестричкой, Холландер? Да? — прошептал Илья ему на ухо; шёпот был дразнящим и почти мечтательным. — Принесёшь таблеточки? Будешь взбивать мне подушки? Устроишь мне ванну с губкой? Шейн простонал — протяжно и громко — и зарыл пылающее лицо глубже во впадинку у шеи Ильи. — Ты невыносим, — пробормотал он, без единого грамма раздражения. Илья просто рассмеялся — смех был тёплым и глубоким, — и крепче прижал его к себе. — Ты меня любишь. — Люблю, — вылетело у Шейна мгновенно; автоматическая реакция, не оставлявшая места сомнениям. Его наполнило знакомое тепло — не только от самих слов, но и от абсолютной, непоколебимой уверенности в тоне Ильи. Он не спрашивал. Он утверждал. В этом не было никакой неуверенности, никакой скрытой просьбы о подтверждении. Илья знал с той же уверенностью, с какой знал свой собственный бросок, — что Шейн его любит. Это осознание того, как далеко они продвинулись, поразило Шейна с тихой силой. От восемнадцатилетних, которые едва могли взглянуть друг на друга, не спровоцировав драку, которые были вынуждены прятать каждый взгляд, каждое прикосновение за стеной притворного соперничества… до этого момента. До того, что Илья может уверенно признать любовь Шейна как простую истину — в больничной палате, с синяками на лице и сломанной рукой. Да. Они прошли очень долгий путь. Шейн снова устроился рядом с Ильёй — потребность в физическом контакте перевесила всё остальное. Он был измотан, опустошён, но мир снова встал на место. У него был побитый, нелепый, ненасытный, но живой парень, о котором теперь нужно было позаботиться, и двое друзей, где-то за дверью, готовых устроить допрос. Но сейчас, в этой тихой палате, когда здоровая рука Ильи притягивает его ближе, а его тихий смех ровным ритмом отдаётся рядом, этого было достаточно. Это было всем.

***

— Меня вывернет. Я реально сейчас блевану. Я посмотрел. Зачем я вообще посмотрел? Джей-Джей тяжело привалился к ослепительно белой стене больничного коридора, драматично закрыв глаза ладонью, будто пытался выскрести увиденное из головы. — Они целовались. Прям… с языком. Хейс. С языком. Илья Розанов. И наш капитан. У меня мозг взорвётся. Хейден, застывший рядом как вкопанный, даже не повернулся. Он уставился прямо перед собой — на плакат по пожарной безопасности на противоположной стене, со взглядом человека, который мыслями был за тысячу километров отсюда и чувствовал себя оторванным от реальности. — Я говорил тебе не смотреть, — сказал он безжизненным голосом. — А ты полез подглядывать в щёлку. Сам напросился. — Любопытство сгубило кошку, чувак! И меня сейчас тоже убивает! — прошипел Джей-Джей, опуская руку и сверля Хейдена взглядом. — Ты хочешь сказать, тебя это вообще ни капельки не травмировало? После всего? Криков? Слёз? И… контакта в экстренных ситуациях? А потом ещё и этого… месива изо ртов? — Я обрабатываю, — отозвался Хейден, что, конечно, было враньём. Чёрта с два он что-то там обрабатывал. Обработка подразумевает, что мозг подключён, а у Хейдена в голове был синий экран. Где-то между тем, как Шейн перечислял водительские грехи Розанова как личное предательство, и тем моментом, когда Илья Розанов выдохнул «солнышко» (или что за пиздец он там выдал?) таким мягким голосом, что у Хейдена аж зубы свело. Дело было не в том, что Шейн встречается с парнем. Да, пожалуйста. Такая же неожиданность, как щелчок от синей линии по воротам. В хоккейных раздевалках не принято париться по таким поводам. По крайней мере, не в его смену. Дело в том, с кем именно он встречается. С Ильёй выкуси-блять Розановым. С самодовольно ухмыляющимся обладателем грязного языка и эго размером с грёбаную Россию. С занозой в их коллективной заднице почти десять лет подряд. С мужиком, который с особым удовольствием ставил заслоны Хейдену и подъёбывал Шейна с какой-то изуверской, личной изобретательностью, из-за которой не раз вспыхивали драки прямо на льду. С парнем с дурацкой причёской, охуенно техничными руками и постоянным выражением лица: «я выиграл пари, о котором ты даже не знал». И вот этот Илья Розанов записал Шейна как… свой тайный экстренный контакт. То есть он… его парень? Любовник? Человек, превративший Шейна Холландера — Капитана «Хладнокровие», Мистера «Всё-под-контролем» — в рыдающую, помешанную-на-шнурках паникующую развалину. Ничего не компилировалось. Все расчёты были неправильными. Хейден был убеждён, что сейчас из-за какой-нибудь тележки с медсестринскими расходниками выскочит съёмочная группа: «Улыбнись, ты в Punk’d!» Он бы заржал, смеялся бы до слёз. Боже, пожалуйста, пусть это будет розыгрыш. — Всё это как-то бессмысленно, — пробормотал он вслух, наконец отрывая взгляд от плаката по пожарной безопасности. — Какая именно часть? — уточнил Джей-Джей, начиная загибать пальцы. — Тайные отношения? То, что их десятилетнее соперничество — лютый пиздёж? Или что у Шейна есть русское ласковое прозвище? Или что Розанов смотрел на него, будто Шейн — его грёбаный центр вселенной и при этом выглядел так, словно хотел его слопать? Выбирай, Хейс, каждый пункт на вес золота. — Всё, — сказал Хейден, устало проведя ладонью по лицу. — Он его ненавидит. Шейн его ненавидит. Мы годами слушали, как он хуесосит Розанова. Про его заносчивость, выпендрёж, весь этот… Он осёкся, когда воспоминания вдруг окрасили прошлое в новый, отвратительный оттенок. Шейн часами маниакально анализировал игры Розанова. Перед матчами с Бостоном он становился странно тихим и напряжённым. И «частные встречи» после их стычек на льду. О господи. Эти стычки. Зарубы. Хейдена накрыла новая волна тошноты. Это что… было прелюдией? — О нет, — простонал он и откинул голову назад. С глухим стуком ударился затылком о стену. — Что? Что ещё?! — тут же напрягся Джей-Джей. — Та драка в пятнадцатом. Плей-офф. Когда Шейн сломал ему нос, а Розанов схлопотал дисциплинарное удаление до конца игры. Глаза Джей-Джея распахнулись в жутком прозрении. — Ты же не думаешь… — Я уже не знаю, что думать, — произнёс Хейден пустым голосом. — Я знаю только одно: рано или поздно нам придётся вернуться туда. Нам придётся смотреть нашему капитану в глаза. И мы должны будем посмотреть в глаза Розанову. И сделать вид, что всё это… нормально. Они постояли в тишине ещё мгновение — два столпа прихуевшей мужественности в нежно-пастельном больничном коридоре. — Как думаешь, — шёпотом спросил Джей-Джей, — у них есть что-то вроде… пари? Ну, когда они выходят на лёд друг против друга? Победа — это типа… кинковая тема? — Джей-Джей, клянусь богом, если ты сейчас не заткнёшься, я сам попрошу положить меня в эту больницу, — сказал Хейден, зажмурив глаза. Но, к сожалению, картинка уже впечаталась в мозг: Шейн, оседлавший Розанова прямо на льду, не наносил ударов, а просто… сидел. И смотрел. Его передёрнуло. Глубокая, пробирающая до костей дрожь чистейшего экзистенциального ужаса. Да. Этого они уже никогда не развидят. Хейдену очень хотелось, чтобы кто-нибудь швырнул его в ближайшее ледяное озеро. А потом с каменным лицом сказал, что всё это — одна большая, изощрённая шутка. Или просто дал ему там замёрзнуть к чертям. Рядом Джей-Джей внезапно умолк, лицо у него побледнело. Он всё ещё пытался переварить один-единственный факт, переворачивающий картину мира: он только что видел, как его любимый, добрейший души капитан — парень, который помнил имена всех их детей и следил, чтобы новички чувствовали себя своими, — целовал Илью ёб-твою-мать Розанова. В больничной палате. По собственной воле. Со страстью. Это был, решил Хейден, самый охреневший день в его профессиональной карьере. А ему, между прочим, однажды пришлось доигрывать период с дохлой птицей, застрявшей в маске. Джей-Джей оттолкнулся от стены, жёстко потерев ладонью лицо. — Ладно, — сказал он, голос всё ещё слегка дрожал, но стал увереннее. — Что ж. Значит, эта… фигня. Эта… большая, странная, запутанная фигня сейчас реально происходит. Хейден только угукнул, сжав челюсть, не доверяя себе попытку сформулировать связное предложение, которое бы не сводилось к «вот же ж ёбаный пиздец». — И что нам теперь делать? — спросил Джей-Джей, нервно косясь на почти закрытую дверь. Он вспомнил сорванный, надломленный звук голоса Шейна. Вспомнил, как Розанов — Илья — теперь ему, видимо, придётся думать о нём как об Илье (Хейдена сейчас вывернет) — смотрел на Шейна так, будто тот был единственной твёрдой точкой в переворачивающемся мире. И несмотря на вселенскую странность происходящего, несмотря на весь этот драматизм и сильнейший психологический террор, ответ был до смешного прост. Точно такой же, каким он был ещё там, в здании арены, когда сломленный Шейн буквально умолял их о помощи. — Мы остаёмся здесь, — сказал Хейден низким, решительным тоном. Он расправил плечи и встал перед дверью, превратившись почти в двухметровую стену из накачанных мышц. — Мы даём им время. И мы не впустим туда никого, кому незачем там быть. Медсестры — пожалуйста. Врачи — само собой. Все остальные? — Он помотал головой. — Сначала им придётся пройти через нас. Джей-Джей кивнул, и на его лице отразилась жёсткая решимость. Он занял позицию по другую сторону двери, зеркально копируя стойку Хейдена. Смятение и шок всё ещё бурлили под поверхностью, но их перекрывал более глубокий, базовый инстинкт: защищать своего капитана. Защищать своего товарища — даже если этот товарищ прямо сейчас сосётся со своим публичным Врагом Номер Один. Они никуда не собирались уходить. Их протесты и драматичные комментарии были шумом. А стоять на страже, давать тем двоим внутри тишину и личное пространство, которые им так явно были нужны, — это было их делом. Это была преданность. Так они и стояли. Два растерянных, слегка травмированных хоккеиста, охраняющие дверь, защищающие здоровенный секрет — и хрупкий, драгоценный мир, который прямо сейчас разворачивался по ту сторону этой двери. — Хейс, Хейс. — Острый локоть Джей-Джея врезался ему в рёбра. — Чего? — проворчал Хейден, даже не открывая глаз. Он изо всех сил пытался медитировать на плакат с правилами пожарной безопасности. «Остановись, упади и ползи» — сейчас казались очень годными жизненными советами. — Я снова посмотрел. Глаза Хейдена распахнулись. — Зачем? Зачем ты вообще это сделал? — Не знаю! Это как наблюдать за автокатастрофой! — прошипел Джей-Джей, и в его голосе смешались ужас и какое-то восторженное любопытство. Он прижался глазом к узкой щели, где дверь не закрылась до конца. — Боже мой, Хейден. Они снова целуются. Только теперь… по-другому. В этом меньше «мы чуть не умерли» и больше… ну, не знаю, типа «привет». Но это всё равно дохрена. Хейден снова крепко зажмурился, вжимая затылок в холодную, безжалостную больничную стену. Он отчаянно умолял вселенную, чтобы мир снова обрёл смысл. Чтобы из-за угла выскочил Эштон Кутчер, таща за собой съёмочную группу и угарал над эпичным десятилетним пранком. «Пожалуйста», — подумал он, и эта мольба была почти осязаемой. — «Сейчас идеальный момент, чтобы выкатить камеры. Прямо сейчас. В любую секунду. Или… ну… пусть хотя бы метеорит мне на голову упадёт. Меня устроит любой вариант. Я не привередливый». — Они перестали, — тихо доложил Джей-Джей. — Теперь они просто… смотрят друг на друга. И от этого почему-то ещё хуже. Хейден даже не стал спрашивать, как взгляд может быть хуже, чем поцелуй. Хейден просто поверил. Он был готов поверить во всё в этом новом, жутком, вывернутом наизнанку мирке, где Илья Розанов вдруг оказался персональным Русским для эмоциональной поддержки Шейна Холландера. Он сполз чуть ниже по стене. Накрахмаленная ткань его поло заскребла по дешёвой краске. И тут одна ужасная мысль прорезала туман его шока: Джеки просто охуеет от счастья. Его жена — с её пугающе точной интуицией и искренней любовью к тому, что она называла «высококачественной драмой», — будет визжать от восторга. Она, скорее всего, тут же выхватит телефон и начнёт накидывать сценарий. Она задаст миллион вопросов, на которые у него не будет ответов: «Как давно? У них всё серьезно? Ты видел кольца?» Он уже видел её «я-же-говорила» ухмылку. Господи, он надеялся, что там не будет никаких колец. Хейден, в отличие от неё, был почти уверен, что умирает. Именно так. Это было то самое событие, которое его наконец доконает. Не слэпшот под сотню миль в час прямо в горло. Не разрыв колена, ставящий крест на карьере. Нет. Его прикончит чистейший, беспрецедентный психический урон от того, что он стал свидетелем, как Илья «The Царь» Розанов вёл себя… мягко и нежно с его лучшим другом. Именно из-за этого дети Хейдена станут сиротами. Образ Розанова, нежно гладящего Шейна по волосам, пока тот рыдает, уткнувшись в его больничную рубашку, будет высечен на его надгробии. «Что за мир», — мрачно подумал он. Что за богом забытый, необъяснимый мир. Рядом с ним Джей-Джей протяжно и прерывисто вздохнул. — Итак, — прошептал он. — Надеюсь, мы… никогда больше не будем обсуждать предматчевые ритуалы Шейна, да? Потому что я начинаю подозревать, что его «особая визуализация» перед играми с Бостоном была не совсем про то, как надрать задницы их защите. Хейден лишь застонал — низкий, мучительный звук вырвался из самой глубины души. Ему отчаянно хотелось, чтобы Джей-Джей уже просто заткнулся и перестал рисовать у него в голове эти картинки. Они были в полнейшей жопе.