Край земли

Ты целуешь меня, как если бы это была твоя работа,

Так нежно и бережно, зубами перед языком. (Хочу быть твоим)

Не так, как это делают романтики,

А с изяществом отдела кадров при диспуте на рабочем месте

Mine / Yours — Wilbur Soot

Видишь ли, вся эта жизнь — манифест неудач, бессмысленных переездов с места на место, творчества и тоски — ты знаешь, что она существует, потому что в тебе ее полно, так много, как ни в ком другом. Твое творчество, пожалуй, начинается с первой детской аппликации в три года — и приводит к тому, где ты находишься сейчас — у края Брайтонского пирса на Гранд-Джанкшен-роуд, с телефоном и бутылкой в руках. Вокруг тебя разворачивается зима, снег сыпется с неба белой перьевой накипью прямо на плечи и волосы и теряется в них. Многие вещи меняются с возрастом — ты прошлый осудил бы себя нынешнего, но вы разные и вы один и тот же человек, (однако) у него есть все, чего нет у тебя — жизнь без вредных привычек, сладкая вата из парка аттракционов, отец, рождественское предвкушение и желание навсегда спрятаться в маминых руках, имя — его звали Кавех, но как зовут тебя? В Ла-Манше плещется ледяная вода и ее брызги почти достигают свешенных вниз ног. Все начинается именно с них — ты отрезаешь ноги, потому что идти вперед больше нет сил, дело не в том, что ты оступаешься о кочку, а в том, что ты проваливаешься в яму — отца закапывают в похожую прямо на твоих глазах. После на отсечение идут руки — ты берешь карандаш снова и снова прежде чем понять, что эта часть твоей жизни поражена гангреной — мама мечтала, чтобы ты стал архитектором — прямо как она, но не учла, что в тебе от нее гораздо меньше, чем она хотела бы. Иногда ты думаешь о том, что архитектура — единственное, в чем ты преуспел, но после вспоминаешь Сантьяго Калатрава, Кевина Роча и твою сокурсницу с университета. Есть ли смысл заниматься тем, в чем ты никогда не станешь лучшим? Ты ломаешь себе грудину, когда ссоришься с последним человеком, заставляющим тебя жить. Это спонтанно и глупо, от этой ссоры пахнет этанолом, принтерными чернилами и очень явственно — желчью, еще позднее — упущенной возможностью. Никто не говорит тебе, что вы будете вечно, но ты веришь в это с самого начала наивно и глупо, потому что все они говорят тебе — погоди, очнись, посмотри — это любовь. Жизнь кажется тебе короткой — после — перетянуто длинной, беспричинной и иногда пьяной. В Брайтоне минус десять — твой телефон давно сел и его аккумулятор перестал греть руки — ты сидишь здесь один и сморишь на пролив — чайки парят над головой, поймав крыльями холодный воздушный поток. Нужно было остаться сегодня дома. Из тебя не выходит ни верный сын, ни талантливый творец, ни понимающий возлюбленный — иногда тебе кажется — все, что было в тебе хорошего вытекло через пробоину в теле давным-давно. Итак, у тебя остается голова — и она, откровенно говоря, полна всякого рода дерьма — от таргетированной рекламы до мыслей о больших ядерных бомбах. Хайтам подсаживается часом позже рядом — доски скрипят под ним, когда он, сбрасывая с шеи вязаную удавку, падает на край пирса и стряхивает с тебя снег. Ты не знаешь, что он тут делает — вы не виделись около года и стали друг другу до тошноты незнакомы. Вот он — прохожий непонятный человек с голосом, лицом и сердцем кого-то, кого ты целовал украдкой, будучи прежней версией себя. И может быть тогда — днем, месяцем, годом или тобой ранее — он мог бы спросить: — Чего ты хочешь? И ты мог бы ответить: — Я хочу уехать куда-нибудь далеко. (К морю у Лендс-Энда). Но сейчас ты молчишь.